Часть 3. Башня

Вот Чайльд-Роланд дошел до Темной Башни!

Роберт Браунинг «Чайльд-Роланд дошел до Темной Башни»

Всеволод ожидал, что загадочный механизм будет спрятан в одном из невзрачных корпусов, раскиданных тут и там безо всякой системы. Но они проезжали эти корпуса один за другим, и робот-провожатый нигде не делал знака остановиться, а на горизонте тем временем все четче проступала сквозь дым и смог одинокая скала. Затем постройки вовсе кончились, и километра три они летели над серым бетоном в абсолютной пустоте — лишь вдалеке слева маячили неподвижные ветряки, похожие на мертвые раскоряченные деревья. А загадочная скала постепенно надвигалась, обретала четкость, и Всеволод начал подозревать, что к ней-то и лежит их путь. Это ему не слишком понравилось. Скала выглядела зловеще и вызывала смутные ассоциации с творчеством писателя Толкина. И лишь когда до нее осталось метров четыреста, Всеволод обратил внимание на абсолютную симметрию отвесных склонов и осознал главное: скала была рукотворной. Не скала, а циклопическая башня. — Вот это да! — воскликнул рядом с ним Ким и от избытка восторга привстал с сиденья. Общий центр тяжести сместился, вездеход повело вбок. — Кимушка, пожалуйста, сядь на место, — процедил Всеволод. Выровнял машину, преодолел оставшиеся метры и заглушил двигатель. И сказал: — Вот теперь можно выходить. Башня потрясала воображение. Верхние ее этажи терялись в дымном мареве. Внутрь вел огромный проем, похожий на раззявленный рот. С двух сторон его подпирали могучие контрфорсы. В проеме царила тьма. — Невероятно, — выдохнул Ким. — Это и есть механизм? Что он делает? «Как мы его чинить-то будем», — подумал Всеволод. Размах научно-технической мысли колонистов его подавил. Робот-провожатый, лязгнув конечностями, наполовину вылез, наполовину выпал из катера и ответил: — Механизм находится внутри. Всеволод подошел к башне вплотную и коснулся гладкой черной стены. Она была сделана из какого-то композитного материала. Сверху ее покрывал толстый слой сажи. — А здесь что? — громко спросил Ким. Справа от входа стоял на земле большой, в человеческий рост, контейнер. Стенки его были девственно-белыми, без следов пыли или копоти. Похоже, контейнер появился на планете недавно. — Это диагност, — сообщил Крыс сзади. Всеволод удивился. — Почему он стоит снаружи? — спросил он. — И почему на нем надпись «взрывоопасно»? — добавил Ким. — И вообще он какой-то странный. Я таких никогда не видел… — Ха, — сказал Крыс. — Что вы вообще видели, солнечные дети Солнечной системы? Мы внутрь-то пойдем или нет? И первым зашагал по широкому пандусу. Внутри башни оказалось темно. Всеволод включил налобный фонарь и покрутил головой. Зал был огромен, луч фонаря не доставал до стен. В световом конусе танцевали пылинки. Счетчик радиации деликатно щелкнул. Всеволод посмотрел на циферблат: фон здесь оказался выше, чем снаружи. Впрочем, до критических значений было еще далеко. Интересно, подумал Всеволод, чем они тут занимались. Складировали урановую руду? Пытались построить АЭС? Ким и Крыс тоже включили фонари, и лучи заскользили по огромному помещению, нигде не встречая препятствий. — Свет здесь не включается, — сообщил робот извиняющимся голосом. На макушке у него зажглась тусклая лампочка. — Мы вынуждены экономить. Но там, где находится механизм, свет будет, не беспокойтесь. Следуйте, пожалуйста, за мной. Он первый побрел во тьму. Отважные первопроходцы двинулись следом. Пройдя немного, Всеволод оглянулся на дверной проем, за которым виднелись серое небо и нос вездехода, облепленный пылью и оттого утративший блеск. Почему-то возникло тягостное чувство, будто он смотрит на дневной свет в последний раз. — Не нравится мне все это, — пробормотал он в пространство. — Диагност-то показал что-нибудь или нет? Крыс глянул на дисплей коммуникатора и ответил: — В процессе. Это Всеволоду тоже не понравилось. Что это за диагност такой, какую информацию он собирает столько времени?.. С другой стороны, если это не диагност, то что тогда? Не бомба же… Они наконец пересекли зал и через следующий дверной проем, куда более скромный, вышли в коридор. Робот уверенно шагал вперед, лампочка у него на голове отбрасывала качающийся круг света на потолок. Коридор раздвоился, повернул, снова раздвоился — и, когда из-за поворота вдруг вынырнул еще один робот, увенчанный лампочкой, Всеволод подскочил от неожиданности и схватился за бластер. — Прошу прощения, — извинился новый робот. — Вы идете чинить механизм? — Мы идем чинить механизм, — подтвердил робот-провожатый. — Отличная новость. Тогда я соберу остальных. И новый робот скрылся в боковом ответвлении коридора. — Я думал, здесь никого нет, кроме нас, — сказал Всеволод, когда все двинулись дальше. — Извините, — ответил провожатый. — Мне надо было предупредить. Здесь всегда есть дежурные. — Они ухаживают за механизмом? — Да. Они поравнялись с прорехой в стене. Робот без колебаний нырнул в эту прореху, остальные последовали за ним. Счетчики радиации на скафандрах защелкали, предупреждая, что фон подскочил еще на полсотни рентген, но все равно остался в границах допустимого. Новый зал был заставлен какими-то огромными конструкциями, и робот уверенно зашагал вперед, петляя между ними, словно в лабиринте. Всеволод озирался по сторонам. Луч фонаря выхватывал из темноты мощные колонны, какие-то пузатые резервуары метров десять в высоту, что-то похожее на гигантские соты… Парадоксальным образом все это выглядело очень знакомым. Если бы можно было включить свет и увидеть всю картину целиком… — Вам не кажется, — начал Всеволод вслух, — что это похоже на… Ким, который все это время был подозрительно молчалив, резко повернулся к нему. — Ты только сейчас понял? — спросил он. — Что именно? — Мы зашли через грузовой люк. Прошли насквозь трюм и оказались в техническом коридоре. Он огибает двигательный отсек по кругу. Но роботы разобрали переборку, и теперь мы идем прямо через… — Подожди, — сказал Всеволод. — Ты хочешь сказать, это — космический корабль? Щиток шлема бликовал в свете фонаря, и лица Кима не было видно — но Всеволод мог представить, как сияют его глаза. — Я хочу сказать, — промолвил Ким торжественно, — что это «Обнаженное солнце». Идти по бетону было легко. С точки зрения экологии и просто здравого смысла роботы, конечно, обошлись с планетой ужасно. Но нельзя было отрицать, что этот варварский подход нес с собой некоторые плюсы. Есть планеты — и их немало — где километровый маршрут до оставленного корабля превращается в увлекательнейший квест с неясным исходом. Взять хоть Эвридику… Третий вспомнил Эвридику и испытал легкий укол ностальгии. Там было трудно и местами очень страшно, там почти все пыталось тебя убить — но по крайней мере всегда было понятно, откуда исходит опасность. Совсем не то, что здесь: мертвая пустыня, полная неподвижность — и смутное ощущение надвигающейся беды. Их провожатый говорил о миллионах и миллионах роботов, запертых на планете. Третий прошел уже почти половину пути до корабля и встретил за это время двоих. Они выскочили откуда-то сзади, сильно его напугав — он не уловил их приближения заранее — миновали его, не оглянувшись, и помчались дальше. Вид у них был очень целеустремленный. Остальные миллионы, наверное, тоже обретались где-то рядом. Возможно, спали летаргическим сном в заводских цехах — огромная армия, застывшая, безмолвная, ничего не чувствующая. Думать об этом было тревожно. Третий не мог отделаться от абсурдного ощущения, что за ним наблюдают. Хватит, сказал он себе. Перестань думать о роботах. Они, как известно, не навредят человеку. И у них нет эмофонов. Думай о тех, у кого есть. Но сколько он ни думал, головоломка не складывалась. У эмофона должен быть источник, и это всегда мыслящее существо. Иного не дано, это известно любому фиксианцу. Расы, не обладающие эмпатическим центром, склонны были все усложнять и наделять эмофон какими-то магическими свойствами. Например, на Земле считалось, что в доме, где жили добрые и любящие люди, надолго сохраняется особая теплая атмосфера. А там, где свершилось злодеяние, и спустя годы будет ощущаться что-то недоброе. Третий узнал об этом, когда учился в Академии. Однажды Сева показал ему старинные наручные часы со стрелками и надписью «Командирские» на циферблате. Объяснил, что это семейная реликвия и что он, Сева, когда берет часы в руки, всегда чувствует рядом присутствие своего папы. И спросил, видит ли Третий папин эмофон. Третий, не подумав, ляпнул тогда, что вещи — это просто вещи, и никакого остаточного эмофона у них быть не может. Сева вдруг разозлился и огорчился одновременно — Третий еще никогда не видел его таким расстроенным — начал ожесточенно спорить, и Третий запоздало понял, что этот вопрос очень для него важен. Пришлось сказать, что он довольно посредственный эмпат и не различает остаточные эмофоны. Этот случай стал ему хорошим уроком: надо аккуратно обращаться с чужими убеждениями, даже если они противоречат истине. Но факт оставался фактом: никакого остаточного эмофона в природе не существует. Так что слабый, почти исчезающий фон, который Третий ощущал, не мог принадлежать вымершей фауне планеты. Не мог это быть и эмофон живых существ, которые до сих пор каким-то чудом уцелели на этой изможденной, высохшей, отравленной земле. Ранее исследовательский зонд «Странника» засвидетельствовал, что жизни на планете нет. Незадолго до начала экспедиции Третий наткнулся в журнале «Непостижимый космос» на статью, где теоретически доказывалась возможность существования живой туманности. Статья, говоря откровенно, звучала как полный бред, но сейчас Третий о ней вспомнил. Если в непостижимом космосе встречаются мыслящие туманности, то, возможно, где-то существует и мыслящая планета? Должно быть, ее эмофон будет ощущаться таким вот рассеянным полем без явного источника… Он преодолел уже две трети пути к кораблю и шел теперь вдоль низких и длинных бараков. Бараки выглядели заброшенными. Перекосившаяся на петлях дверь в торце одного из них была приоткрыта, и Третий вдруг ощутил почти непреодолимое желание заглянуть внутрь. Он даже потянулся к дверной ручке, но затем остановился. Ему представилось, что там, за дверью, застыли плечом к плечу десятки роботов — и что, когда он откроет дверь, все они одновременно повернут головы и уставятся на него мертвыми глазами-лампочками. От этой картины его передернуло, и он передумал заглядывать. Но внезапный приступ любопытства подарил ему новое открытие. Третий готов был поклясться, что рядом с бараком загадочный эмофон ощущается чуть сильнее. В задумчивости он побрел вдоль стены, касаясь ее кончиками пальцев. Посетившая его мысль звучала почти так же бредово, как рассуждения о живой туманности, но что-то не позволяло от нее отмахнуться. Наличие эмофона подразумевает способность испытывать чувства — хотя бы самые примитивные: агрессию или страх. Фиксианская наука по умолчанию рассматривала в качестве источников эмоций только живых существ. И личный опыт Третьего это подтверждал: он много взаимодействовал с роботами, никаких эмоций они не испытывали, и эмофонов у них не было. Но что, спросил он себя, если роботы Юдовича смогли подняться над своей ограниченной природой? Все-таки он был гением. Как знать, что ему удалось вложить в свои творения? Может быть, оставшись в одиночестве, предоставленные сами себе, они не ушли в стагнацию и бессмысленное повторение заданных команд. Может, они начали мыслить, а вслед за тем — осознавать себя… Поток мыслей прервался, когда пальцы Третьего — он так и шел, ведя рукой по стене — сквозь перчатку скафандра ощутили какую-то неровность. Третий на автомате сделал еще несколько шагов, затем остановился и вернулся назад. Ему показалось, что неровность была какой-то слишком уж правильной формы. Стена была равномерно серой от пыли и копоти. Третий потер ее, размазывая грязь, и загадочный дефект обрел четкие очертания. Это было выпуклое изображение семигранной гайки, символа Дальней Разведки. Прокатный стан сильно расплющил его, но узнать было можно. Ниже гайки, прежде незаметные под слоем пыли, теперь проступили цифры. Бортовой номер, подумал Третий, ощущая странное спокойствие. Это бортовой номер. Если я забью его в компьютер, то узнаю, какое задание выполнял этот корабль, когда пропал без вести. Он пошел вдоль стены, присматриваясь и выискивая другие артефакты, и вскоре нашел еще один. На высоте больше его роста — если бы он не искал специально, то не заметил бы — из стены выступал довольно большой нарост. Третий поднялся на цыпочки и начал стирать грязь. Показался металл, и Третий, продолжая механически водить перчаткой по поверхности, подумал, что совсем недавно видел нечто похожее. Прошло еще несколько секунд, и он осознал: перед ним кусок корпуса, похожего на кофейник. Видимо, палладий оказался слишком прочным для прокатного стана. Третий почувствовал, что ему не хватает воздуха. У мертвецов нет эмоций. Даже если и есть какое-то посмертное существование души (фиксианские философы еще не достигли в этом вопросе консенсуса), оно продолжается на иных уровнях бытия, недоступных живым. Всякое эмополе пропадает после смерти головного мозга. Но что происходит с роботом, который научился чувствовать? Робот ведь не может умереть в обычном смысле слова. Его погружают в гибернацию, его демонтируют, но это ведь не смерть. Потом его можно будет собрать и запустить заново. Что происходит в это время с его пробудившимся сознанием? Что чувствует робот, когда его разбирают на запчасти и обменивают на канистру топлива? Когда его суют между прокатными валками, чтобы построить из его расплющенного тела дом для других роботов? В этот миг кто-то осторожно, почти нежно взял Третьего за нижнюю правую руку. Очень медленно Третий опустил взгляд. Деформированная металлическая кисть, каким-то чудом сохранившая подвижность, торчала прямо из стены. Пальцы, обхватившие ладонь Третьего, слегка подрагивали. Он отшатнулся и выдернул руку из чужой хватки. Механические пальцы сжались, разжались, сжались еще раз — это было слепое, отчаянное движение, так тонущий в болоте человек шарит вокруг, пытаясь найти хоть какую-то опору. Беззвучный агонизирующий хор грянул во всю мощь. Третий не выдержал и тоже закричал.