Ситуация 2: Таблетки для охотницы

Солнце не пробивалось сквозь полупрозрачный тюль, потому что сегодня солнца не было. Как и настроения вставать. Ведь за подъемом следует холод воды, стекающий по лицу длинными полосами колющихся капель. Они смывают ночную сонливость, оставляя нетронутой каждодневную усталость. Прилипнув, проклятая грязь от работы на измождение замазывает счастье, итак редкое в осенние дни. А ещё кошмары… «Какой странник меня укусил?.. Почему вижу их уже который день?» пальцы беспомощно ухватились за край одеяла с розовыми котиками. Она хотела укрыться им вновь, но боялась темноты. Как там. В открытым космосе. Видя начало, она ощущала пустоту. Нестерпимую, невидимую, неосязаемую. Реальную, строящуюся сквозь неё, но в то же время созидающую… Будто раскалённый сплав, которому предстоит стать оружием или орудием. Её кожи касались звезды… Или же они — её плоть? Внутри горячо, так, будто зарождается ядро, которому лишь требуется, что покрыться слоями оболочек. И в этой силе она одна; в бесконечной мудрости, не ведающей предрассудков земных культур, она находит лишь незыблемую печаль одиночества, не ведающего успокоения. В холоде, где нет ничего чувствующего, каждый предмет, живой мёртвой жизнью, кажется ещё большей пустотой, чем космос, вдыхающий в неё жизнь. Затем красная вспышка… Она встречается взглядом с кем-то другим — таким же одиноким, но протянуть руку не может — ощущает, они — враги. Неизвестный растворяется в сиянии взрывающейся суперновы. А ее мозг разрывает пищание будильника и воспоминание об этой нескончаемой тюрьме существования, обречённого на одиночество. «Нет, я больше не читаю книги, которые мне доктор Зейн даёт. Вот чего он вечно хмурый. Напичкался всякими философами, вот и страдает после… Ему в действительности работы для этого мало? Надо узнать, какие успокоительные принимает, чтобы оставаться невозмутимым и еще находить время на всяких Ницше», — она не обрадовалась тому, что первая мысль была о нём, и первый тапок, что нащупала замерзшими пальцами — левый для правой ноги. Вздыхая, она плелась сквозь пропитанную пылью тишину спящего дома, желая увидеть хотя бы лучик света в серой мгле. Однако бесконечная дождевая тьма затмевала последнюю надежду на маленькую радость, что дарит солнце после такого нереального, но тем не менее осязаемо страшного кошмара. Она не смогла свободно вздохнуть в крохотной ванной комнатушке. Белые стены давили на усталый мозг, забывший, что такое полноценный отдых. Обрывочные ночные сны перетекали в сладкие энергетики днём и золотистое вечером. Однако никогда — в спокойный сон. Хотя после битвы так хотелось провалиться в безмятежность, светлую, не ту, холодную, как далёкий космос… Она чистила зубы, смотря, как россыпь водных капель стекает с её лица, словно дождь с мраморных изваяний, забытых природой и людьми, рушащихся под напором безразличных стихий, плачущих каменной крошкой, кричащих трещинами. Так вопили её глаза. Об отдыхе. О понимании. О любви. Однако ей не светило ни солнце, ни подобное счастье. Ничего, кроме маленькой белой лампочки в белом бутоне абажура, похожего на застывшую каплю росы. Кап… Вода полилась из крана. Вдруг она увидела чёрный мир позади. Ничем неотделанные стены. Разбитое зеркало. «Почему ты такая… Другая?» — спрашивает маленькая девочка, размазывая кровь по стеклу, смотрела на отражение взглядом, рычащим о ненависти к той, зазеркальной хрупкой копии себя. Как будто призрачное тело в простом платье с нашивкой-номером — это источник страданий. Само её существование соткано из подобных импульсов боли и непонимания. Они жгли её, как и нечто внутри. Как будто она когда-то проглотила раскалённый уголь. И также когда-то забыла, но теперь подобная беспечность стала роковой. Не зная, как исцелиться, она не верила людям в белых халатах. От них пахло стерильностью и смертью. Содрогнувшись, девочка отшатнулась от раковины, залитой алыми каплями, как зимнее поле — цветами мака, если бы кто-то удумал разбросать их так неосмотрительно. — «Она пришла… Почему… Что с тобой не так?» Она будто бы очнулась ото сна. Вновь. Застыв перед зеркалом, она всё это время стояла, и белая паста капала точно так же, как и кровь в видении, только не на раковину, а её пижамную футболку… К завтраку она вышла в настроении дракона, узнавшего, что такое низкокалорийная диета. Надеясь создать из нескольких яиц и свежей зелени хотя бы наполовину неподгоревшую глазунью, она с удивлением обнаружила, что Калеб уже занял царское место у плиты. Он организовал завтрак, источающий излишне — для её пустого желудка — приятный аромат. Острота карри смешана с душистой корицей и едва уловимым жаром отварного риса. Старший брат повернулся и усмехнулся — по-доброму, но как-то обеспокоенно: — Прекрасно выглядишь для человека, отпахавшего две ночные смены. — А ты слишком радостный для пилота, которому ещё сегодня самолёты разбивать, — она парировала незамедлительно, но постаралась взбодриться. Как минимум, улыбку на побелевшее от недосыпа лицо натянула. — В отличии от тебя, я смотрю, куда иду или лечу, — Калеб поднял руку вверх, к полке, чтобы достать её тарелку с розовым кроликом, но она тут же покачала головой. Со скрипом потянула дверь холодильника, с удовольствием вдохнула прохладу и аромат позавчерашних пирожных: — Не нужно, сегодня я поем на работе. Темные брови недоверчиво взметнулись вверх. Новость явно не вызвала довольства в душе брата. Однако она не могла… Не хотела оставаться с кем-то этим утром, кроме себя и боли увиденных кошмаров. — Бунт на корабле? — Скорее в желудке. Там я кое-что не сделала… Допишу, в общем, отчет, зараза… Ерунда, доставку закажу, — повернувшись, она врезалась в грудь Калеба носом. Перекрыв путь отступления нерадивой сестренке, он смотрел на неё с угрозой капитана, готового таранить вражеское судно, если другой главный продолжит вести себя неблагоразумно. — М, скорую можешь следующей заказывать, с таким рационом. Быстро поставь энергетик на место. Она усмехнулась, устало, в серую майку. Офтальмологическое удовольствие затуманили кожа и амбра в букете горького миндаля и лаванды. Прекрасный парфюм для дождливой свежести, проникающей сквозь приоткрытое окно, словно немой зритель, желающий насладиться перепалкой между некровными, но всё же родственниками. — Ты это… Командуй у себя. А я как-то сама разберусь, как утром просыпаться, — она сделала шаг в бок, тот, который не преграждала белая дверца холодильника. Однако его рука промелькнула перед глазами быстрее, чем её мозг сумел сгенерировать ругательство под стать ситуации. Между ней и свободой всего лишь одна преграда… И она преодолела её с лёгкостью бывалой охотницы: в мгновение ока пригнулась и проползла под своеобразным шлагбаумом. Пораженный столь вопиющим пересечением границы, Калеб попытался было поймать ее за руку, но сестра только помахала ему банкой энергетика: — Это было очень смело! И зря! Я бы всё равно купила! — Вот же… Бельчонок! — он сделал шаг вперёд, а она уже выбежала из квартиры, прижимая редингот к груди Под серой толстовкой бешено билось сердце. — Ты доведёшь меня до психушки! Ну хоть обэнто возьми! Обязательно нужно показать характер? — Ага, да, чтобы не зазнавался, командир, — она помахала рукой, не поворачивая головы. Листья шуршали под ногами, как и проклятия на губах брата, излишне успешного, по ее мнению, в своей заботе. — Всё, я полетела! — Пояс завяжи! — Потом! Однако это пресловутое «после» не наступило даже на пороге комбини, в который она заглянула, чтобы всё-таки позавтракать перед работой. Осень не так давно вступила в свои права, и воспоминания природы о тепле ещё были живы в мягких потоках воздуха в безветренной тиши на пустынной улице. Небо, заключённое в сеть проводов, уныло плакало редкой моросью. Желтый свет в пыльных окнах продолговатого здания приглашал посетителя внутрь. Там пахло вымытым полом и свежей выпечкой. Вооружившись хот-догом, американо и пачкой сигарет, она пристроилась под козырьком черного выхода. Легкие капли разбивались о давно некрашенные перила. Сорные травы, сохранившие зелень лета, размеренно покачивались в такт направления ветра — то влево, то вправо. Совсем, как её мысли, переходящие от образа кошмаров ночи к ужасам дня. Вдали показалась одинокая фигура сгорбленной девушки под зонтом. Она прошлась под каштанами, как призрак, и исчезла в лабиринте похожих серых домов с одинаковыми большими квадратными стёклами. «И вот такая простая прихожая могла стать страницей… Выходит, я убиваю её, спасая других? Или думаю только о себе, боясь, как бы не случилось то же самое, что и четырнадцать лет назад?» — затяжка наполнила осязаемой горечью тело, озябшее от подобных мыслей. Выдохнув дым, сделала ещё несколько, и согрелась. Либо создала иллюзию тепла, забывшись в обрывочных, ничем не связанных друг с другом фантазиях. Невольно вспомнила ту встречу с космическим монстром в парке, холодную насмешку Зейна… «Пф, да странников легче разговорить, чем его», — подумала она, заливая энергетик в кофе. Розоватая жидкость окрасилась в тёмно-коричневый в жёлтом стаканчике на фоне серых домов и ржавых деревьев. Закурив для порядка, она пригубила свой любимый коктейль «спасительный» — он на корню выжигал сонливость и любое желание бездействовать. То, что нужно перед двенадцатичасовой сменой. Внезапно телефон загорелся синим. Зейн написал: «Доброе утро. Полагаю, ты забыла выпить таблетки?» Охотница чертыхнулась. В действительности, сбегая от Калеба, она не подумала о лекарствах. И, как на зло, с собой она их тоже не носила. Больше по забывчивости. «Разумеется, нет. Я сама пунктуальность». Ответ пришел едва ли не сразу: «Судя по тому, что на приёмы ко мне ты всегда опаздываешь — лишь в твоём странном понимании данного понятия». Ей пришлось сделать затяжку подольше, чтобы не высказать доктору Зейну всё, что она думает о таком изощренном способе поднятия настроения с утра пораньше. «Я просто занятой человек». «И я не свободный, но на наши встречи не опаздываю». «Так вы на работе, а я с работы». Она, словно подтверждая своё полное право быть недовольной упрёком, достаточно несправедливом при её то графике два через два! По двенадцать часов смены. Надкусив хот-дог, охотница закрыла диалог, пока дурное расположение духа не эволюционировало естественным путем в агрессию. Не раз в припадке злости она поминала добрым словом тот день, когда избрала своим лечащим врачом друга детства. «Нужно же вечно… Нудить! Сил нет, такой идеальный! Ну и пожалуйста, какая ему разница, пунктуальная я или нет. Всё равно страховка покрывает лечение, а он еще может отдохнуть, пока я от автобуса до больницы бегу», — бодрящий напиток несколько смягчил недовольство, но лишь на миг. Сообщение от Калеба придало ей сил больше, чем тройная доза кофеина. «Бельчонок, ты таблетки забыла!!! Я сейчас привезу!» — Да вот же… Японская сила! — она мысленно заказала в храме молитву за упокой души, своей. Если Калеб обнаружит столь преступную халатность по отношению к её сердцу, более страдающему от горестей, чем болезни, то ей повезет, если он просто начнет преследовать её с работы до дома. Как тогда, когда ей пришлось прятать энергетики у подруги в шкафчике. «И ведь не пошлёшь странникам зад отдирать… Брат всё-таки. Заботливый… Чересчур», — она проглотила чувство вины за свой бунт против системы. Воистину, на какие жертвы не пойдёшь ради родственников! Особенно тех, кто действительно дорог сердцу. «Извини. На задание еду. Срочное. Есть у меня запасные. Не парься». Ответ пришёл едва её сообщение успело появиться на его устройстве. «Откуда у тебя запасные? Там те же три пластинки, которые и были вчера». Охотница уже отступала через кусты. С братом шутки плохи. Может ведь действительно проверить… Куда потом девать десяток наспех намученных оправданий? «Купила. Ты чего, ещё считаешь там каждую таблетку?» Звук поступившего сообщения нарушил холодный покой осени как раз тогда, когда еловая ветвь больно проехалась по её лицу. «Конечно, с тобой по-другому никак!»

***

В действительности, иначе жить у неё не получалось… Следуя предписаниям, она могла бы избежать неприятных, ожидаемых последствий. Однако душа бунтовала против принуждения, пусть и во имя её же интересов. Охотница невольно, но как будто и специально забывала о лекарствах. Бессмысленность борьбы подчас доводила её до тихих слёз в крохотной ванной. И всё же она пыталась жить, невзирая на то, что сердце подводило её как работой, так и выбором предмета обожания. Она ощутила, как оно пропустило удар. Однако отнюдь не из-за мысли о Зейне. Она редко думала о нём во время стычек со странниками. Но именно сейчас устрашающий рев существа, похожего на дракона, пронзил её мозг ледяной стрелой страха, отравленной бесконтрольной паникой. Пытаясь хватать губами воздух, она упала на колени. Синие крылья закрывали небо, а голубые прожилки похожи на лазурь, смешанную с темнотой океана. Он словно бы рухнул на неё… Окатил с головой холодом пота. — Черт, нет… Нет… Не сейчас… — охотница ощущала, как рукоять пистолета выскальзывает из-под мокрых пальцев. Отчаянно, безумно и безуспешно, как обречённый разбиться в дребезги, она хваталась за металл. Нельзя оставлять напарника одного. А Ксавьер обернулся. Закричал: — Вот же… Ранена? Она отрицательно мотнула головой. Чёрные круги закружились перед глазами черными дырами. Крылья дракона — тот же бескрайний холодный космос… — Пустяки. Сейчас… Встану, — она клацнула зубами, царапая землю, как будто вырывая из её толщи силы, нужные для того, чтобы хотя бы закончить бой не под лапами монстра. — Перестань! Не принята лекарство? — Ксавьер будто и вовсе забыл о драконе. Какова беспечность! Подумала бы она, но в её голове пронеслось лишь: «Ну от него еще лекций не хватало! И без духоты воздуха мало!» — Какая разница… Мать твою! Обернись! Оно тебя сожрёт! Дурак, блин! — охотница в ужасе следила за тем, как огромная черная пустота пасти странника разверзлась над светлыми волосами, белыми, как всплески энергии вокруг них. Однако Ксавьр не двигался, стоял и взирал на нее бесчувственной неподвижностью взгляда человека с картины, осуждённого навеки застыть в одной, неестественной позе. От её сердца будто оторвали кусок. Бросили в это безвременье. Оставили пустоту и осознание: «Из-за меня погибнет». Рука из последних сил вцепилась в пистолет. Эвол выбил из пальцев белый свет. Ксавьер лишь моргнул, а дракон упал за его спиной. И лишь синие змейки энергий уносились в небо, становясь воздушными, неосязаемыми потоками энергии. — В следующий раз получишь сам… Такую… Если ещё раз так глупо подставишься под удар! — внезапно стало легко дышать. Неужели приступ прошёл? Ощущая холод земли, она сомневалась, что боль оставила её надолго. — Более неразумным, чем ты мне даже во снах не бывать, — отметил Ксавьер. Словно подхваченное ветром перо, он легко оказался рядом с ней. Наклонился, протягивая руки. — Нужно следовать советам доктора Зейна. Не так ведь сложно запить маленькую таблеточку маленьким глотком воды. — Значит, получишь сейчас, если ещё раз… — тьма вдруг пришла отовсюду, и она упала в, её объятья. А, может, это всё же были теплые руки Ксавьера? И твёрдость под головой — не земля, а его грудь? -… Надумаешь… Лекции мне читать… Тут… Да… Про протоядро… Не забудь… «Не забыла? Память не стабилизируется. Ясно. Выглядит так, будто мозг сформировался заново. Не забыла, что было вчера?» — чей-то голос вгонял в бесконечную тоску; он повторялся и повторялся, накручиваясь на челнок нескончаемого дня сурка. Повторение на повторении. Вторичность происходящего граничит с новизной ощущений, всегда одинаковых, но и разных, как сладостный вкус любимого мороженого во время патруля в жаркий, как тропическое солнце, день. Охотница очнулась в палате реанимации. «Вновь», — она не поняла — это её голос, или мысли смешались с воспоминаниями, заговорив на манер призраков прошлого, непонятно кому принадлежавшего. Она всегда четко знала, что у нее нет ничего, кроме настоящего. Писк аппаратов вгонял в дрему. Однако черная тень, отделившаяся от угла у двери, привела её в чувство лучше, чем ушат льда, засыпанного под воротник. — Тебе доставляет удовольствие лгать и попадать в неприятности, как я посмотрю, — Зейн остановился возле её койки — непоколебимый, как бесчувственный судья, спокойный, словно снежная пустыня безжизненных планет. Белый халат сливался с рубашкой, и лишь галстук как будто прокладывал дорогу вдоль груди темным следом в глухом одиночестве застывших во льдах степей. — А вам — невежливо желать доброго утра. — Уже вечер. — Для кого как. — Воистину, с другими пациентами у меня никогда не было проблем. — Ждите, скоро появятся, — охотница по приподнялась на локтях, сонно оглядываясь. Вновь безликое пространство в обезличенном месте. Больнице. Она коснулась пальцами кожи. Нестерпимо чесалось вокруг катетера. — Хорошо, каюсь, я забыла принять таблетки. Плохое утро, плохие сны, и весёлые выходные сделали своё дело. Зейн покачал головой. Махнув непроницаемым взглядом по экрану аппарата, вздохнул: — Призналась бы, что просто лень. Охотница усмехнулась — устало, но без иронии: — Ну вот и нет. Лень мне сейчас вставать, а лекарство я просто забываю принимать. — Как и следить за правильным питанием? — С чего вы взяли? — она решила, что позориться до конца после подобного фиаско — совсем жалко, тем более перед лицом именно этого доктора. Он, однако, разбил её надежду на достойное отступление: — Анализ крови. Пришлось закрыть лицо руками, чтобы смутиться и выругаться в ладони. — Подумаешь, одна сосиска в тесте, пачка «Скоширака», два доната и энергетик с кофе… Обычная еда! —… Мучающихся гастритом, — Зейн любезно закончил за неё. Щёки не запылали, а загорелись смущением. Она ощущала, как её проклинают на вечные страдания морковной диетой. — Но, судя по запаху изо рта, ты решила ещё и лёгкие сгубить. Весьма… недурно. Однако, ты всего лишь делаешь хуже себе, а не мне. Я назначаю тебе диеты лишь потому, что того требует лечение и противопоказания твоих медицинских препаратов. Энергетики вредны и для более здоровых людей, к слову. Она выдохнула в воздух проклятие в форме сдавленного набора звуков, складывающегося в понятое слово «блин». Белизна окружает вновь. Одиночество заполняет пустоту в больном сердце. Безразличие друга детства стало таким же холодным, как свет полярной звезды. Указывает верный путь, но для чего? К чему? — Всё равно умрём, — прошептала она. Голова утопла в мягкости подушки. Однако боковым зрением она уловила мгновение, когда взгляд, лишённый оков холодности, обнажил чёрную боль… что вновь замёрзла во льдах отчуждённости, которыми он отделился от нее столько лет назад. — Скажешь это Калебу. — Прошу, не!... Доктор Зейн отвернулся. А она видела лишь идеально ровную спину, но не искажённое страданием лицо: —… не скажу, если не забудешь принять таблетки хотя бы на этой неделе.