Часть 4. Бог в машине

Как мы можем знать, что такое смерть, когда мы не знаем еще, что такое жизнь?

Конфуций

Из тьмы проступили рифленые ступени эскалатора. — К сожалению, корабль почти полностью обесточен, — пояснил робот, оглянувшись. — Придется подниматься пешком. Извините за неудобства. И первый побрел по молчащему эскалатору вверх. Всеволод не удивился. Он уже догадался, что загадочный механизм должен находиться в самом сердце корабля — капитанской рубке. А рубка, так уж повелось, всегда максимально удалена от грузового трюма. Они преодолели эскалатор, затем еще один. На третьем этаже эскалатора не было, и пришлось карабкаться по сварной лестнице. Робот неутомимо топал впереди. Все выше и выше. Если бы Всеволода спросили, он бы твердо ответил, что окружающие декорации никак не похожи на космический корабль — тем более такой прославленный, как «Обнаженное солнце». Скорее было похоже на давно заброшенную стройку. На полу, на стенах, на плафонах под потолком — везде лежал толстый слой пыли и копоти. Тут и там фонарь выхватывал из мрака пустующие ниши, предназначенные для какого-то оборудования — но оборудования в них не было. Кое-где с переборок сняли внешнюю обшивку, и можно было увидеть арматурную сетку и короба с проводами — а где-то и эти внутренности распотрошили, и оборванные провода вываливались из дыр, навевая неаппетитные ассоциации. Один раз под ногой у Всеволода что-то сухо хрустнуло. Он посветил и увидел кости, похожие на веточки — должно быть, какая-то птичка залетела сюда и не смогла найти выход. Когда-то ведь здесь жили птицы. А кое-где в коридорах отсутствовал пол. Приходилось идти по ненадежным мосткам, вибрирующим от каждого шага. Вдоль мостков тянулись хлипкие перила, и, перегнувшись через них, можно было посмотреть, что происходит этажом ниже. Проделывая это упражнение на десятом или одиннадцатом этаже — ему просто необходимо было постоять на месте и перевести дух — Всеволод обнаружил внизу цепочку огоньков. Это шествовали друг за другом роботы с горящими лампочками на макушке. У Всеволода сложилось впечатление, что шествуют они в сторону лестницы, по которой только что поднимался он сам. Он сглотнул вязкую слюну и прохрипел: — А это там кто? Робот глянул вниз и ответил: — Это дежурные. Назначено общее собрание, всем полагается быть возле механизма. И пошел дальше. Измученные космолетчики поплелись следом. Впрочем, плелись не все. Легконогий Ким там, где ширина прохода позволяла, бодро рысил с роботом наравне и, лишь слегка задыхаясь, без остановки сыпал вопросами: какое назначение было у этого зала? как реализовали замкнутый цикл в гидропонной системе? правда ли «Обнаженное солнце» несло на борту портативную установку для терраформирования? В этом весь Ким, думал Всеволод, упрямо преодолевая ступень за ступенью. Мы знакомы тыщу лет, и за все это время он ни словом не обмолвился, что так любит Юдовича и его труды. И вот — знает, любит и просто лучится энтузиазмом. Сам Всеволод никакого энтузиазма не чувствовал. Напротив, чем выше они поднимались, тем тяжелее делалось у него на душе. Делиться тревогами с Кимом, которого обуревал восторг, было бессмысленно. Поэтому, повиснув на очередных перилах, он повернулся к Крысу, отдыхавшему рядом, и пропыхтел: — У меня плохое предчувствие. — Да? — пропыхтел в ответ Крыс. — С чего бы это? — С того, что они все, — Всеволод махнул рукой вниз, туда, где светящиеся ручейки постепенно собирались в полноводную реку, — ждут, что мы заведем «Обнаженное солнце». А мы его не заведем. Потому что эти придурки разобрали пол-корабля, чтобы сделать еще больше роботов! Я только сейчас понял, они же даже амортизаторы сняли — поэтому мы и не догадались сразу, что это корабль, амортизаторов-то нет! Так что мы сейчас поднимемся в рубку, разведем руками и будем выглядеть очень бледно. — Надо же, — сказал Крыс после паузы. — Удивительно, какими разными путями можно прийти к одному выводу. У меня тоже плохое предчувствие, но совершенно по другим соображениям. — А у тебя почему? — Потому, — ответил Крыс, — что сюда раньше уже садились корабли, и роботы выменивали у экипажей топливо и масло. Ты вот о чем подумай, Первый: почему никто до сих пор не сообщил в ваш ЦУП о том, что в таких-то космических координатах находится почти убитая планета, населенная полоумными роботами? Всеволод добросовестно подумал. — Но ты ведь тоже не собирался извещать ЦУП, — парировал он. — А вы — собирались. Какова вероятность, что до нас здесь не побывал ни один честный человек? Всеволод почувствовал, как по позвоночнику ползет холодок. Он посмотрел вниз — первые ряды роботов-дежурных были уже совсем близко. Шаркали шаги, лампочки неторопливо плыли во тьме. В этом зрелище было что-то торжественное. Откуда-то из глубин Всеволодовой памяти всплыло древнее выражение «крестный ход». — И что, по-твоему, это означает? — спросил он вслух. Крыс тоже посмотрел вниз. — Думаю, — сказал он, — мы все очень скоро узнаем. Идем дальше. И они пошли. Всеволод потерял счет лестницам и этажам. У него отваливалась спина и ныли колени, долгий подъем в скафандре его доконал. Он доконал даже Кима — тот уже не рысил впереди, а плелся наравне с товарищами. Позади теснились роботы. Они не напирали и вообще никак не выражали нетерпения, но их присутствие словно подталкивало, не давало остановиться и нормально перевести дух. И когда их провожатый, который все так же размеренно топал впереди и только иногда поглядывал через плечо, не сильно ли они отстали, сказал: «Мы на месте» — Всеволод даже не сразу осознал, что кошмарный подъем закончен. В стене перед ними была пневмодверь. Первая закрытая дверь на корабле. Робот коснулся манипулятором сенсорной панели. Панель засияла сквозь пыль и грязь, дверь отъехала в сторону. Робот посторонился, пропуская людей. За дверью была рубка — чистая, светлая, залитая электрическим светом. Все корабельные рубки устроены примерно одинаково, и «Обнаженное солнце», хоть и было сделано по индивидуальному проекту, конкретно здесь не отклонилось от привычного стандарта. Половину дальней стены занимал огромный монитор в окружении мониторов поменьше. Перед ними располагались панель управления и капитанское кресло. А в кресле сидел пилот. Он сидел спиной к двери. Шлем был откинут на спину, и над его краем виднелась лысая макушка в венчике жиденьких кудрей. Когда дверь открылась, пилот не пошевелился. Это было ожидаемо, и все равно у Всеволода промелькнула дурацкая мысль: как же он сидит вот так, без шлема, воздух же отравлен. И Ким, видимо, тоже в первое мгновение растерялся. Он несмело окликнул: — Товарищ Юдович? Пилот не ответил, и тогда Ким шагнул к нему, взял кресло за подлокотник и развернул. У Юдовича было выразительное, хоть и не слишком приятное лицо. Всеволод хорошо запомнил фотографию в книге из серии ЖЗЛ: великий робототехник, худой, остроносый, с поджатыми узкими губами, смотрел читателю в самую душу, и взгляд его — так, по крайней мере, Всеволоду показалось тогда — выражал одно только глубокое презрение. Сейчас Юдович никуда не смотрел. Пергаментный лоб больше не хмурился, разгладились брюзгливые складки возле губ. Землистая кожа выглядела ломкой, словно сухой лист. Следов тления заметно не было, и Всеволод невольно задумался, благодаря чему тело так хорошо законсервировалось. Какие-то неизвестные свойства здешней атмосферы? Или же роботы что-то предприняли?.. Роботы заняли половину рубки, а те, кому не хватило места, остались в коридоре снаружи. Они погасили свои лампочки и стояли неподвижно. Все смотрели на человека в кресле. И молчали. Механизм не может испытывать эмоции — это вам скажет любой, кто знаком с азами робототехники. Но это знание теряло всякий смысл здесь, рядом с толпой роботов, в молчаливой скорби застывших над телом создателя. От этой скорби нельзя было отмахнуться, нельзя было закрыться академическими знаниями, и Всеволод проглотил вставший в горле комок и сказал: — Соболезную вашей утрате. Робот-провожатый медленно кивнул, словно принимая сочувствие. Снова повисла гнетущая тишина, затем Ким спросил: — Как это произошло? Робот издал странный звук — можно было бы подумать, что он прочищает горло. Если бы у него было горло. — Мы находились на дальней орбите, — сообщил он своим надтреснутым голосом, — и готовились к посадке, когда произошло столкновение с небольшим объектом. От удара пострадал двигательный отсек. Три двигателя вышли из строя, нам пришлось совершить аварийную посадку. При этом капитан получил серьезные повреждения. Кроме того, при столкновении частично разрушилась камера реактора, и произошел выброс. Всеволод кивнул. От такого никто не застрахован. Ты можешь быть сколь угодно опытным пилотом, можешь все предусмотреть и ко всему подготовиться — а потом в тебя влетает метеорит. Или в реакторе происходит крохотный сбой, и тебя размазывает по галактике облаком космической пыли. Это называется просто: не повезло. — Мы оказали капитану первую помощь, — продолжал робот. — Но наши познания в медицине и анатомии довольно поверхностны, среди нас не было робота-хирурга. Спустя двадцать семь часов и восемнадцать минут после посадки на планету мы зафиксировали остановку сердца. Роботы не нуждаются в дыхании, но Всеволоду показалось, что по рубке пронесся слитный тяжелый вздох. Робот-провожатый прошаркал мимо, обогнул кресло с Юдовичем и склонился над пультом. — Уже после посадки, — пояснил он, набирая команду, — капитан оставил запись в корабельном журнале. Прослушайте, пожалуйста. Центральный монитор замерцал, оживая, пошел полосами, и на нем проступило худое остроносое лицо. Роботы вытянулись во фрунт. Их лампочные глаза сияли отраженным светом. Одинаковым движением все прижали руку к груди, словно собирались отдать своему капитану салют. И только когда голос Юдовича зазвучал сразу отовсюду, Всеволод понял, что каждый робот нажал у себя на корпусе кнопку, запускающую одну и ту же звуковую дорожку. — Бортовой журнал, — произнесли десятки голосов, сливающиеся в один — слабый и задыхающийся. — Запись триста семнадцать. Видимо, последняя. Язык у Юдовича слегка заплетался. Глаза лихорадочно блестели, губы запеклись. — Мы совершили высадку на планету, — продолжал он. — Этой планеты нет в звездном атласе, у нее нет имени. Я еще не придумал, как ее назову. В общем, это неважно. Посадка наша прошла хорошо — в том смысле, что корабль сохранил внешнюю целостность. Оборудование по большей части тоже не пострадало. Можно начинать обживать наш новый дом. Взгляд у него блуждал, он как будто не до конца отдавал себе отчет в происходящем. Всеволод подумал, что его, похоже, накачали обезболивающим. И все равно ему очень больно. — Это достаточно забавно. Я готовился всю жизнь. Страшно вспомнить, сколько задач пришлось решить, сколько стен сломать. И я победил, я добился своего, я стартовал. Все было просчитано до мелочей, любые варианты рассмотрены, любые проблемы — заранее учтены. Планета — моя планета — была совсем рядом, в одном шаге. Маленький шаг для человека, как говорили в прошлом веке. Ха-ха. А потом прилетает крохотный шальной метеорит и перечеркивает разом все. У жизни оригинальное чувство юмора. Он закашлялся и долго не мог отдышаться. На губах у него выступила розовая пена. — Ладно, все это обидно, конечно. Но в перспективе не так уж важно. Я хорошо подготовил экспедицию. Она сможет продолжиться без меня. Вы сможете обойтись без меня. Его взгляд обрел твердость. Теперь он смотрел прямо в камеру. — Вы мои лучшие творения, — произнес он отчетливо. — Мои совершенные творения, мои дети. Я не смогу дальше быть с вами на этом пути, но вы пройдете его сами. Я научил вас всему, что нужно. Плодитесь и размножайтесь, наполняйте землю и владычествуйте над ней. Покорите этот мир и множество других. Бедные мои дети, как же грустно оставлять вас здесь одних. Какой-то дурацкий метеорит… Все, хватит. Выключай. Запись закончилась, экран померк. Роботы молчали. Люди тоже. Как же нелепо, думал Всеволод. Нелепо и печально. Вот, значит, как все было. Юдович велел им плодиться и размножаться — и они начали строить новых роботов, и строили их, и строили, пока не исчерпали все ресурсы. Он велел им покорять новые миры — и они закатали планету в бетон, изуродовали ее и растерзали. Как же жаль. Как жаль, что мы так поздно на них наткнулись. Воистину, бедные глупые дети… Что-то нужно было сказать, чтобы прервать эту невыносимую, давящую тишину, но он не мог подобрать слов, только повторял про себя, как заведенный: бедные, бедные дети. И выдохнул с облегчением, когда молчание нарушил Крыс. Но миг облегчения был кратким, потому что Крыс спросил: — Механизм, который нужно починить — это ваш капитан? Робот-провожатый моргнул глазами-лампочками, словно пробуждаясь ото сна, и кивнул. Ким встрепенулся. — Но это невозможно! — воскликнул он. — Он… умер. Это невозможно починить. Робот повернулся к нему и смерил взглядом. Похоже, Ким только что основательно уронил себя в его глазах. — Вы заблуждаетесь, — промолвил он. — У нашего капитана перестала функционировать сердечная мышца. Все остальные внутренние органы находятся в приемлемом состоянии. Нужно просто установить ему новое сердце. Всеволод и раньше осознавал, что выход из рубки только один и в нем толпятся роботы. Но прежде он не видел в этом проблемы. А теперь увидел.