14.

      Похороны всегда пугали Эллу. Душная, пахнущая ладаном и свечами церковь, где после каждого вздоха хочется задохнуться болью. Крышка гроба, выставленная на общее лицезрение на площадке между притихшими квартирами. Куча народу, пришедшая проводить в последний путь умершего. Мужики разных возрастов: в кожаном, бритые, с татуировками на пальцах, облачённые в золото и кожу, курящие одну за одной и выходящие из таких же тёмных, мрачных машин.       Каждый из них подходит к Пете, жмёт руку, нахмурив брови и опустив голову, что-то бурчат, запинаясь в собственных словах. Петя с лицом серым без единой кровинки и со стиснутыми зубами, только кивает, принимая соболезнования. Рядом Флора, в кой-то век поддерживает старшего из своих отпрысков. Гладит по спине и плечам. С заплаканными глазами, тушь с которых давно скатилась, женщина подносит платок к щекам, вытирая не останавливающиеся слёзы, как будто плачет за двоих: за свою первую навсегда покинувшую эту мир любовь, и за результат этой любви, тенью, стоя́щей рядом.       За солидными мужчинами тянутся напудренные женщины, разодетые от-кутюр и увешанные бриллиантами. Многие из них обнимают Петра, иногда задерживая его в объятиях, и переходят к Флоре, нашёптывая соболезнования своими алыми губами.       Элла дивится такой безвкусной, неуместной «элите». Даже в кругах высших интеллигентов и деятелей науки, приходить на похороны в боевом расскрасе и камушках – верх безвкусицы. И девушка делает в точности так же, как бы повела себя Марина Андреевна, завидев этих дам, брезгливо фыркает. За что тут же получает иссушающий взгляд болотных глаз.       Когда стук молотка пронзает на удивление безоблачное небо, Элла чуть не вскрикивает от того, с какой силой Петя стискивает её ладонь. Позже в машине он то утыкается ей в грудь, ревёт медведем и шепчет обрывки фраз, то крепко сжимает её талию, то безвольно отпускает. Эля поглаживает его по голове, бормочет на ухо успокаивающие слова.       Провожали Ваню Карася в ресторане «Клязьма». На поминках воздух тяжёлым киселём окутывает братву. Запах варёного мяса, водки, ладана и дешёвого парфюма перемешивается. В огромном зале жарко. Окна запотевают от количества алкогольных паров. Шторы затянуты. Около небольшой сцены ещё свежий чёрно‑белый портрет отца Пети: тот же прищур, те же кудри, только взгляд спокойнее.       Элла сидит ближе к углу стола, между Юркой и какой-то дальней родственницей семейства Карасёвых. Чёрное платье, тёмный шелковый платок на плечах, руки сжаты в замок на коленях. Петя за весь день ни разу не сел далеко от Левицкой: то рядом, то на соседнем стуле, то за её спиной, опершись о спинку. Курит на крыльце, возвращается и снова оказывается, где‑то в радиусе вытянутой руки.       Он пьёт много и быстро. Лицо — серее обычного, глаза — стеклянные. Но голос держит ровный, жёсткий. Когда кто‑то из «старых знакомых» отца начинает плакаться про «такой мужик был, а эти твари», Петя сжимает челюсть так, что там ходят желваки.       — Не тут, — один раз глухо говорит он. — Поминки, а не сходка. Помолчите.       Элла почти ничего не ест, только ковыряет вилкой холодную картошку. Юра пару раз шепчет: «Поешь», — но она крутит головой. Всё внутри стоит комом вперемежку с болью.       Она невольно переносится в свой туманный день, когда вместо бритой братвы за столом восседали профессора, журналисты, писатели и издатели. Провожали в последний путь её отца. Эля только-только отпраздновала свой десятилетний юбилей. Отец прислал ей калейдоскоп, с которым она так и пришла на похороны. Вертела, крутила, смотрела через него на плачущих друзей Рената Левицкого, за что получила оплеуху от матери. Странно, но она помнит с того дня только вертящиеся треугольники калейдоскопа и звонкую пощёчину за неподобающее поведение.       Сидя на поминках Карасёва-старшего, Эля будто проживает всю боль заново уже во взрослом возрасте. И от этого её начинает трясти и тошнить. Убежав в туалет и закрывшись в дальней кабинке, она разрешает себе немного порыдать, закрывая рот ладошкой, и оплакать своего «батю». Тайно и тихо, не отбирая этот момент у Петра.       Когда тосты идут по третьему кругу и женщины тянутся на воздух, подальше от сигаретного дыма, застывшего в помещении, девушка, наконец, решается.       — Мне уже пора, — тихо говорит Элла, наклоняясь к Пете. — Мама с Родькой ждут, да и тебе тоже необходимо отдохнуть и побыть с семьёй.       Карасёв сидит, опустив локти на стол, вертит в пальцах рюмку. На секунду кажется, что не слышит, смотрит прямо, словно в пустоту. Затем поворачивает голову.       — Куда? — хрипит.       От него несёт выпивкой, которую даже не может перебить табак. Почти пустая пачка одиноко валяется на столе, а пепельница разрывается от вдавленных в хрустальное дно окурков.       — Домой, — мягко произносит Эля, дотрагиваясь до его плеча. Напряжённое, словно в бронежилете. — Ты весь день на ногах. И ночь вчера… Петь, я не из вашей семьи. Мне неловко здесь сидеть, когда…       — Ты как раз из нашей семьи, — перебивает он, хватая её за руку. — Больше, чем половина этих физиономий.       Улыбка, которую она пытается выдавить, не появляется на лице.       — Я устала.       Он резко отодвигает стул, встаёт.       — Пойдём, — бросает.       Они почти доходят до двери, как вдруг Петя поворачивает и утаскивает её за собой в коридор, ведущий на кухню. Мимо проходящие официанты переглядываются, но вопросы не задают.       Петя тормозит около стола, на который водрузили ящики с водкой и коньяком. Здесь же умиротворённо покоятся кое-какие венки, пышущие искусственной зеленью и яркостью цветов.       — Не уходи, — говорит просто. Глаза мутные, красные, но смотрит он трезво, по‑волчьи, словно не было тех выпитых рюмок за упокой. — Щас все разъедутся, а я… — он мотает головой, отгоняя мысли. — Я не хочу один сидеть.       — Родные с тобой: тётя Флора, Юра, бабушка. Тебе лучше быть с ними.       Петя криво усмехается, смотрит исподлобья:       — Я чё, чужой тебе?       — Ты не чужой, просто…       Договорить он ей не даёт. Хватает за плечи, сжимает судорожно. Пальцами давит. Эле не больно. Но она прикидывает, могут ли остаться от такого прикосновения синяки. Внезапно ладонь дотрагивается до её щеки, поглаживает кожу.       — Если бы я попёрся с батей, меня бы тоже в гробу несли, — сипит он, глядя ей прямо в глаза. Не даёт отвести взгляд. — Ты меня спасла, понимаешь?       Она мотает головой, словно хочет выбросить всплывающие страшные картинки: расстрелянный Петя на асфальте неподалёку от отца. К горлу подступает тошнота, только об одной поганой мысли об этом.       — Все, кто поехал — легли. А я остался. Из-за тебя. Получается, я жив, потому что ты меня удержала. Спасла. Хер знает, чем: то ли тем, что рядом сидела, то ли тем, что на праздник пришла. Какая теперь разница. Ты мой свет, Элюнь. Без тебя тут одна тьма. — Голос его садится, и он почти шёпотом добавляет. — Не уходи. Я сегодня без тебя не вывезу.       И обнимает её сильно-сильно, до боли в костяшках, что ей аж хочется закричать, иначе задохнётся. Эля хочет оттолкнуть, чтобы хоть на миг ослабить хватку, но… наоборот, вцепляется в его пропахший землёй, слезами и потом пиджак, и притягивает его к себе ближе. Хаотично целует выбритые щёки и шею, бубнит убаюкивающие слова, пока он беззвучно трясся лопатками. По её щекам тоже тянутся струйки слёз, но она не смахивает их.       Никуда Эля не уйдёт, не оставит его, пробудет с ним до последнего тоста за упокой. Уже сильно шатающегося посадит в машину, держа в руках пиджак, в кармане которого будет тренькать мобильник с соболезнованиями от северной братвы. С трудом и бранной лексикой поднимет на этаж и затащит в квартиру, чуть не подвернув ногу. Уложит на незастеленную кровать, попутно снимая брюки и рубашку. На всякий случай оставит эмалированный тазик около ложа. А сама уснёт на жутко неудобном кожаном диване, от скрипа которого каждый раз будет вздрагивать.

***

      — Вечером не приезжай, — голос в трубке хриплый, прерывается на кашель. Будь возможна передача запахов по проводу, Элка задохнулась бы от перегара. – Я был в соплях, а сегодня надо разложить всё по полочкам в башке. Без зрителей.       «Я не зритель» тонет в гудках брошенной трубки. Элла корит себя за обиду, которая сорняком пробивается вперед.       Она ведь столько дней не отходила от Пети ни на шаг. С момента трагедии и после похорон будто приклеилась к нему. Шла следом, как тень, даже когда он молчал или смотрел сквозь неё. Карасёв сам не отпускал: хватал за руку, тянул к себе, прижимал так крепко, будто только её тепло доказывало, что он ещё жив.       Они засыпали в обнимку, просыпались, не размыкая рук. Эля хозяйничала на его обшарпанной, словно осиротевшей кухне. Чуть ли не вливала в него суп, который он не ел, лишь бы не исхудал, не рухнул от усталости и водки. Пропустила несколько лекций, наплевав на зачёты. А теперь вдруг «не приезжай».       Элле хочется одновременно кричать, требовать объяснений и просто снова оказаться рядом, обнять его и не отпускать. Доказать таким образом: она здесь, никуда не денется, даже если Петя будет отталкивать.       Но о состоянии Петьки Левицкая узнаёт вновь из третьих уст. Жорик или Костян коротко бубнят в трубку «нормально, пьёт». Даже Марина Андреевна, смотря на потуги дочери, вдруг заявляет:       — Отстань от него. Дай человеку по-своему прожить горе. Очухается и вновь будет под окнами колесить, — недовольно хмыкает главный редактор, утыкаясь в печатную машину.       Элле хочется съязвить на слова матери, но девушка понимает, та права. И Эля отстаёт. Решает в тишине и спокойствии заняться дипломом. Материала накопилось полно, и в срочном порядке его надо упаковать в приличную работу. Даже Витя не спорит и не читает морали, а покорно рассказывает истории из рабочего процесса, утаивая, почему покинул такую деятельность.       К ним в обсуждение встраивается Умка, щёлкая затвором фотоаппарата. Витя стесняется объектива и каждый раз ускользает от техники своей девушки. Та недовольно фыркает, но быстро переключается на другие объекты будущих негативов.       Эля замечает, что инопланетянка вскоре перестаёт её раздражать своей манерой общения и воодушевлённым взглядом на всё подряд. Умка чем-то всё больше и больше напоминает ей Родиона – любителя рассуждать о силе бытия и кому на Руси жить хорошо. Умка кажется простой, но крутящейся на своей волне, на которую смог попасть только Виктор.       Эля даже любуется парочкой: как они договаривают слова друг за другом, как Витя покорно идёт за инопланетянкой и ждёт, пока та нащёлкает то белочек в парке, то мусорные баки в подворотне, то пьянчуг на детских каруселях.       И всё у парочки так ладно, что Эля на миг задумывается, а у них с Петей так же? Или же они совсем из разных вселенных?       Ответ не заставляет себя долго ждать. Писклявый клаксон словно выдёргивает Левицкую из иллюзий, когда она подходит к дому. Стекло опускается, бликуя, и открывает хмурое Петькино лицо в очках.       — Поехали, — без приветствия бросает он, кивая в сторону пассажирского сидения. Элла повинуется.       Пока машина мчится по дороге, Эля рассказывает последние новости: где была, что делала, но её энтузиазм быстро затухает. Карасёв словно не слышит. Небрежно крутит руль, резко выруливая на поворотах. В разговор не вникает. Только при упоминании Вити морщит нос, словно чует неприятный запах, и чуть резче дёргает поворотник.       Эле не нравится, как он выглядит. Измотанный, с серым, как больничная стена лицом, в мятом спортивном костюме, пропахший табаком и перегаром, с сальными немытыми волосами, трясущимися руками, когда он закуривает сигарету. Левицкая сомневается трезвый ли он. В её ноги то и дело, как слепой котёнок, ударяется обтянутая кожей фляжка.       Карасёв нещадно подрезает машины, наглым образом встраиваясь в поток и получая злобные гудки остальных машин. Как только «бэха» покидает городские джунгли, то разгоняется и несётся, словно удирает от преследователей. Эля пристёгивается, вжимается в кресло и просит Петю не гнать. В ответ получает только издевательский смешок.       Она не сразу понимает, что они едут в сторону городских прудов. Приют местной молодёжи, которая хочет тусоваться без родительского надзора. Остановку, которую они с визгом проезжают, уже оккупировал народ. Автобус задерживается.       Камушки вылетают из-под шин, когда машина наконец с глухим шуршанием тормозит. Пруды встречают сыростью и пустотой.       Элла не отпускает ручку двери, так и сидит, испуганная лихой ездой. Она осматривается: вроде бы и недалеко от просёлочной, но место тихое, полностью заросшее деревьями. Ветер гонит по воде рябь. Фары мажут жёлтым цветом по тропинке. Солнце заходит, и веет холодом.       — Зачем мы приехали сюда? — Левицкая смотрит на тёмную воду. По спине мелко бежит дрожь. Она усилием воли пытается не бояться, но внутри что-то неприятно ёрзает, заставляя тщательнее разглядывать местность.       Петя молчит. Глушит мотор, брякая массивным брелком, тянется к сигаретам на панели. Не с первого раза проворачивает колёсико зажигалки. Материться. Закуривает. Окно опускает. Запах ила расползается по машине.       — Батя пруды любил, — хрипит Петя от недосыпа. — Они с мамкой здесь часто…купались, — хмыкает он.       В салоне виснет горькая тишина. Осторожно её рука дотрагивается до его плеча, медленно поглаживает. Петя на Элю не смотрит, только на миг прикрывает глаза и невесомо качает головой в знак признательности.       — Твой отец… — вдруг говорит он, затягиваясь табаком. — Как умер?       Элла тут же отдёргивает руку, слово гладкая ткань олимпийки накалилась и обожгла. Всё тело каменеет, будто девушку постиг паралич. Она утыкается в полоску мокрого берега, куда то и дело накатывают волны. Они пенятся, распуская пузыри по земле, и исчезают в ней.       — Оригинальное свидание, Петь, спасибо. — Левицкая пытается кольнуть его побольнее, но сама ощущает боль от издёвки. — Дальше, что некролог составим?       Память, собака такая, подкидывает печальные воспоминания.       Перед глазами встаёт статный мужчина в военной форме. Со строгим лицом и грустными глазами он протягивает матери письмо и рапортует соболезнования. Мать почему‑то позволяет вскрыть конверт Родиону. Брат, картавя и запинаясь, читает пропитанный канцеляритом приговор. В воздухе висит запах корвалола вперемешку с валерьянкой. Брат нещадно откупоривает дорогущий коньяк и впервые глотает дефицитную жидкость на глазах у Марины Андреевны. И вот Эля понимает: папа не приедет летом. Он никогда больше не вернётся.       — Я же его не видел, — голос Пети звучит словно из бочки, эхом доносится до Левицкой. — Только по фоткам у вас дома, где он с камерой в пустыне. Афган, да? Ты мне как-то говорила.       Эля сжимает пальцы, вдавливает ногти в ладонь. Следы останутся, но ей плевать. Слишком жжёт внутри от прошлого.       — Его в колонне накрыло, — глухо отвечает она, не отрывая взгляда от тёмных волн. — Машину разорвало. Он ведь не солдат, а военный корреспондент. Всё рвался в Афганистан, хоть мать в ногах валялась, отговаривала. А снаряд не разбирает, кто с автоматом, а кто с блокнотом. Привезли то, что осталось. Я смутно помню, будто во сне, где не можешь пошевелиться. Всё думала: почему папа лежит и не встаёт. Мы ведь летом в Ригу собрались. А вокруг только шептали, что он умер за «правду». Красиво звучит, пока тебе десять.       Нервы сдают, и Левицкая тянется к помятой пачке, вытаскивает сигарету. Петя беззлобно хмыкает, чиркает зажигалкой, помогая прикурить. Эля затягивается быстро, почти не пуская дым в лёгкие, тут же кашляет, когда выдыхает.       — У нас «понятия», — растягивает Петя слова, стряхивает пепел в окошко. — Батя всю жизнь герой для братвы. То в тюрьме, то на воле, то письма, то передачи. Из-за суки Михалыча семёру на зоне отмотал. Только жизнью задышал, и какая-то падла ему пулю всадила. Прямо в сердце, — Петя стучит пальцем по груди. В тишине бряцает застёжка. — Найду – живьём закопаю.       Туман в голове Эллы из-за курева сгущается. В висках постукивает, сознание плывёт, в горле саднит. Зря она закурила, дымом легче не сделать. Морщась на тлеющую палочку в руках, Эля, приоткрыв окно, выбрасывает её на землю. Теперь ещё и руки пропахнут.       Рядом скрипит кожа, и сильные руки притягивают её ближе. Петя протягивает ладонь к её щеке, ведёт по шее, и пальцами запутывается в волосах на затылке. Пространства становится в несколько раз меньше.       — Только ты у меня осталась, Элюнь, — тихо хрипит он и тянется к ней. – Всё остальное – мусор.       И не дав даже выдохнуть девушке, Петя обрушивается на губы, терзает их, прикусывая нижнюю. Поцелуй Элле не нравится. Слишком резкий и требовательный, совершенно неромантичный. Она ощущает привкус алкоголя и чего-то кислого. Уперевшись руками в его грудь, Эля пытается вырваться, отстраниться, отрезвить молодого братка, назвав его по имени.       Петя игнорирует попытки, а шёпот принимает за согласие. Притягивает сильнее, рукой проникает под плащ, рыщет, словно волк свою добычу, лапая то грудь, то бёдра. Движения хаотичные, словно он до сих пор не определился, чтобы хотел потрогать в первую очередь. Губами съезжает к шее, засасывает кожу, хищно улыбаясь будущей отметине.       — Петь, хватит, — требует Эля, стараясь отодвинуть его от себя, и отодрать мужские руки от своих прелестей.       В любой другой ситуации она бы растаяла и подхватила игру, но сейчас Левицкой противно. Ей удаётся отстраниться так далеко, насколько способна. Уползает ближе к двери. Шарит по поверхности, чтобы нащупать рычаг. Найти не удаётся.       — Чё не так-то? — хрипит он, безрадостно глядит ей в лицо. Привычно тянет к женскому телу руки, будто должен сработать отлаженный когда-то давно механизм. Но видит испуг и недопонимание. Петя прищуривается и тихо говорит. — Харе стесняться, сама же тогда была не против.       — Неудачное время и место, — Эля старается достучаться до возлюбленного, чтобы растаял ледяной прищур его глаз.       — Как раз само-то, — хрипит Петя, просовывая свою пятерню под юбку девушки. — Только ты да я. Грех не воспользоваться. — Целует, пытаясь подчинить. Она не отвечает, сильно сжимая губы. — Расслабимся и забудем всё к чёртовой матери. Кайфово будет, тебе понравится.       Слова режут тупым скальпелем. Элле хочется заскулить от обиды и его непроходимого непонимания. Как можно в такой момент думать о сношении? По-другому она не может обозвать то, что намеревается сделать Карасёв. Ни о каком «занятие любовью» или удовольствии речи не идёт. Все его тисканья лишь для сброса боли и скорби по единственному дорогому человеку, внезапно покинувшему его. И Эля понимает и даже сочувствует Пете, но превращаться в обезболивающее не собирается.       — Я не анестезия, Петь, — строго говорит она.       Они смотрят друг другу в глаза. Колючие, нагоняющие ужаса против испуганно-сопротивляющихся. Битва не на равных. Стоит ещё немного надавить, подчинить и закрыть путь к отступлению, и случится непоправимое. То, что принесёт много боли в масштабных размерах. От которой оба не отмоются. Эля перебирает в памяти варианты, как может сбежать.       Рука снова дёргается к её бедру, резче, сминая ткань юбки, подбирается к ягодицам, надавливает на кожу. Вторая пытается зафиксировать шею, чтобы девушка не вертела головой и включилась в поцелуи. Перестала ёрзать, словно пятую точку намазали перцем, и дала, наконец, сдёрнуть с себя дурацкий плащ. Но она сопротивляется, брыкается, попутно бормочет что-то, проглатывая слова при лобызаниях.       Дорогущий перстень цепляется за нейлон, и колготки гневно трещат. На небритой шее появляются алые полосы. Всё-таки царапнула. На секунду Карасёв отвлекается, поймав за хвост мысль: с Элей так нельзя, и в ту же секунду получает пощёчину.       Левицкой кажется, что выдохнула весь воздух из лёгких, когда ладонь вмазалась в щеку Петьки. Хлёстко со звонким хлопком. Так, что оставила алый след на загорелой коже. Тишина с немой яростью накрывает салон. Иногда в неё вкрапляется плеск воды и шум листьев, трясущихся от ветра.       — Если ты продолжишь, всё кончится. Совсем. Понял? — Элла говорит отчётливо, по слогам. Дышит нервно, мысленно внутри сжимая всю храбрость, на которую способна.       Последствия могут быть плачевными для неё. Левицкая прекрасно осознаёт, какой сейчас Петя перед ней и с каким опытом. Она заранее сжимается, ожидая ответный удар по лицу, после которого навряд ли уже сможет сопротивляться грязному «воспитательному» надругательству.       Момент висит на волоске. Карасёв на секунду просто замирает, моргая и не понимая, что произошло. Глаза распахивает шире обычного, взгляд на миг теряет фокус. Короткий, сухой смешок вырывается из него. Не весёлый, а недоверчивый. Лицо меняется резко: желваки перекатываются под кожей, губы поджимаются в жёсткую линию.       — Да пошло оно всё!       Кулак впечатывается в руль. Раз. Ещё раз. Клаксон обиженно визжит - даже у «бэхи» сдали нервы. Петя роняет голову вперёд, лбом врезаясь в руль, и замирает так. Плечи ходят от тяжёлого рваного дыхания, из груди просачивается скулящее «ненавижу».       От испуга и громкого гудка Элла сжимает сиденья ладонями. Шевелиться не смеет, только лишь тихо произносит:       — Меня?       — Себя, — бурчит в руль Карасёв. Голову он не поднимает, только кудряшки вздрагивают. — И батю, и тюрьмы, и то, что ты, куколка, права.       Всё ещё с закрытыми глазами он тянется рукой к консоли между сиденьями, хлопает по ней, что-то ищет, затем, устало выдыхает, открывает глаза и пялиться куда-то под ноги пассажирке. Элла отшатывается, когда он наклоняется к её щиколоткам.       — Не дёргайся, — шипит он. — Я за флягой.       Пошарив по полу и шлёпнув по Эллиной ноге, чтобы отодвинулась, Карасёв цепляет и достаёт флягу. Крышка брякает, когда Петя откупоривает её и жадно пьёт.       Уличив момент, Левицкая открывает дверь. Долгожданная свобода пахнет вечерним воздухом.       — Я, пожалуй, сама доеду, — голос её дрожит от избытка чувств, но она старается держаться. — Пока мы друг друга не угробили.       Её вновь припечатывают к сиденью.       — До остановки тебя докину, чтобы каблучки не сломала.       Карасёв пуляет фляжку на приборную панель и поворачивает ключ. Мотор рычит. Машина рвётся с места. Шины шуршат по гравию. Свет фар режет сумерки. Едут в сторону города. За поворотом обгоняют рыжий автобус и с визгом тормозят на остановке.       — Петя…       — Свободна, — отрезает Карасёв, сжимая руль. — Пока я не передумал.       Элла вылезает, хлопает дверью. Холод обжигает лицо. «БМВ» взвизгивает и уносится дальше по дороге, виляя чёрным задом. Она провожает его взглядом и дико колотящимся сердцем. Хоть бы в дерево не вписался, а доехал нормально. Внутри просыпается тревога и вина. Нельзя было его отпускать в таком состоянии. Нужно было уговорить и самой сесть за руль. Но…       Карасёв уже укатил, а мерзкое ощущение, что Эля прошла у самого края пропасти, осталось.