13.

      Спёртый воздух комнаты давит, поэтому Элла сразу открывает окно. Прохладный ветерок окутывает пространство. Дышать становится легче. В весело-алкогольных парах праздника ей тяжело и душно. Хочет птицей улететь в окно и кружить над вечерним городом, долго не опускаясь на землю.       Левицкая садится на подоконник, как делала раньше, когда застревала у Петьки дома, и осматривает комнату. Ей кажется, что помещение сузилось, постарело, сушилось. Обои кое-где пузырились, а где-то трескались морщинами, словно стены уже устали держать дом.       — Не включай, — просит она Петю, когда он тянется к выключателю, появившись на пороге. Свет фонаря тускло освещает комнату, оставляя на полу и предметах тени. — Темнота — друг молодёжи.       — В темноте не видно рожи, — поддерживает Петя.       Он подходит к голой тумбе, откуда унесли музыкальный центр, и шарится в недрах мебели, хлопая дверцами. Недовольно бурчит под нос: «утащили что ли», а потом выуживает из ящика настольную лампу. Небольшой прямоугольник с круглыми отверстиями по всему периметру загорается разноцветным светом, когда Петька втыкает вилку в розетку. В комнату возвращается уют.       Блики от лампы пляшут по хитрой физиономии Карасёва, выхватывают из полутьмы то насмешливый изгиб губ, то острый блеск в глазах. Петя медленно, покачиваясь, подходит к Левицкой, растягивая удовольствие от её ожидания. В этом движении видна привычная властность, но в сжатых на миг пальцах, прежде чем коснуться её лица, скользит едва уловимая дрожь.       Пальцы касаются девичьего лица, гладят по бархатным щекам. В жесте соединяются и ласка, и собственническое право. Он заново убеждается: она здесь, настоящая, тёплая. Петя всё ближе и ближе входит в её пространство, нарушая границы, которые в обычной жизни никто не смеет переступать рядом с ним.       Губы накрывают вишнёвые губы, сминают их, позволяя себе эту волю. Внутри что-то царапается, напомнив, что с Элей нельзя так, как с остальным миром — грубо, по привычке брать своё. И всё же он не отступает. Наоборот, прижимается, словно хочет спрятаться в этом поцелуе от собственной жёсткости.       Мысли улетают в космос, растворяются в шуме крови в висках, запахе её духов, переплетённым с вином. Элла впервые за весь день расслабляется. Из неё разом уходит вся собранная за день настороженность, вся готовность держать удар. Плечи опускаются, пальцы разжимаются, и Левицкая подаётся вперёд, доверчиво, почти беззащитно.       — Соскучился, — шепчет он, разрывая поцелуй, и замирает, любуясь ею: дрожащими ресницами, вспышкам наслаждения в омуте глаз, почти невинной красотой, по которой безмерно тосковал. Он проводит рукой по её волосам. Жест бережный, непривычный для него самого.       Элла не остаётся в долгу: гладит его плечи, обнимает ладонями шею. Полоска золота глухо звякает, когда девичьи пальцы спускаются по горячей коже к расстёгнутым пуговицам рубашки. Петька на секунду прикрывает глаза. В груди сжимается и тут же расправляется. А она снова скользит ладонями вверх, до бетонно уложенных кудрей, и он довольно рычит. Низкий звук вырывается сам собой, без притворства, чистый, как выдох после долгого бега. Петя чмокает её в нос — по-мальчишески резко, сбивая с себя слишком серьёзный настрой.       — Чё не сказала, что придёшь? — щурился он, чуть давя пальцами на шею. Не больно, но ощутимо. Напоминает, кто он есть. В этом нажиме нет угрозы, а потребность почувствовать, что девушка не исчезнет и не растает, как сон.       Элла копирует его движение, сжимает пальцами мужскую шею. От этого у Петьки внутри всё переворачивается: где-то в груди вспыхивает и растекается тепло, смешанное с удивлением — как это она так запросто берёт его, не робея, не стесняясь. Глаза его становятся тёмным омутом, в котором тонут все привычные маски и вся броня, которую он носит, как вторую кожу.       — Сюрприз, — ласково выдыхает она ему в ухо, дотянувшись, и от её шёпота по спине скользит короткий, острый ток от которого хочется одновременно притянуть Элю ближе и на секунду отстраниться, чтобы перевести дух.       Петя вздрагивает, словно по телу прокатывается горячая волна. Чистый, оглушающий кайф, от которого в груди всё переворачивается. Дыхание становится глубоким и тяжёлым. Ему не хватает воздуха в этой душной комнате, пропахшей чужим одеколоном и пылью. Рука проходится по телу девушки, ощупывая, задерживается на груди — и на долю секунды замирает, сам себя осаживая: слишком резко, по-хозяйски. Но тут же снова поддаётся порыву, опускает ладонь дальше, по стройному телу, доходя до юбки. Он чуть поддевает кромку ткани, ныряет под неё. Хочет украсть себе этот миг, где мир сужается до прикосновения и тишины.       Пальцы скользят по внутренней стороне бедра, натыкаются на кружево чулок. Немного отгибают резинку и отпускают. Та щёлкает по коже — неприятно, резко, как щелчок пальцами, возвращающий в реальность. Этот звук царапает нервы, делает момент вдруг слишком бытовым и грубым.       Но здесь из груди Эли вырывается короткий, приглушённый стон, словно всё внутри сжимается от этой самой грубости и одновременно и пугает, и тянет. Она тут же прикусывает губу, хочет спрятать этот звук, но поздно: он уже заполнил комнату, стал частью этого сбитого ритма.       Петька замирает. Стон ударяет сильнее любого слова. Глаза темнеют, в них мелькает что-то острое, жадное, но тут же смягчается, когда он замечает, как Эля кусает губу, пытаясь вернуть себе контроль.       Левицкая быстро сдвигает ноги, удерживая мужскую руку в тисках — не отталкивая, но ставя границу, напоминая, что не вся власть здесь его.       — Тётя Флора сказала, что ты будешь хорошо себя вести, — проговаривает она чуть протяжно, но с той самой будничной интонацией, с какой напоминают про забытый хлеб или выключенный утюг. И от этого контраста — между тем, что происходит, и тем, как спокойно она это произносит, — Петьке становится ещё жарче, ещё неуютнее.       Карасёв усмехается, но в усмешке нет уверенности, скорее попытка спрятать неловкость, вернуть себе привычную маску. Он чуть наклоняет голову, щурится, разглядывая девушку заново, и, наконец, выдыхает:       — И ты поверила?       Не раздумывая, Петя притягивает её к себе второй рукой крепко, без церемоний. В этом рывке нет злости, только потребность удержать, не дать этому мгновению рассыпаться. А ту самую руку, которую Эля зажимает в тисках, он теперь мягко, но настойчиво продвигает дальше. Туда, где ткань становится преградой, её хочется стереть одним движением. Не спешит, изучает реакцию по миллиметрам: как сжимаются пальцы у него на плече, как она делает короткий вдох и тут же пытается его спрятать, стыдясь того, как отзывается тело.       Он касается её так, будто одновременно просит разрешения и заявляет право. В каждом движении борется с собой: то становится осторожнее, почти робким, то снова даёт прорваться привычной резкости — не знает, как быть с этой своей уязвимостью. И каждый раз, когда Эля невольно подаётся навстречу, у него внутри всё замирает, а следом накатывает тёплая волна: «Не прогоняет».       Внутри Эли всё взрывается от знакомой смеси страха и азарта. Накатывает каждый раз, когда Петька толкает её куда‑то в сторону, за черту, которую она годами выстраивала по кирпичику: «приличная девочка», «не смотри», «не смей», «это грязно». С ним эти запреты вдруг становятся нелепыми и смешными. Только вблизи к Карасёву страсть перевешивает строгое воспитание, и томные прикосновения перестают казаться грязными. Рядом с Петей она впервые согласилась ходить по лезвию приличия — и от этого становилось сладко и жутко, будто мир сужался до одного шага: вперёд или назад.       — Переходишь границы, — голос Элли выходит не твёрдым, а дрожащим. В нём смешиваются упрёк и признание: она сама эти границы сейчас стирает.       — Плевать, — шепчет Петька, наклоняясь так близко, что его дыхание смешивается с её. — Эта комната и не такое видела, забыла?       Вспышкой, резко накатывает воспоминания. Тот первый раз в машине: теснота, запотевшие стёкла, дрожащие руки, которые никак не могли справиться с застёжкой на купальнике, и этот их общий, сбитый смех сквозь дыхание, когда, наконец, получилось. А после — они уже не смогли остановиться. Каждую свободную минуту, когда Флоры Борисовны не было дома, а Юрка уползал в художку, они снова находили друг друга, будто это было не про удовольствие даже, а про доказательство: «Мы вместе».       Пробовали, исследовали, искали, где им обоим становится легче дышать и тяжелее говорить. Однажды так рванули кресло, что хрустнула ножка. Они замерли, глядя друг на друга круглыми глазами, а потом расхохотались, потому что даже эта поломка казалась им тогда чем-то правильным, честным: страсть не умещается в аккуратные рамки.       А подоконник… он повидал многое. И некоторые соседи из окон тоже. Но им тогда было всё равно — пусть смотрят, пусть шепчутся. В эти минуты весь мир сужался до них двоих, и ничьи чужие взгляды не могли этого отнять.       Алкоголь бушует в крови Эльки, и вместе с ним поднимается чужой, дерзкий голос — голос Пети, который сейчас звучит у неё в голове громче собственного: «Смелее…никто не узнает… Мальчикам нравятся шлюшки…» И от этой наглой фразы внутри всё сжимается и тут же вспыхивает желание доказать, что она не игрушка, не послушная куколка. Ведь правила не только на стороне Карасёва. Эля тоже может брать своё. Наблюдать, как у него темнеют глаза, сбивается дыхание, как вся его уверенность даёт трещину от одного её движения.       Левицкой хочется потрогать, осознать своё влияние на него, убедиться: Петя тоже хочет, и что власть — не односторонняя. И в этом желании ни капли покорности.       И тогда она дотрагивается до его ширинки. Сначала робко, едва касаясь и пробуя границу на прочность, а потом чуть смелее, увереннее. Просто трогает выпуклость сквозь ткань, ощупывает, проверяет, насколько далеко можно зайти, прежде чем всё рухнет.       От этого почти исследовательского движения Петька громко выдыхает. Звук выходит хриплым, сорванным. И тут же сбивается Эллин собственный ритм: дыхание становится рваным, прерывистым, как будто она пытается собрать слова, но вместо них из горла вырываются только короткие вдохи.       — Полный дом гостей, Петь.       Для него эти слова — вызов. Барьеры постепенно выключаются, и этой свободы становилось одновременно сладко и страшно — как стоять на краю и хотеть прыгнуть.       Вновь поцелуй — жадный, с лёгким укусом губ. Юркий язык ведёт эту маленькую битву, пытается одолеть её сопротивление, выиграть хоть миллиметр пространства. И Эля сначала будто и правда отбивается, но потом сдаётся — не от слабости, а от того, как сладко кружится голова и тело само тянется туда, где горячо и неправильно, и потому особенно маняще.       Его пальцы бодро скользят, ласкают, пробираются через ткань трусиков, трогают разгорячённую кожу, нащупывают то самое напряжение, которое уже не спрятать, не унять. Эля обнимает его одной ногой. Юбка задирается, открывая больше, чем девушка сама готова показать, но сейчас это кажется не стыдным, а единственно верным. Так ему проще, так ей ближе. Этой же ногой она прижимает парня к себе. Потом кладёт подбородок ему на плечо, губами касается шеи — не жадно, а почти благодарно.       Эле хорошо, приятно, крышесносно. Мир сжимается до его сбитого дыхания, запаха кожи, до того как у Пети дрожат пальцы, хоть он и старается держаться жёстко. Всё, что было «нельзя», «не так», «не сейчас» рассы́пались сухими спичками. Остаётся только это горячее, живое, настоящее.       И тут в коридоре что-то роняют. Звук врывается в комнату ледяным сквозняком. Они оба замирают, словно их поймали на чём‑то преступном. Переглядываются: она с испугом пополам с озорством, он со злостью на весь мир. Опять им не дали даже пяти минут тишины.       Петька тянется за поцелуем, хочет вернуть миг, снова затянуть в воронку, где нет никого, кроме них. Но Элла мгновенно отстраняется. Резко, почти грубо выталкивает его руку из-под юбки. Столько паники в её движении и столько привычки быть «приличной», что Петька понимает: спорить бесполезно. Он коротко и горько хмыкает, пряча обиду. И всё же отпускает Элю, не тянет обратно, не давит. Закроется ведь на все замки.       Пока Элла торопливо одёргивает юбку, поправляет волосы, Петька присаживается на подоконник и достаёт сигарету. Чиркает зажигалкой. Вся его растерянность в одном этом звуке. Он не знает, на кого злиться. На коридор, где кто-то что-то уронил. На себя, что не смог удержать этот миг. Или на Левицкую за то, что она так легко его отпустила.       На зеркале Эля видит их старую фотографию, сделанную через месяц после начала отношений. Петя в свитере, который Эля связала ему в благодарность, а она — выпускница с длинными волосами: позже их пришлось обрезать в рижской парикмахерской — так легче было расстаться с прошлым. И это прошлое сейчас курит в открытое окно.       Петька замечает её взгляд, кивает на фото:       — Сохранил на память.       Эля чуть хмурится, скользит взглядом по сбитому уголку зеркала, от которого тянется трещина:       — А зеркало?       Он пожимает плечами, отводит глаза. Ему неловко за эту деталь:       — Неудачно замахнулся как-то бутылкой. Бухал тут после того, как ты ушла. Глупо вышло.       Пауза ложится между ними, не тяжёлая, а какая-то усталая, после которой, оба должны, наконец, выдохнуть. И потом он тихо, почти себе под нос, добавляет:       — Не хочу повторять.       Эти слова звучат ни упрёком, а признанием: ему хватило той пустоты, тех ночей, когда он пытался залить её чем попало. Хватит.       Эля не отвечает сразу. Вместо этого она подходит к нему и обнимает, прижимаясь щекой к его щеке, и целует в шею, туда, где прячется тонкая линия уязвимости. От этого простого, тёплого жеста Петька опускает плечи, разжимает пальцы, а сигарета тлеет, забытая.

***

      Их отсутствия никто не замечает. Магнитофон надрывается, ритмично грохоча мелодиями, старается перекричать весь этот шумный вечер. Хозяйка носится туда‑сюда с чайным сервизом. Два её бывших мужа устроились в углу и ведут неспешную беседу «за жизнь». Молодёжь ютится в креслах, склонив головы друг к другу, и о чём‑то шепчутся.       Элка тихонько проскальзывает мимо гостей, которые и ухом не ведут. Только Витя на миг отрывает взгляд от своей возлюбленной: та что‑то увлечённо втолковывает ему, тыча пальцем в страницы семейного альбома, и тут же снова возвращается к разговору.       Балкон встречает её сумеречным воздухом, густым и прохладным после дождя. Элла застывает, жадно вдыхая эту влажную свежесть. В ней смешиваются запах озона, пыльной земли и той самой глубокой, почти звенящей чистоты, которая бывает только после ливня.       Под юбкой жарко и влажно, бельё неприятно липнет к коже, и от этого ощущения ещё сильнее неловко. Уборная оказалась занята, и мысль, что придётся терпеть, только подливает масла в огонь стыда. Если хоть кто‑то догадается, чем они занимались в дальней спальне, она просто сгорит. И самое пугающее — она сама была не против. Совсем.       В той комнате, в полумраке, Левицкая вдруг с поразительной ясностью поняла: она больше не хочет прятать это чувство. Она решилась. Пора раскрыть отношения. Огорошить всех своим решением, пусть даже в ответ посыплются упрёки и неодобрительные взгляды. Не их дело. Точка.       Но вместе с этим в груди шевелится и другое. Тягучее, сладкое предвкушение тайны. Секретность манит своей привилегией, двусмысленностью, щекочущей опасностью разоблачения. И, к собственному удивлению, Элка ловит себя на мысли, что ей и это игра нравится. Особенно, когда за ней ухаживают, добиваются, стараются заслужить хотя бы короткий взгляд. Пусть Петенька побегает, пусть поластится, постарается. Ему это даже полезно.       Поэтому она решает всё‑таки повременить с официальным заявлением. Огорошит его сегодня, но чуть позже, когда они останутся одни и вокруг не будет ни чужих глаз, ни суетливых гостей, ни бесконечных тостов. На его простынях.       Покраснев от собственных бесстыжих мыслей и тихо рассмеявшись над тем, как Карасёв, сам того не ведая, вылепливает из неё куда более свободную, дерзкую женщину, Элла выплывает обратно в гостиную. Там среди сбитых в кучу кресел, уже сидит Петя. Герой её желаний болтает с Умкой и Витей, легко и непринуждённо.       — Давайте тогда за любовь, — вдруг предлагает Пётр, резким движением откупоривая бутылку беленькой. Голос звучит хрипловато. Слышится то самое нетерпение, которое всегда выдаёт: он хочет, чтобы вечер шёл так, как ему нужно.       Рядом мешком спит Юра, подложив под щёку кулак. Иногда он дёргает головой, на миг выныривая из забытья, ворчит в ответ на весь этот шум, но тут же снова оседает и крепко засыпает.       — Юрик, ты как? — Элла легонько треплет друга за коленку.       Тот только невнятно крякает, не открывая глаз, и ещё плотнее прижимается щекой к собственной руке: оставь, я здесь в своём мире.       Тёплая рука уверенно, по-хозяйски, ложится Элле на поясницу.       — Оставь его, он кайфует, — улыбается Карасёв. — Выпьешь с нами за любовь?       Он протягивает рюмку, игриво покачивая ею из стороны в сторону. Налил ровно половину. Знает, что к водке Элла относится с подозрением и почти не пьёт. Болотные глаза Пети заигрывают с ней, лукаво и тепло, без слов напоминая о той самой похабной тайне, что прячется между ними. На лице играет довольная улыбка, в которой читается эмоция маленького победителя: их игра продолжается.       — За любовь к маме, — звонко выдаёт продолжение тоста угловатая Умка. Её рюмка налита до самой кромки, словно инопланетянка решила сегодня ни в чём себе не отказывать.       — К маме и ко всем женщинам в целом, – хмыкнув, поддакивает Петя и чокается сначала с Умкой, потом с Витей, а затем легко, чуть нарочно звонко ударяет своей рюмкой об Эллину, подмигивая.       От алкоголя дёргает горло, будто по слизистой провели наждачкой. Хочется прокашляться, спрятать это неловкое жжение за чем‑то простым и привычным. Солёные патиссончики тёти Флоры горечь не убирают, а только притупляют, оставляя на языке тяжёлый, маслянистый привкус. В груди зудит желание выпить залпом стакан компота. Смыть эту терпкость, вернуть себе ощущение уюта. Но напиток куда‑то унесли: то ли закончился ещё час назад, то ли его тихо вытеснил свежезаваренный чай.       Пока Элла тянется к пузатой газировке и ищет пустой бокал, придирчиво принюхиваясь к пустому хрусталю, Петя отстукивает только ему понятный ритм по перекладинам стула — тук‑тук‑пауза, тук‑тук‑пауза, — словно подгоняет время. Потом вдруг резко встаёт, отодвигает стул и кивает Элле.       Она аккуратно присаживается и делает глоток сладкой газировки. Вкус знакомый с детства на секунду выбивает из всей кутерьмы. Петя облокачивается на спинку стула, и его подбородок едва касается тёмной макушки Левицкой. Девушка не видит, как они выглядят со стороны, но это и не нужно — блики чужих эмоций говорят сами за себя.       Витя удивлённо хлопает глазами, пытается сложить в голове два и два, а Умка смущённо прыскает, уткнувшись в плечо Самохина. Её явно смущает эта почти покровительственная поза Петьки — близкая, уверенная, заявляющая всем видом: Моя.       — Как долго вы вместе? — спрашивает Умка, теснее прижимаясь к Вите.       Вопрос пригвождает к стулу и лишает воздуха. Элла улавливает Петькин короткий, резкий выдох, почти как удар. Мужские пальцы снова задевают её плечо. Петя опять отстукивает этот свой нервный ритм, пытаясь удержать себя в руках, не сорваться на грубость.       — Они расстались года два назад, так? — немного смущённо вставляет Витя, сглаживая углы, не давая ситуации стать совсем уж колючей. От его слов Умка краснеет, стыдится своего любопытства.       — Примерно, — цедит Петька. Он пытается спрятать недовольство за лёгкой улыбкой и нарочно спокойным тоном, но выходит скверно: улыбка натянута, голос чуть дрожит от сдерживаемого раздражения.       — А почему? — вопрос соскальзывает с языка инопланетянки, и, тут же поняв, что сморозила глупость, она хихикает в ладошку, прикрывая рот, пряча неловкость. По её нелепым, чуть дёрганым движениям видно: выпила больше, чем нужно, захмелела, и от этого не только язык развязался, но и смелость откуда‑то взялась. — Простите, что‑то я не то брякнула.       — Мы решили остаться друзьями, — выпаливает Элла, выкручиваясь как может, и сама морщится от этих слов. Звучат они до обидного сухо и стирают всё, что между ними сейчас искрит и горит.       По лёгкому ёрзанью за спиной она чувствует: Петька рассчитывал на совсем другой ответ, хотел, чтобы она не пряталась за вежливыми формулировками. Но ума хватило ему самому промолчать, и не выставлять её на посмешище перед всеми.       Она вдруг вскидывает взгляд на Витю, от которого всегда сложно что‑либо скрыть. Уж больно это его милицейское чутьё всё считывает, раскладывает по полочкам. Ей кажется, что он одним взглядом расколет их обоих. Выведет на чистую воду этих двух нахалов, которые делают вид, что всё просто.       Но Самохин смотрит чуть выше девичьего лба, прямо в глаза Пете. Между ними идёт какой‑то свой, безмолвный, но тяжёлый бой в гляделки.       — Я считаю, что дружбы между мужчиной и женщиной нет, — с напускным умным видом не унимается Умка, но загадочно улыбается, прижимается к плечу Вите и, смотря на его профиль. — Только чувства.       — Полностью согласен, — щёлкает пальцами Петя, не давая никому вставить слова, снова разливает по рюмкам. — Чё с бабами дружить, с ними другим заниматься надо, да, Вить? Давайте за чувства!       — Я пас, – Эля закрывает ладонью рюмку. Пару капель с горлышка «Столичной» врезаются в кожу.       Последняя стопка была лишней. Голова уже плывёт, тело, разгорячённое ласками, расслабилось сильнее, чем нужно, и теперь каждое движение даётся будто сквозь вату. Пальцами Элла цепляется за сидушку, чтобы не сносило и не выдало, как внутри всё дрожит не от выпивки, а от взгляда Петра.       Петя замирает с рюмкой в руке, смотрит на неё так, будто Левицкая только что сказала что‑то несправедливое. Её «пас» не обижает, только раззадоривает его. Карасёв смотрит на неё с этой своей дерзкой ухмылкой, в которой столько мальчишеского упрямства, что хочется одновременно влепить ему подзатыльник и прижать к себе.       — А почему? — не сдаётся Петя. — Неужели у тебя никаких чувств ко мне нет? Не стесняйся, тут все свои. Сердцу ведь не прикажешь, да? — бросает он нарочито громко, вызывающе.       От этой его уличной бравады у Эли внутри всё сжимается. Он опять делает из её осторожности чью‑то вину, опять тянет их тайну на свет, не спрашивая, готова ли она.       Элла открывает рот, чтобы колко ответить Петьке, прищемить его нефильтрующий базар язык, но не успевает. Свет в комнате гаснет, и только новогодние фонарики, растянутые по периметру комнаты, освещают Флору, которая, покачиваясь от веселья и вина, вплывает в зал.       — Что-то скучно мы сидим. Давайте танцевать! Лаша, прибавь громкость. Соседей я предупредила, жаловаться не прибегут. Молодёжь, давайте-давайте, танцуем.       Именинница протискивается ближе к третьему супругу, попутно дотрагиваясь до Эллы и Пети, трясёт за коленку Юрку, тянет за руку Умке с Витей и ведёт их ближе к колонкам.       В знак проигранного боя Эля всё же кидает испепеляющий взгляд на Карсёва. Петя, поймав его, перестаёт ухмыляться и едва заметно кивает: мол, понял, перегнул. Протягивает ей руку, которую она с наиграно недовольным лицом принимает и протискивается ближе к нему.       Вдруг комната стала одним больши́м, неровно пульсирующим пятном света и звука. Стулья в спешке сваливают в угол кучей, и теперь импровизированный танцпол едва вмещает пятерых. На столе стареют свечи на торте. Их зажигали, но потом забыли, и теперь они оплывали, стекая жирными каплями на торт. Выпивка стояла без разбора: дешёвое шампанское рядом с водкой в гранёных стаканах, чьи-то забытые рюмки, уже наполовину пустые. Всё смешивается, как и сами гости. Взрослые, разом сбросившие с себя серьёзность, и молодёжь, которая эту серьёзность ещё не успела на себя примерить.       Музыка меняется без всякого плана: то визгливая попса из самых свежих хитов, то тягучие завывания из 80‑х, под которые хочется не танцевать, а вспоминать что-то важное и немного стыдное.       Флора, именинница, кружится где-то в центре этого хаоса и, кажется, самой счастливой в комнате. Она кокетничает с Лашей, и тот шепчет ей что-то на ухо. Что именно никто не слышит, но по тому, как таят приличия именинницы, ясно: слова хорошие, тёплые и чуть-чуть дерзкие. Его руки опускаются ниже талии, но Флора не одёргивает их — наоборот, смеётся, запрокидывая голову.       Рядом, не попадая ни в такт, ни в настроение, прыгает Умка. То она отбегает от Вити, выделывая руками какие-то сложные, никому не понятные узоры, то снова вешается ему на шею, будто ноги больше не держат, и с какой-то сумасшедшей ноткой улыбается своему кавалеру. Витя только качает головой, не то с досадой, не то с нежностью, и придерживает инопланетянку за локоть, чтобы она не врезалась в кого-нибудь.       В дальнем кресле сидит Юрка. Он наконец-то выпал их хмельной дрёмы и ещё не до конца понимает, на какой стадии праздник. А рядом Руслан, младший брат, изображает робота под восторженные хлопки Булкина-старшего. Движения у Руслана угловатые, но паренёк вкладывает в них столько старания, что хлопают искренне, от души.       В этой какофонии почти незаметные, отходят чуть вглубь комнаты Эля с Петей. Просто обнимаются и кружатся на месте, теряя ритм и снова ловя его, не замечая, как вокруг всё становится чуть размытым, менее важным. Эля смотрит на Петю так, что ему становится жарко даже сквозь выпитое. И он уже думает только об одном: скорее бы уйти отсюда и остаться с ней наедине, где не будет ни музыки, ни чужих глаз, ни вечных недоговорённостей.       Он ловит её взгляд, кивает в сторону выхода: мол, сейчас, ещё две минуты, и они покинут праздник. Эля кивает в ответ, чуть прикусив губу. Этот маленький жест говорит ему всё: она тоже хочет, готова и больше не тянет.       Тихое пиликанье мобилки в недрах кармана заставляет Карасёва неохотно отпустить Левицкую. Кто бы ни был на проводе — он не вовремя, и Петька мысленно обещает себе, что если на той стороне какая-то ерунда, он этому человеку башку открутит.       Петя отходит к двери, облокачивается на косяк, машинально зубами выдёргивает антенну из мобильника — дурацкая привычка. Глядит на Элю, как она покачивается в свете фонариков, и улыбается краем рта, думая, что сейчас всё, наконец, будет правильно.       А потом его улыбка исчезает, стирается, как мел с доски. Плечи резко оседают, он медленно, будто из него вынули стержень, сползает по косяку на пол.       Эля не сразу понимает, что случилось. Она ещё пару секунд качается в ритме музыки, потом замечает, как он сел, странно застыл, и в глазах у него вдруг не остаётся ни веселья, ни предвкушения. Только чёрная, тяжёлая пустота.       Она подходит, приседает перед ним на корточки, касается коленей, хочет пошутить, чтобы вернуть того дерзкого Петю, который только что кивал ей у выхода. Но он смотрит на неё так, словно из него разом выдернули все силы, и глухо, сквозь стиснутые зубы, выдыхает:       — Батю… моего батю… убили.