Пролог. Смерть

«На мой последний вздох, ко мне явился Бог» ©

      Похоже, что я умираю: повреждено что-то в груди и теперь дышать с каждым выдохом всё труднее. Какая ирония — не из-за болезни, но я всё равно умру, задохнувшись. Прямо как и предсказал истинный пустозвон.       Пустозвон… Почему он не оставил меня? Почему не ушёл, хотя я много раз объяснял ему, что его истинной жертвой был на самом деле другой человек?       Чем я вообще таким нагрешил в прошлой жизни, что мало того, что попал в новеллу «Благословение небожителей», которая не особо любит предоставлять счастливый финал кому-то, кроме главных героев, так ещё и оказался заперт в теле несчастного студента Хэ?       Я смутно помнил, какой была моя жизнь до попадания. С уверенностью можно было сказать несколько вещей: что тогда я был противоположного нынешнему пола, что у меня была лучшая подруга, чьё имя я не помнил, а только прозвище, по которому она любила, чтобы к ней обращались. Был кот, родители, которые давно развелись, но продолжали любить меня, и меня вполне устраивало метаться между двумя местами жительства. От воспоминаний о прежней жизни никогда не хотелось плакать, только к горлу подступала тошнота при особо горьких мыслях. Но человек — существо приспосабливаемое, и, приняв тот факт, что у меня нет ни малейшего понятия, как вернуться домой и могу ли я вернуться вообще, я привык называть других людей своей семьёй и жить чужой жизнью.       Попал я в тело мальчика по имени Сюань тогда, когда ему было шесть, а моей собственной душе где-то за двадцать. Так что, как и оригинал, умом я похвастаться вполне мог, хоть дело было и не в одарённости, а в слишком взрослых в сравнении с телом мозгах. По началу, зная сюжет книги, было страшно. Потом как-то успокоился. Ведь, раз душа чужая, то подмена судеб на ней не сработает, верно?       Как оказалось, сработает.       Из-за того, что семья, в которой я оказался, едва сводила концы с концами, пытаясь содержать убыточную «закусочную Хэцзы», я очень рано начал заниматься подработками, чтобы позволить себе хотя бы обувь. И на одной из них я впервые услышал жуткий потусторонний голос. То была постройка храма, уже не помню, какого божества. Стоило голосу прозвучать, как подгнившие доски строительных лесов проломились подо мной, и я полетел вниз с высоты пары чжанов, сломав себе в результате руку. Причём рабочую. На какое-то время пришлось забыть и о подработках, и о том самом злополучном государственном экзамене. Рад был я, что избежал столкновения с не несущим в себе ничего хорошего каноном? Да как-то не особо. К тому же, с того дня меня то и дело преследовали мелкие и не очень неудачи, но ничего особо непоправимого не случалось.       До того дня, как сестре исполнилось пятнадцать.       К Хэ Мэй я привязался быстрее, чем к остальным. Уж не знаю, в чем дело? Может, мне было легче с ребёнком, который верил в натянутое «всё в порядке», не пытаясь докопаться до причин моей тревоги? Ей нравилось проводить со мной время и слушать «мои интересные истории», которые на самом деле не были моими, а всего лишь переиначенными на местный лад сказками и легендами из моего родного мира. А мне, в свою очередь, действительно понравилась роль «старшего брата», хоть я и не всегда горел желанием уделять время активно требующему внимания ребёнку. Но порой на деньги с подработок даже покупал её любимые сладкие баоцзы, а на четырнадцатилетние подарил красивое платье. Конечно, это всё ещё была дешевая одежда простых людей, но и не штопанная ткань, похожая на мешковину.       В этом платье я и увидел её в последний раз, когда её забрал господин Мо. По глупости я попытался этому помешать, но один из его охранников сильно толкнул меня, из-за чего я ударился об край стола и потерял сознание. А когда очнулся, всё уже было закончено. А-Мэй я больше не видел, лишь слышал, что она умерла, не то покончив с собой, не то была убита самим господином Мо. Я не стал бы идти в суд, даже если бы не знал канона: не первый день живу, знаю, на чьей стороне будет система. Увы, но господин Хэ, отец, посчитал иначе. Несколько дней после этого о нём мы ничего не слышали, но в конечном итоге нам всё же довелось увидеть его. А вот он, болтаясь в петле неподалёку от здания тюрьмы, видеть нас скорее всего уже не мог. Так я остался по сути единственным «кормильцем семьи», только вот, выполнять данную работу был уже не в состоянии: удар по голове похоже что-то повредил, и с того дня меня периодически мучили спонтанные головные боли, столь сильные, что я не мог ничего делать. Об учёбе и любых подработках пришлось забыть. Но, будто этого было мало, из-за стресса госпожа Хэ слегла с тяжёлой болезнью, а поскольку она чуть ли не в одиночку занималась готовкой, работа закусочной встала окончательно. Денег не было даже на еду, не то что на лекарства. Есть приходилось буквально из помоек.       Я попытался взять ситуацию в свои руки и, пользуясь знаниями, полученными из книг, стал собирать лекарственные травы, что почему-то очень не понравилось двум братьям, которые содержали аптекарскую лавку и у которых, как оказалось, было достаточно денег на взятку. Я ведь не забирал у них заработок, и эти травы мне были нужны, только чтобы вылечить человека, который был со мной с первого дня перемещения в этот мир!       Избежать уготованной сюжетом книги участи всё же не удалось, и благодаря хвалёному людскому правосудию я на два года оказался заперт по выдуманным обвинениям!       В тёмной, сырой камере с покрытыми плесенью каменными стенами я был один, не считая крыс, которых я ловил, когда становилось слишком голодно. Еду тюремщики приносили раз в несколько дней, и часто пища была столь ужасна, что мой организм не сразу согласился принимать её, и скоро пол камеры был то тут, то там покрыт гниющими пятнами рвоты. Некоторые из тюремщиков часто, будто нарочно, периодически пожёвывали возле моей клетки сухие лепёшки, пока я, вцепившись в прутья, умолял их дать мне хоть немного еды. Хотя бы кусочек… Одни игнорировали меня, другие хмыкали, что начальство ещё не приказывало меня кормить, третьи кидали лепёшку на пол, но так, чтобы я не мог до неё достать, четвёртые злились и угрожали применением пыток, «если не закрою рот». Однажды я почти смог дотянуться до лежащей на земле лепёшки — из-за истощения удалось протиснуть руку чуть дальше, чем раньше. За это мне больно придавили её ногой. Я ощущал, что сойду с ума от одиночества и голода раньше, чем умру от них же. Однажды я действительно обезумел: начал кричать на тюремщиков и кидаться на решётку двери. Разумеется, им это не понравилось. Буквально за шкирку один из них выволок меня, сопротивляющегося и вырывающегося, из камеры и куда-то потащил по коридору, после чего швырнул в другую клетку.       — Делайте с ним что хотите, но не убивайте. Завтра заберу, — сказал он тогда кому-то за моей спиной.       Я кинулся было к закрывающейся двери, но меня рванули назад и бросили на пол. Как оказалось, меня закинули к настоящим отморозкам. Тем, кто сидел здесь заслуженно. Требование «не убивать» было высказано не из милосердия, а совсем наоборот. Я помнил, как они смотрели на меня, словно голодные волки на кусок мяса. Помнил, как на следующий день тот же тюремщик вернул меня обратно в мою клетку, а всё тело ныло от боли при малейшем движении. Но совершенно не помнил, что было в промежутке между этими двумя событиями. Должно быть, это было что-то столь ужасное, что мой собственный разум предпочёл стереть это. Я тоже предпочитал не пытаться вспоминать. Игнорировать ссадины и боль и не думать о том, что могло быть причиной их появления. Я боялся, что если вспомню, мой разум этого не выдержит. И боялся того, что это может повториться.       — Пожалуйста… — обращался я в полубреду неизвестно к кому. — Пожалуйста, верните меня обратно, в мой мир… Я не хочу всего этого… Я не справлюсь…       Никто не ответил. Никто не помог.       Я ломался быстрее, чем ожидал. Всё чаще от голода внутренности, в особенности желудок, сводило болью. Столь сильной, что я впивался зубами в собственные руки, пытаясь заглушить её. Прокусывал кожу до крови и жадно пил её, словно какой-то неправильный вампир. Тогда я начал часто спать. Использовал сон как способ заглушить голод. Во сне я его не ощущал. Во сне я был дома, в своём родном мире. Гулял по улицам с высотными зданиями из бетона и стекла. Общался с теми, кого знал там, но не различал их лиц. Иногда заснуть не получалось, либо я просыпался от вылитого на меня ведра воды, которое было тут заместо душа. Такие дни были худшими. Часто находясь на грани между реальностью и сном, я замечал в дальних углах камеры ИХ — призраки тех, кто так и не смог выйти из этих стен. Несколько раз среди них был «лишний» призрак. Он походил на чёрную человекоподобную фигуру в лохмотьях, на которой не было видно даже лица. Лишь один скалящийся рот. Он наслаждался моим отчаянием, шептал, что я никогда больше не увижу солнечный свет, что тюремщики в один день окончательно обо мне забудут и вспомнят, только когда станет уже слишком поздно. Я знал, кто это. И уже не пытался объяснять, что я не его изначальная жертва — сил просто не было.       Когда меня наконец выпустили, я долго не мог поверить в то, что это произошло на самом деле.       К тому моменту из всех, кто окружал меня, осталась только Мяо Мяо или Мяо-эр, как её часто называли в моей семье. С самого первого дня, когда всё начало катиться в ад, она сохраняла позитивный настрой.       — Мы обязательно выкарабкаемся. Неудачи не могут длиться вечно, — говорила она, а я не находил в себе сил сказать, что это было не так.       Первые несколько недель на свободе я был как будто бы во сне, хотя со стороны могло показаться, что всё нормально. Лишь одна случайная встреча заставила меня очнуться. В тот день я снова собирал лекарственные травы. Не для себя — так вышло, что пока я был в тюрьме, на место двух братьев-аптекарей пришёл старик, которому было тяжело наклоняться за травами, вот он и придумал за небольшую плату принимать собранные травы у нищих. Всё равно потом окупится сполна. Для меня нынче это был один из немногих доступных способов заработка, так как не требовал непрерывной работы, и при очередной вспышке головной боли я мог спокойно отсидеться в тени под каким-нибудь деревом, пока та не утихнет. И вот, собирая травы, я не заметил, как дошёл до башни, что была где-то в часе пути от посёлка Богу. Услышав совсем рядом с собой брань и крики, я инстинктивно попытался уйти отсюда, когда снова раздался голос истинного пустозвона.       — Сейчас ты свалишься прямо под ноги тирану! — рассмеялся тот.       И действительно. В ту же секунду я споткнулся на ровном месте и оказался распластанным возле чужих ног. Что их обладателю, кажется, не понравилось. Когда меня за шкирку подняли с земли, я уже приготовился быть битым, но занесённый надо мной кулак внезапно замер, а через секунду сам тиран упал без чувств. Кто-то окликнул меня, спрашивая, всё ли со мной в порядке, и, подняв взгляд вверх, на источник этого голоса, я увидел его — юношу в светлых одеждах, держащего в руке уже пустую чашу вина. Я сразу понял, кто это. И в этот момент я словно проснулся. Ши Цинсюань дружелюбно улыбнулся, поймав мой взгляд, а я лишь отрицательно мотнул головой на его вопрос и тут же кинулся бежать. Я не стал говорить ему правду. Всё равно не поверит.       Я будто бы вспомнил всё, хоть и не забывал это. Вспомнил, по чьей вине в новелле студент Хэ, а теперь и оказавшийся на его месте я, перенёс столько страданий. Старший брат того мальчишки из башни — Ши Уду. Почему?! Он же чёртов бог верхних небес! Неужели он не мог придумать ничего лучше?! В этот момент я кажется впервые искренне возненавидел кого-то. Но что может слабый человек сделать небожителю? Только молча проклинать того за свою участь.       Какое-то время меня успокаивало, что я всё ещё был не один, но у пустозвона были свои планы на этот счёт. В одну ночь Мяо Мяо не вернулась, а утром я узнал причину. Пара сыновей местных чиновников — те самые люди, у которых золотая ложка настолько глубоко засела в заднице, что достала до мозга, — надругались над ней и убили. Разумеется, им за это ничего не было — кому дело до какой-то бродяжки? А у меня была настоящая истерика. Я выл, плакал и смеялся одновременно, осознавая, что остался совершенно один. Один в чужом мире с присосавшимся ко мне высшим призраком. То и дело слыша голос истинного пустозвона, я начинал отвечать ему: кричал, умолял оставить меня в покое, говорил, что его настоящую цель зовут Ши Цинсюань, и что именно его тот должен сейчас мучить. И однажды тот ответил на мои мольбы. Сказав, что обязательно займётся им, как только разберётся со мной. Тогда-то я и окончательно понял: я ничего не могу изменить. Мне суждено прожить жизнь хуже, чем в аду, и умереть как собака лишь потому, что одному из местных божков понадобилась моя смерть!       Наверное, мне следовало убить себя, как это делали все другие жертвы пустозвона, но… Я не хотел.       Может это было странно, но даже не смотря на всё со мной произошедшее, я невероятно сильно хотел жить.       С того дня я влачил жалкое существование бродяги, чья одежда окончательно превратилась в лохмотья. Некогда красивые чёрные волосы теперь грязные и спутанные, а на истощённом теле можно было изучать анатомию человека. Мне удалось пережить первую зиму благодаря тому, что люди, когда-то знакомые с семьёй Хэ, любезно дали мне возможность ночевать в их тёплом сарае до начала весны. Пожалуй, это было самое большое везение за последние годы моей жизни. Ведь хоть зимы тут были не такими холодными, как на севере, но всё ещё весьма неприятными, а истощённый, ослабший организм легко мог подхватить опасную болезнь на холоде. Увы, не все люди отличались добротой. Однажды Богучжэнь посетили проездом пара человек, которым показалось забавным заставить меня терпеть их издевательства в обмен на рисовую лепёшку. И я терпел. Я был слишком голоден, чтобы думать о гордости, но после мне стало противно с себя самого.       Возможно, я бы жил так и дальше, пока однажды пустозвон не предсказал, что я заболею после дождя жуткой болезнью и умру от того, что не смогу больше дышать. И я действительно заболел. Моё состояние с каждым днём становилось хуже. Тогда я собрал лекарственные травы и снова понёс их старику-аптекарю, но в этот раз вместо денег попросил его осмотреть меня. Мне хотелось знать, что со мной.       После осмотра старик лишь подтвердил слова пустозвона. Более того, он сказал, что даже будь у меня деньги на лекарства, эту болезнь нельзя вылечить и через несколько дней мои лёгкие заполнятся слизью настолько, что я попросту перестану дышать. По словам старика он уже видел такое.       — Всё, что можно сделать в твоём случае, — тяжело вздохнул тогда он, — это выпить яд для быстрой и безболезненной смерти. Но я его тебе дать не могу.       Весь оставшийся день я бродил по улицам в прострации. Я умру? Просто в один день не смогу больше дышать? И я ничего не могу с этим сделать?       А потом я вспомнил про тех людей, что когда-то причинили мне вред: братьев-аптекарей, что решили меня «проучить», отправив за решётку только за то, что я сам собирал лекарственные травы. Продажного судью, что принял их взятку. Господина Мо, забравшего мою сестру и вероятно убившего её. Охранников в тюрьме, забывавших меня кормить, а иногда намеренно издевавшихся. Двух избалованных юношей, которые изнасиловали и убили мою подругу.       Я умру. А вот они будут жить. Жить и радоваться каждому дню свой жизни.       Эта мысль вывела меня из себя.       Я решил забрать их с собой. Первой жертвой стал оставшийся из двух братьев. Он спился после того, как первый умер из-за несчастного случая, и особо не сопротивлялся, когда я с невиданной мне самому силой забивал его до смерти подвернувшимся под руку молотком. Следующими стали двое богатых юношей, которых я подкараулил изрядно подвыпивших, когда те выходили из таверны. Затем господин Мо. Его охрана пыталась меня остановить и даже нанесла мне несколько серьёзных ран, но мне было уже нечего терять. За ним были продажный судья и тюремщики. С последними было тяжело — их обучали сражаться и останавливать таких, как я. Я сам не понял, как справился с ними — всё вокруг было окутано туманом ярости. Но один из них нанёс мне ту самую рану, что сейчас медленно, но верно приводила к сжатию лёгких.       С трудом я добрался до развалин «закусочной Хэцзы», ставших мне убежищем. Последнее оружие — ржавый серп — выпал из ослабшей руки. Я завалился на спину возле стены и хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. С каждым выдохом сделать следующий вдох становилось всё труднее. А ещё хотелось есть. Смешно, но голод, что давно стал моим спутником, не оставил меня даже в такой момент. Сквозь стук собственной крови в ушах я услышал медленные шаги. А затем увидел и их обладателя — молодого мужчину в светлых, сине-белых одеждах, слишком дорогих даже для местных богачей. В руках он сжимал веер с иероглифом «вода», а в глазах было лишь холодное равнодушие. Я ощутил вновь накатившую злость. Как ты смеешь так на меня смотреть после того, что ты сделал?! С трудом подняв руку, я вцепился ею в полы дорогих одежд, на что их обладатель скривился и сделал шаг назад.       «Почему?! — хотелось кричать мне. — Неужели у тебя не было другого выхода?!» — но из горла вырвался лишь слабый хрип.       С очередным выдохом лёгкие сжались окончательно, я ощущал себя так, будто мне на грудь положили тяжёлый камень. Беспомощно открывая рот, пытался втянуть хоть немного драгоценного воздуха, но всё было тщетно.       Это несправедливо! Я никогда не хотел умирать и идти по пути канона. Не хотел быть героем или злодеем, богом или же демоном, кем-то значимым для этого мира. Всё что мне хотелось — это жить!       Даже сейчас я невероятно сильно хочу жить…