Часть 5

Кабинет застыл в ледяном свете LED-ламп. Я впился взглядом в стеклянную стену, за которой она сидела за своим столом. На мониторе перед ней мелькают графики, но её пальцы не печатают. Зависли над клавиатурой, дрожа, как стрелка. Опять. Знакомый жест: когда мир давит слишком сильно, она замирает, словно пытаясь стать невидимкой. Иногда чувствую себя детективом. Да нет же, гребанным маньяком. Выучил её повадки, как программист — строки кода. Вот сейчас: левая рука сжимает стилус так, что белеют костяшки. Правая — тянется к смартфону. Листает. Ищет спасения. Знаю, что там: электронная библиотека с сотнями романов. Её цифровой бункер. Месяц назад подслушал у кулера: — Библиофил? — фыркнул кто-то из IT. — Это не хобби, — её голос треснул, будто перегруженный сервер. — Это... кислород. С тех пор ловлю эти моменты. Когда замирает в лифте, уставившись в экран, пока другие обсуждают выгодные сделки. Когда её смех обрывается, как оборванный провод, если кто-то говорит: «Книги — для неудачников». А сейчас... Сейчас её взгляд упёрся в стену. Не в ту, из бетона и стекла, а в ту, что внутри. Ту, где вместо обоев — цитаты из её любимых героев, истрепанные насмешками. В такие моменты если посмотреть в её глаза.... чёрт! Я не могу смотреть в её глаза, избегаю её взгляда как сопливый подросток, потому что это невыносимо видеть. Говорят, что в глазах отражается душа, и в этот момент там даже не разрушение, не крушение, там такая безбрежная пустота, что выть хочется и сдирать кожу живьём. Она угасает. Самая яркая звезда неба угасает подобно догоревшей свече и становится как вся эта потерянная серая масса. Она разочаровывается в ориентирах, в правилах и справедливости, разочаровывается в доброте, и это ломает её слишком сильно. Всегда знал, что она не из этого мира, слишком волшебная, слишком добрая, этот мир её не заслуживает, и я тем более, но она не заслуживает этой боли. Она внезапно вскидывает голову, ловя чей-то смех из кухни. Губы складываются в улыбку — фальшивую, как трёхдолларовая купюра. Притворяется. Снова. Месяц назад оставила на доске объявлений стикер: «Доброта — не слабость, а бунт». Сегодня его заклеили мемом с надписью: «Наивность — брак характера». Мой кулак бьёт по столу. Тишину рвёт треск сломанной ручки. Почему? Почему та, что собирала деньги на приют для животных (случайно слышал в коридоре), получает презрительные взгляды за «розовые очки»? Почему её попытка устроить книжный клуб по выходным утонула в гифках с котиками и циничными «угу»? Она вдруг вскакивает, роняя кружку. Кофе растекается по клавиатуре, но она не движется. Смотрит на лужу, как на кровь из пореза. Коллеги озираются, кто-то хмыкает. Смеются. Суки, смеются. — Всё, — шиплю сквозь зубы, впиваясь пальцами в столешницу. Она вытирает кофе рукавом блузки — нежно-голубой , как те стикеры, что она клеила когда-то. Теперь они все серые. Как её глаза. Как её голос, когда она бормочет «извините», и схватив сумку быстрым шагом идет к выходу. Я встаю, и стеклянная дверь кабинета дрожит от удара. Офисное пространство замирает. Она оборачивается у лифта, и я вижу — вижу — как треснула её маска. На секунду. На полвдоха. — Всё, — повторяю уже громко, шагая мимо офисных растений и постеров с мотивирующей фигней. Да, я — генеральный, чьи KPI выросли на 200% за год. Она — та, кто верит в «устаревшие» книги и глупое добро. Мой мир — сделки, где люди становятся цифрами. Её мир... её мир умирает. — Вы все свободны, — бросаю коллегам, не останавливаясь. Она жмёт кнопку лифта, будто пытаясь продавить её в параллельную вселенную. — Стоять, — говорю, уже рядом. Она не оборачивается, но плечи дёргаются — прекрасно уловила мою ярость. — Завтра. В восемь. У фонтана. Лифт открывается. Она исчезает, но я знаю: придёт. И если её «нет» взорвёт меня, как Хиросиму — пусть. Хоть так стану частью её истории.