Глава 1

Санкт-Петербург, настоящее время.

Вадим вышел из вагона поезда, ощущая себя не человеком, приехавшим на длительную командировку, а скорее беженцем. Город встретил мужчину хмурым, свинцовым небом, словно Санкт-Петербург с какой-то зловещей точностью чувствовал его внутреннее состояние, вторя его тоске своей меланхоличной атмосферой. Традиционные тучи нависли над Витебским вокзалом, предвещая неминуемую морось, и Вадим поежился, ощущая не только физический холод, но и леденящую пустоту в душе. Этот город всегда казался воплощением тоски, и каких-то невысказанных сожалений. Тяжелый вздох коснулся потрескавшихся от ветра мужских губ. Он машинально поправил воротник пальто, пытаясь укрыться не столько от непогоды, сколько от гнетущих, настойчивых мыслей. Борьба была безуспешной — они продолжали терзать его. Достав из кармана скомканную пачку сигарет, он дрожащими руками вынудил одну и, прикурив, затянулся, надеясь, что никотин хоть немного притупит душевную боль. Не так он себе представлял свою жизнь еще неделю назад.

***

Зеленоград, 4 дня назад.

Ольга стояла перед Вадимом, скрестив руки на груди, лицо женщины пылало праведным гневом, алый румянец на щеках зловеще контрастировал с ледяной бледностью, проступившей у висков, выдавая внутреннее напряжение. — Вадим, зачем ты помог Лизе? Вадим, расположившись за столом Ольги, с небрежной вальяжностью перебирал какие-то бумаги, словно не гость, а полноправный владелец этого кабинета. Он медленно поднял голову, в его взгляде скользнуло мимолетное недоумение. — Оль, ты чего рычишь-то на меня? Ну помог девчонке закрыть пропуск, в чем криминал? У нее была вполне уважительная причина. Не драматизируй, не создавай трагедию из ничего, — мужчина говорил спокойно, примирительно, словно уговаривая капризного ребенка. Но это спокойствие только подливало масла в огонь ее гнева. — Очень интересно! Уважительная причина прогулять мою лекцию? Ты понимаешь, что она и так меня ни во что не ставит. Ни меня, ни учебу. Прогуливает пары, а тут еще и ты потакаешь ей! Вадим отложил бумаги и встал, обходя стол. — Ольга, прекрати. Я ведь пытаюсь помочь вам. Лиза не прогуливала просто так. У нее были проблемы. Тем более проблемы, связанные с отцом, я думал, что Елизавета сама скажет тебе. На нее очень тяжело влияют ваши с ним взаимоотношения. Ольга отступила на шаг. Слова Вадима задели ее за живое. — Что за проблемы, о которых родная мать не знает, а чужой мужчина знает? Не лезь в мою семью, Казанцев! Если у нее были проблемы с отцом, это касалось исключительно нас, и в первую очередь меня и ее отца. Мы должны были решить их внутри семьи! Вадим замер, как громом пораженный. Его лицо потемнело. Он впился взглядом в Ольгу, и в глубине его глаз, обычно светлых и проницательных, сейчас плескалась боль, разочарование и какая-то глубокая, всепоглощающая скорбь. — Семьи? Ты… вы с ним опять семья? Москвина отшатнулась, как будто Вадим нанес ей оплеуху. Она почувствовала, как кровь отлила от лица, оставив его мертвенно бледным, женщина замотала головой, пытаясь отрицать его слова, но ком в горле не позволял вымолвить ни звука. Она выдохнула: — Как же мне это надоело… Ты прекрасно знаешь, что я совсем не это хотела сказать! Ты искажаешь мои слова! — Но ты сказала это, Ольга. Очень ясно, четко и недвусмысленно. Ты говоришь, что я лезу в твою «семью». Значит, я никогда не был её частью. И, видимо, никогда не буду. Ольга была не в силах слушать эти бредни. Почему он говорит такие глупости? — Вадим, прошу тебя, давай не будем устраивать балаган. Прекрати этот детский сад. Казанцев, словно не слыша ее мольбы, медленно прикрыл ей рот пальцем. Его прикосновение было обманчиво ласковым, почти невесомым, но от этого еще более обжигающим. Он приподнял ее очки, обнажив ее растерянный взгляд, и медленно, с какой-то обреченной нежностью, поцеловал — сначала лоб, прохладный и гладкий, затем веки, трепещущие под его губами. — Вадим… — прошептала Ольга, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В его прикосновениях сквозила такая тоска, такая безысходность, что ее сердце сжалось от боли. — Не надо, Оль. Я тебя услышал. Слишком хорошо услышал. Ты открыла мне глаза, и я увидел то, что так долго отказывался видеть. Всё! Достаточно! — Я не хочу больше слушать этот бред! Поговорим, когда ты придешь в себя, когда сможешь трезво оценивать ситуацию, Вадим! Сейчас ты просто… не в себе. Но он не слышал её. Совсем не слышал. Мужчина погладил Ольгу по щеке, грустно глядя в ее глаза. Его пальцы легонько скользнули по ее скулам, задерживаясь на мгновение, словно запоминая ее лицо. Может быть, он устал бороться за место, которое никогда ему не принадлежало? Этого он не знал наверняка, но одно он знал точно — он не хочет занимать чье-то место и быть обузой в жизни любимой женщины. Вадим резко развернулся и, с трудом сдерживая ярость, быстрым шагом направился к двери. В коридоре раздался оглушительный хлопок, оставив после себя гнетущую тишину. Ольга закрыла лицо ладонями. Она обессиленно опустилась в кресло, чувствуя себя абсолютно разбитой и опустошенной. Надо было его остановить! Еще чего? — Глупости, — прошептала себе под нос женщина, отгоняя навязчивые мысли. Он перебесится. Вадим ведь всегда был склонен к излишней драматизации. Казанцев любит рубить сплеча, она ведь привыкла к его эмоциональным всплескам, к его бурным реакциям. Все наладится, нужно просто дать ему время. Но предчувствие чего-то необратимого, ледяным когтем сжимающее сердце, не покидало ее.

«Не целуй меня в глаза, ты же знаешь ведь — это к расставанью! Я не знаю, что сказать.

Словно сил во мне на одно дыханье! Что ты выберешь сейчас - станешь ли моим на целый час или убьёшь молчаньем?»

***

Зеленоград, 3 дня назад.

— Здравствуйте, Евгений Валентинович, — прозвучал в трубке голос Казанцева. Вадим сидел в своем кабинете и его взгляд был прикован к разложенным на столе документам, от которых сейчас, казалось, не было никакого проку. Цифры и графики плясали перед глазами, складываясь в ее лицо — в ее ямочки на щеках, когда она смеется, в ее внимательный взгляд, когда он увлеченно рассказывает о хоккее. Нужно забыть… забыть это! Мысли путались. Искали выход, но находили лишь тупики, стены которых были исписаны одним словом: «Ольга». — Вадим Юрьевич? Здравствуй, — ответил ректор, его голос, как всегда, излучал спокойствие. — По какому ты вопросу? Надеюсь, ничего чрезвычайного? Вадим прокашлялся, машинально поправляя безупречно завязанный галстук, тугой узел которого ощущался как удавка не только на горле, но и на сердце. Он потер переносицу, пытаясь собрать с мыслями. — Евгений Валентинович, не найдётся ли для меня… скажем так, — он сделал паузу, тщательно подбирая слова, — длительной командировочки? Подальше отсюда, желательно. Ректор нахмурился, на его лице пролегла тень беспокойства. — Командировки? Чего это Вы вдруг так? — Обстоятельства, Евгений Валентинович, — Вадим Юрьевич вздохнул. — Очень личные обстоятельства, которые, увы, требуют моего… отсутствия. И желательно, где-то в географической отдаленности. Евгений Валентинович помолчал, постукивая пальцами по столешнице. — Я вас понял, Вадим Юрьевич. Деликатный вопрос. Но на кого ж мы тогда оставим нашу хоккейную команду? — Я всегда на связи с ними, разумеется, да и конец сезона не за горами, интенсивность тренировок снижается, я уже не так им нужен, — заверил Вадим Юрьевич, стараясь убедить в первую очередь самого себя. Он по привычке крутил в руках ручку с гравировкой «В.К.» — подарок от Ольги на 23 февраля. Он не помнил, когда это стало рефлексом, но каждый раз, когда нервничал, его рука тянулась к ней. Заметив это, Вадим с силой откинул ее подальше, в дальний ящик стола. — Тем более, это ж на пару месяцев, не более. К началу следующего сезона я непременно вернусь, полон новых сил и идей. И, надеюсь, с забытым сердцем. С сердцем, которое больше не будет так отчаянно биться при одном только упоминании её имени. С сердцем, которое сможет просто и спокойно воспринимать её улыбку, как улыбку просто коллеги. С сердцем, которое не будет надеяться на чудо. — Ладно, — вздохнул Евгений Валентинович, в его голосе слышалось явное колебание, — есть у меня для вас кое-что. Питерский Политех недавно обратился к нам с просьбой о помощи. У них возникли некие… затруднения. Им нужен эксперт вашего уровня, с вашим опытом и компетенциями. Месяца на три могу вас туда отправить. Работа… достаточно ответственная, и, полагаю, достаточно отвлекающая от личных переживаний. — Благодарю, Евгений Валентинович, я Ваш должник! — Не стоит. Всего доброго, Вадим Юрьевич. Подробности скину на почту. Казанцев откинулся в кресле. Телефон упал на стол, и его глухой стук эхом разнесся по кабинету. Он закрыл глаза, пытаясь убедить себя, что он все делает правильно. Глубокий вдох. Выдох. Повторить. Как в медитации. Что это — единственно верный выход. Что у Ольги все будет хорошо, даже если его нет рядом. В конце концов, если женщина вернется к бывшему мужу и будет счастлива — значит, он поступил правильно. Даже если это будет значить, что он останется один. Сердце предательски ныло. Ему казалось, что он вырезает часть себя, но ради нее… Он был готов. Он любил ее. И если любовь — это отпускать, он отпустит. Правильно, ведь?

***

Санкт-Петербург, настоящее время.

Да, судьба, как известно, имеет свои планы, и далеко не всегда они совпадают с нашими желаниями. Он бросил окурок под ноги и растер его ботинком, словно пытаясь уничтожить и все воспоминания, связанные с прошлым. Но пепел, словно назло, не исчезал, а прилипал к подошве, напоминая о том, что забыть все не так-то просто. Сейчас у него не было других вариантов. Временный переезд, этот незнакомый, чужой город — единственный, как ему казалось, шанс начать все с чистого листа, забыть о прошлом и двигаться дальше. Петербург, серый и хмурый, должен был стать его неким лекарством, его убежищем. Город дождей и туманов, где можно спрятать разбитое сердце. Он обязательно вернется к жизни в Зеленограде. Но только после того, как сможет смотреть на Ольгу без боли, без ревности, без той всепоглощающей любви, которая душила его. Неужели это правда возможно? Просто нужно дать ей и ему время. Поэтому он совершил это… Бегство? Возможно… но он предпочитал называть это вынужденной необходимостью. Ему было просто необходимо другое пространство, чтобы переосмыслить все, что произошло, и залечить душевные раны. Решение далось ему нелегко, терзало его изнутри, но он понимал, что дальше так продолжаться не могло. Прервал эту связь, которая, по его мнению, мучила их обоих, изматывала до предела. Разрубил гордиев узел лжи, недомолвок и взаимных претензий. Резко и беспощадно. В кармане, среди шершавой ткани и мелочи, Казанцев нащупал знакомую прохладу, и достав нужную вещь, вынул из глубины своего портмоне небольшой оберег, ощущая привычное, успокаивающее прикосновение. Это был изящный кулон в виде лисы — изысканный силуэт хитрой охотницы, отлитый из серебра с едва уловимым блеском. Именно «лисенком», с нежной иронией и ласковым придыханием, мужчина именовал Ольгу. Забавное, судьбоносное совпадение, но такие кулоны были у них обоих — идентичные, изящные, словно вырезанные из одного и того же эскиза. Совершенно случайно, они обменялись этими талисманами в тот незабываемый день — четырнадцатое февраля. Они были так счастливы… Вадим закрыл глаза, стремясь проникнуть сквозь завесу времени и расстояния, воскресить в памяти ее образ, запечатлевшийся в глубинах его души: лукавый сапфировый взгляд, искрящийся озорством и дразнящей нежностью, карамельные волосы, ниспадающие мягкой волной, словно шелк, обрамляя ангельские черты лица, и, конечно же, неповторимый смех — мелодия, способная растопить лед и согреть самые потаенные уголки сердца. — Будь счастлива, родная, — прошептал он едва слышно, словно молитву, обращенную к далекому, недостижимому божеству, сжимая кулон в своей огрубевшей ладони до побелевших костяшек, до хруста в суставах, словно вкладывая в это простое, на первый взгляд, пожелание всю свою невысказанную любовь, всю испепеляющую боль расставания и всепоглощающее чувство вины, терзающее его изнутри. С дрожью в руках Вадим разжал пальцы. Кулон, вырвавшись на свободу, на мгновение блеснул в тусклом свете вокзальных огней, а затем отлетел куда-то, словно растворившись в сумраке, исчез навсегда, погребенный под толстым слоем копоти, грязи и несбывшихся надежд. Он отпустил их символ, надеясь, что вместе с ним отпустит и саму Ольгу. Мужчина, не оборачиваясь, ускорил шаг, параллельно доставая из кармана телефон и открывая сообщение с адресом съемной квартиры, направляясь к выходу с вокзала, погружаясь в сумрак петербургского дня, оставляя позади огромный кусок своей души, свою любовь, свою жизнь, надеясь лишь на то, что когда-нибудь, в далеком будущем, он сможет найти в себе силы залечить раны, простить себя за свою трусость и слабость и вновь обрести веру в светлое и прекрасное, даже если это светлое и прекрасное будет уже не с ней, и будет ли оно вообще когда-нибудь. Иногда, если любишь, — ты должен отпустить.

«Нож я подарю тебе, ты выиграл, бери Теперь он вечно будет у тебя внутри И ты поймёшь… цветок и нож…»