Глава 2

Зеленоград, спустя три дня после произошедших событий.

Ольга шла по коридору университета, погруженная в тягучее, вязкое болото собственных мыслей. Стены, выкрашенные в безликий бежевый цвет, словно смыкались вокруг нее, усиливая ощущение безысходности. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках. Просто невыносимо. Москвина не находила себе места уже неделю. После того разговора в кабинете от Вадима — ни слуху, ни духу. Он словно испарился, оставив после себя лишь тягостную, звенящую тишину. Мужчина не брал трубку. Сколько раз женщина набирала его номер, с замиранием сердца слушая длинные гудки, — бессчетно. Она пыталась поймать его в кабинете — тщетно. Дверь всегда была заперта, а коллеги, словно сговорившись, лишь пожимали плечами, отводя взгляд. Эта звенящая тишина обжигала хуже любого крика, раздражала до зубовного скрежета, до металлического привкуса во рту. Ледяные пальцы неизвестности сжимали сердце, не давая дышать. Ей казалось, что она сходит с ума от этого гнетущего неведения. Первые два дня ее терзала гневная досада на его инфантильную обиду, но потом… потом она с мучительной дотошностью начала анализировать их разговор. Свои оскорбительные слова и непростительно равнодушную, словно отстраненную реакцию. Он всегда был рядом, ее опорой и поддержкой, а она… она оттолкнула его, словно прокаженного? Попросила не лезть… в семью? Он ведь понял, что она имеет ввиду Лизу и себя? Или не понял? И почему она, черт возьми, позволила себе эту непростительную оплошность в виде такой реакции. Зачем оттолкнула руку, протянутую в искреннем порыве? И разве он не эта самая семья? Зеркало ее лучших сторон. Что же мешало ей сказать это тогда? Почему вообще начала возмущаться? Что мешало проглотить свою гордость, пойти первой на примирение, успокоить его, вместо того, чтобы раздувать этот ничтожный конфликт до размеров вселенской катастрофы? Он ведь всегда успокаивался и приходил первым! Приносил наивно-простительный букет орхидей, извинялся, кладя в них записки с разными стихами, даже если был не виноват. Тогда ее сердце таяло, и она, чувствуя себя виноватой вдвойне, готова была на любые уступки. Но в этот раз все было по-другому. В этом и заключалась вся ужасающая новизна ситуации. Вадим никогда так не реагировал. Обычно он был вспыльчив, обидчив, но отходчив. А тут — словно выключили звук. Этот ледяной игнор, эта выдержанная дистанция были чудовищнее любой бури. В их отношениях всегда находилось место импульсивности, страсти, даже бурной ругани, но никогда — вот этой могильной тишине. Словно стена выросла между ними, непробиваемая и холодная и эта пропасть, образовавшаяся всего из-за нескольких необдуманных слов, казалась теперь непреодолимой. Невыносимая, гнетущая тишина. Неужели он… разочаровался? — Ольга Сергеевна! — голос ректора вывел ее из болезненных рефлексий. — Да? — отозвалась она, стараясь закамуфлировать в голосе бушующий внутри ураган под маской профессиональной сдержанности. Ольга поправила очки, машинально пригладила непослушную прядь волос, пытаясь собраться. — Я попрошу вас зайти ко мне… пойдемте, — ректор жестом пригласил ее в кабинет. — Мне нужно передать вам некую документацию, так как Вадим Юрьевич в командировке… — В командировке? — удивление, с трудом скрывающее панику, прозвучало в ее голосе. Она машинально опустилась на стул, ощущая, как подкашиваются ноги.В горле моментально пересохло. — Да, представляете, позвонил и попросил длительную командировку! Но если честно, очень удачно, как раз мне нужно было кого-то в Питер отправить. Но не суть! Так вот, документы… Ольга смотрела на него невидящим взглядом. Слова ректора долетали до нее, словно сквозь вату, сливаясь в неразборчивый гул. В голове пульсировала одна-единственная мысль: он уехал. Сбежал. От нее. Неужели он правда настолько серьезно воспринял ее слова? Она точно надоела ему своими вечными истериками и своими сомнениями. Дура! Какая же ты дура, Оля! Ректор все еще что-то говорил и Москвина с трудом сфокусировала взгляд на его лице, пытаясь уловить хоть что-то из его слов. — Ольга Сергеевна, вы все поняли и согласны? — Да, — отрезала она, ком в горле мешал. — Могу я идти? — Конечно. Женщина резко поднялась из-за стула, сжав руки в кулаки до хруста костей и, звонко хлопнув дверью, покинула кабинет.

***

Собственный кабинет встретил женщину нерадушно. Ольга села на кожаный диван, ощущая, как холодная обивка неприятно контрастирует с теплом тела. Москвина машинально коснулась кулона под блузкой. Пальцы нащупали знакомую гладкость металла и ощутили его обманчивый прохладный покой. Она замерла. Будто боясь выпустить на волю осознание, медленно поднимавшееся из глубины, медленно вытащила кулон из-под ворота. Его подарок… Лисичка, свернувшаяся в кольцо, с чуть приподнятой мордочкой. Неужели она действительно все испортила? Горькая мысль резанула больнее, чем холод металла. В отчаянии, в приступе внезапной ненависти к себе, захотелось сорвать цепочку, бросить эту проклятую лисицу в стену, раскрошить ее на мелкие, острые осколки. Но пальцы, против ее воли, лишь крепче сжали кулон, впечатывая его контуры в кожу ладони. Будто боясь отпустить последнюю нить, связывающую ее с ним. Будто в этой маленькой фигурке заключена последняя надежда, последний шанс все исправить, вернуть время вспять. Будто эта серебряная лисичка — талисман, способный указать верный путь. Ольга потерла украшение большим пальцем, словно пытаясь разбудить его, вымолить подсказку. Она любила его. Любила, и при этом позволила себе… что? Что, черт возьми, она натворила? Осознание пронзило острой болью, заставив невольно втянуть воздух. Она своими действиями ранила их обоих, но как это исправить, понятия не имела. И что самое страшное — казалось, она заслужила все это. В отчаянии женщина прикусила губу до крови, чувствуя соленый привкус на языке. В голове — лишь хаос и бессилие. Пустота, гулкая, оглушающая пустота, где не было ни одной здравой мысли, ни одной зацепки. Она опустила голову, глядя на лисичку, лежащую на ладони и поднесла ее к губам. Нужно было время успокоиться и решить, что делать дальше. Время, которого у нее, возможно, уже нет.

***

Зеленоград, спустя неделю после произошедших событий.

Ольга жила в мареве беспамятства вот уже четыре дня. Он так и не ответил ни на одно сообщение, ни на один звонок. Тщетные попытки собрать воедино осколки своей души с треском проваливались. Работа с его документацией лишь усугубляла душевную агонию. Женщина зашла в кабинет, его кабинет, чтобы взять недостающие бумаги, которые ей не передал ректор, и тяжело вздохнула. Сама атмосфера, казалось, застыла во времени, пропитавшись его запахом, въевшимся в каждую щель, несмотря на прошедшие дни. Она прикрыла глаза, и воспоминания нахлынули, словно цунами, смывая тонкую грань между прошлым и настоящим.

***

Ольга сидела на коленях у Вадима в кресле, его тепло чувствовалось сквозь тонкую ткань ее платья. Он что-то увлеченно показывал в экране компьютера, но ее мысли были далеко. — Оль, ну ты хоть слушаешь меня? А то я чувствую себя говорящей головой, — он мягко упрекнул, наклоняя голову. Она игриво дернула его за галстук. — Пытаюсь, честно. Но знаешь ли, тяжело сосредоточиться когда находишься в таком… положении. — В каком? — Казанцев прищурился, лукаво улыбаясь. Он провел рукой по ее спине, от чего по коже пробежали мурашки. — В компроментирующем. — она обхватила его шею руками, притягивая ближе. Мужчина пах своим фирменным одеколоном и терпким ароматом кофе. Вадим посмеялся, а затем неожиданно замолк. — Ольга? — он повернул ее лицо к себе, нежно поглаживая щеку большим пальцем, и его взгляд стал серьезным, проникающим прямо в самую душу. — Ну вот, ты меня пугаешь. Когда ты называешь меня полным именем, я сразу понимаю, что сейчас будет что-то важное, и мне это не понравится. Что такое? — попыталась отшутиться, нервно сглотнув. — Может мы съедимся? — Вадим… ну куда спешить? У меня ведь Лиза… Ты представляешь, что я ей скажу? Ей ведь удобно, все привычно… — Она уже большая девушка, Оль. Самостоятельная. Я уверен, что она будет только рада получить свою квартиру. Это же свобода! А мы спокойно расположимся у меня. Ольга начала нервно теребить пуговицу на его рубашке. — Давай… давай вернемся к этому разговору позже? У меня сейчас завал на работе, ты же знаешь. И у Лизы сессия… Сейчас не самое лучшее время. — Может, ты просто не уверена в своих чувствах? Или… во мне? — в его голосе промелькнула тень грусти, а глаза смотрели на нее так открыто, с такой любовью, что ей стало стыдно. — Любимый, ну что за глупости? Конечно, я уверена! Просто… давай не сейчас, хорошо? Он немного помолчал, потом кивнул. — Хорошо. Как скажешь. Но я должен тебе сказать… Я люблю тебя, Оль. Женщина словно окаменела. Люблю… Он сказал это так просто, так искренне, а она… Она чувствовала комок в горле, который не позволял выдавить из себя эти заветные слова. Женщина отчаянно хотела сказать, но не могла. Боялась. Молчание давило, как груз. — Я понимаю… Это серьезный шаг и… — Вадим попытался сгладить неловкость, смягчить удар, но его прервали ее губы. Вместо ответа женщина стремительно приблизилась к его лицу, жадно прижимаясь губами к его губам в отчаянном, нежном поцелуе. Она запустила пальцы в его густые, поседевшие волосы, ощущая под кончиками пальцев тепло кожи головы, пытаясь заглушить его слова, собственную нерешительность, все терзающие ее сомнения. Целовала так, словно хотела сказать все без слов, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою благодарность. И, конечно, надеялась, что он поймет ее без произнесенных признаний, почувствует глубину ее чувств, несмотря на отсутствие слов. Но как же она была благодарна ему за то, что он ничего не требовал взамен, за его безграничное терпение и понимание! И за то, что он просто любит. Беспредельно и прочно.

***

Женщина открыла глаза, и горькая, измученная улыбка исказила ее губы, она вновь корила себя. Это было его первое признание. И боже, он был готов ждать ее вечно, лишь безмолвно просил, умолял чувствовать себя нужным. Не это ли и есть та самая настоящая любовь, та самая чистая истина и самый невероятный подарок судьбы? Ты дура, Москвина! Ты же любишь его! Почему просто нельзя взять и сказать это ему в лицо?! Что за талант причинять боль самым любимым людям? Тоска — не просто грусть, а всепоглощающая, выворачивающая наизнанку боль — сжигала ее изнутри. И в этот момент, словно тихий шепот в голове, прозвучала мысль: «Городской телефон». Он словно появился из ниоткуда, это было последнее, что она могла попробовать. Кажется, высшие силы все-таки дали ей подсказку и она ей воспользуется. Не веря в успех, но отчаянно хватаясь за эту соломинку, Ольга выбежала из кабинета.

***

Черт, Москвина! Как ты могла забыть про существование городского телефона?! Этот пережиток прошлого, этот допотопный ящик с проводами, казался чем-то из параллельной вселенной. Она судорожно оглядела обшарпанную кабинку с облупившейся краской. На стенах — хаотичные надписи — эхо чужих разговоров и обрывки судеб, запечатленные в виде телефонных номеров, признаний и ругательств. Последний раз женщина пользовалась таким аппаратом, кажется, в прошлой жизни, когда сотовые телефоны были привилегией избранных, а душевные разговоры велись лицом к лицу, или, на худой конец, вот так, через потрескивающую телефонную линию. Маленькая, потемневшая от прикосновений монетка, в ладони, казалась настоящим спасением. Эта железка — ее единственный шанс. Она сглотнула ком в горле и опустила ее в прорезь, набирая номер, который был заучен наизусть. Прозвучали три гудка и… он взял трубку. Неужели! Ольга казалось перестала дышать, но наконец-то собрав волю в кулак едва слышно прошептала: — Алло? Вадим взял трубку, не ожидая ничего, кроме рутинного делового звонка, сидя в своем временном кабинете в стенах питерского Политеха. После полутора недель тягостного молчания, полного игнорирования ее сообщений и отчаянных попыток дозвониться на сотовый, он почти уверил себя, что Ольга смирилась. Нет, он не играл в обиженного мальчика. Просто мужчина искренне считал, что так будет лучше. Но услышав этот до боли знакомый, хрупкий голос, его мир вмиг перевернулся с ног на голову. Вся его тщательно выстроенная броня дала трещину. Конечно, он не мог не узнать этот родной голос, что, словно наваждение, до сих пор преследовал его во снах, терзал память, не давая покоя. Голос, от которого бежали мурашки по коже и начинало болезненно ныть в груди. Полторы недели… казалось, прошла целая вечность. — Ольга? Сердце ее подпрыгнуло и забилось бешено, оглушая своим ритмом. Она прикусила губу, стараясь унять дрожь. Как же она скучала по этому голосу! Бархатистый, с едва уловимой хрипотцой, он проникал в самое нутро, заставляя все тревоги на мгновение отступить. То, с каким трепетом, с какой нежностью он произносил ее имя, стоило всех богатств мира, всех почестей и признаний. Она представила, как он сейчас выглядит: немного осунувшийся, со следами усталости в уголках глаз, но все такой же родной и любимый. Ей пришлось на мгновение прикрыть глаза, чтобы унять дрожь в руках и собраться с мыслями. — Вадим, не бросай трубку, пожалуйста, — ее голос дрогнул, выдавая все волнение. В нем сквозила мольба. — Мне нужно тебе всё объяснить… Казанцев тяжело вздохнул, проведя рукой по волосам. Этот звонок, словно вернул его в реальность, которую он так отчаянно пытался забыть. Он откинулся на спинку кресла, закрывая глаза. В голове проносились обрывки их последнего разговора. — Оль, пожалуйста, не надо. Зачем же ты нас мучаешь? — мужчина говорил тихо, почти шепотом. Ему было больно. Каждое ее слово отзывалось болезненным эхом в сердце. — Почему? Почему ты уехал, не поговорив? — Ольга крепче сжала трубку, словно боясь, что связь оборвется в любой момент. Она нервно перебирала пальцами по исцарапанному корпусу телефона. — Разве? Мне казалось, мы тогда… поговорили. Я правда пытался стать для тебя настоящей семьей, но ты не смогла этого принять. Я уважаю твой выбор и знаешь…пусть лучше будет больно мне. Ты же знаешь, я желаю тебе только счастья, родная, — Вадим запнулся на последнем слове, и его голос на мгновение дрогнул. Он потер переносицу, пытаясь унять нарастающую головную боль. — Извини, привычка… Я люблю тебя. Безумно, — ком в горле предательски мешал. Он замолчал на мгновение, собираясь с силами. — Но… не переживай, я в любом случае вернусь после командировки назад и больше не побеспокою тебя. Просто дай мне время. Время, чтобы… чтобы отпустить. Женщина готова была завыть в трубку. Почему так больно? «Perfer et obdura; dolor hic tibi proderit olim» — пронеслось в голове, латинское изречение, которое когда-то любила повторять ее бабушка: «Терпи и крепись; эта боль когда-нибудь принесет тебе пользу.» Как эта чертова боль может принести пользу?! — Глупый, что же ты несешь? Какое место? Я же тебя… Она так долго держала это слово в себе, боясь признаться даже самой себе. Сейчас, когда он был так близко и в то же время так далеко, слова застревали в горле, от нарастающей паники. Москвина зажмурилась, собираясь с духом. Она должна была сказать это. Сейчас. Звук в телефоне зарябил, прервая связь, словно издеваясь. — Вадим? Ты меня слышишь? Щелчки, треск, шипение. Связь обрывалась. — Вот видишь, — он горько усмехнулся, словно обращаясь не к ней, а к самому себе. — Даже судьба против нас. Прости, Ольга, но тебе сюда больше не стоит звонить. Гудки. Он положил трубку. — Вадим! Ольга обхватила лицо одной рукой и с глухим стуком повесила трубку. Телефон жалобно пискнул, замолкая. Женщина выскочила из кабинки, глотая обжигающий воздух, и все сомнения развеялись в одно мгновение, уступив место яростному желанию бороться за свое счастье. «Судьба — это не вопрос случая, а вопрос выбора. Это не то, чего нужно ждать, а то, чего нужно добиваться.» Она поедет в Питер и всё исправит! Развеет морок, сбросит пелену с его глаз. Сама построит свою судьбу и никто, абсолютно никто, ей в этом не помешает. Он всегда доказывал ей свою любовь не просто словами и поступками, так не пришло ли время ей сделать то же самое?

«День без тебя я как-то выдержу

А на второй пойду по земле искать

Чтоб отогреть любовь остывшую

Я не хочу, я не могу жить без тебя.»

***

Санкт-Петербург, спустя две недели после произошедших событий.

Вадим, засунув руки глубоко в карманы своего пальто, прогуливался по Дворцовой набережной, мерно ступая по выщербленным временем плитам. Было уже очень поздно. Майский Петербург дышал влажной прохладой, аромат цветущей сирени смешивался с запахом Невы, создавая особую, горьковато-сладкую атмосферу. Две недели, пролетевшие с момента его бегства из Зеленограда, растаяли, оставив после себя лишь пустоту и щемящее чувство потери. Вадим погрузился в работу с головой, стремясь утопить в ней свои мысли, заполнить ею бездну, образовавшуюся в душе. Днем получалось хорошо, но ночи… Ночи превращались в нескончаемый фильм из воспоминаний, где главной героиней была Ольга. Её сапфировый взгляд, лукавый и одновременно нежный, губы, которые он целовал с такой жадностью, словно пытался вдохнуть саму жизнь, — все это возникало перед ним с ошеломляющей ясностью, словно она была рядом. Может быть даже это вынужденное бегство не поможет? Может быть, это добровольное изгнание, эта отчаянная попытка вырвать ее из сердца с корнем, обречена на провал? Может быть, расстояния лишь усиливают привязанность, словно вино, выдержанное в бочке разлуки, становится только крепче и насыщеннее? Как он мог ее любить и на грамм меньше, чем сейчас? Как ее можно воспринимать как просто коллегу, как человека, с которым связывают лишь рабочие отношения, после всего того, что было между ними? После ночей, наполненных шепотом признаний, после касаний, от которых искры летели, после клятв, пусть и не высказанных вслух, но написанных на каждом дюйме их тел? Она была так искренна в эти моменты. Улыбалась своей лучшей улыбкой и согревала лучшими объятиями. Почему он просто не заткнул ее поцелуем в самом начале того злощастного разговора… А какой в этом смысл? Что это изменило бы? Если она не хочет впускать его в свою жизнь на постоянной основе, не видит в нем будущего, не воспринимает его как свою семью, то что он сможет сделать? Принудить? Умолять? Нет, это не для него. Конечно, ей тяжело. И с ним, безусловно, тяжело. Его характер — гремучая смесь из противоречий и амбиций. Еще и ее звонок пятидневной давности… Его эхо до сих пор звучало в ушах, терзая его сердце. Не судьба. Так он сурово решил для себя, когда в этом телефонном разговоре так и не услышал ее долгожданного, выстраданного «люблю». Этого простого, но такого важного слова, способного перевернуть его мир. «Казанцев, но она ведь хотела это сказать!» — шептал внутренний голос. Ведь она тоже не могла просто взять и стереть его из памяти, словно досадную ошибку. Если бы ей было все равно, стала бы она так настойчиво, почти отчаянно звонить ему? Может быть, он слишком многое хотел от нее, предъявляя завышенные требования? Может быть, он фатально поспешил, поддавшись порыву эмоций? Еще два месяца и он вернется в Зеленоград, а там уже будет ясно. Судьба сама расставит все на свои места, либо разведет их навсегда. Вадим остановился у гранитной балюстрады, глядя на бегущие по Неве волны. Город, словно сотканный из тумана и снов, хранил свою вековую тайну — безмолвный свидетель человеческих драм. Вадим приехал сюда, в надежде найти утешение, найти забвение, но понял лишь одно — некоторые мосты невозможно развести, некоторые нити невозможно разорвать. Кто-то говорит, что время лечит… но ему однозначно пока не легче.