II

Лунный свет пробивался сквозь трещины в своде палатки целителей Грозового племени, окрашивая пучки сухих трав в серебро. Мята, серый кот с шерстью, едва тронутой сединой, правда больше от стресса, чем от старости, ворчал, разминая лапой комок паутины. Его единственный зеленый глаз, привыкший к полумраку, заметил движение у входа. Сумеречница замерла на пороге, её угольно-чёрная шёрстка сливалась с ночью, лишь белый кончик хвоста дрожал, как опавший лист. — Ты опять забыла, как ступать бесшумно? — проворчал Мята, не отрываясь от работы. — Или решила, что старику пора сердце потрепать? Кошка сделала шаг вперёд, и свет луны упал на её мордочку. В синих глазах, обычно таких решительных, плескалось сомнение. — Мне нужно поговорить, — прошептала она. Мята замолчал. Он знал. Знал с того дня, как учуял запах Огнепята, воина племени Теней, на её шерсти. Знавал он и этот взгляд — тот, что разрывает душу между долгом и сердцем. — Говори, — бросил он, отодвигая паутину. — Только не ной, если совет мой не понравится. Сумеречница втянула воздух, словно перед прыжком через пропасть: — Я ухожу, Мята. К Огнепяту... В Племя Теней. Тишина повисла гуще дыма от сгоревшего сушняка. Мята медленно поднял взгляд. Где-то в глубине, под слоями ворчливости, когти сжали ему горло. — Так, — процедил он. — Значит, травы и звёзды — ерунда, а вонючий воин племени теней — судьба? — Его голос дрогнул, и он тут же зашипел, махнув лапой: — Ладно! Беги к своему воителю. Только не приходи потом плакаться, когда поймёшь, что жизнь целителя всё же слаще, чем таскать с соседями дичь! Сумеречница опустила голову. Капля упала на мох под её лапами. — Прости, — прошептала она. — Ты... ты был прав тогда. Но я не хотела этого пути. Ты научил меня слышать шепот Звёздного племени в шорохе листьев. Видеть их свет в каплях росы. Это... это я запомню. Мята отвернулся, яростно скребя когтями кору. Перед глазами встал тот день, когда предводитель привёл её к нему. "Она не спит по ночам — ходит смотреть на звезды", — говорил тогда Львинозвезд. Мята был ворчливым, но как он мог отказать тем глазам, что жадно впитывали каждое слово о целебных травах? — Глупости, — буркнул он, вытаскивая из щели засохший корень лопуха. — Вот, возьми. В племени теней лопухов не найти, а Огнепят, небось, уже не раз когти обламывал в драках. — Он швырнул корень к её лапам. — И мать-и-мачеху жуй, если кашель замучает. Там болота... Сумеречница прижалась щекой к его боку. Мята замер, забыв как дышать. Так она делала только однажды — когда в детстве её спас от собак этот же самый Огнепят, чуть не умерев сам. В целом, он мог её понять... — Спасибо, — её голос прозвучал как шелест крыльев совы. — За всё. Когда её шаги растворились в ночи, Мята уставился на пучок тысячелистника, который она сортировала утром. – Где же я теперь ученика найду? — проворчал он в пустоту. Но где-то под рёбрами, там, где прячется боль, теплилась искра. "Она выбрала сердце. Как когда-то я не смог..." Над ними, смотря в глубокое озеро звёздного племени, Щербатая тихо взмахнула хвостом, смешивая судьбы в серебристых спиралях.