Глава 14. Июль

      Вечером Гермиона отправилась на смену в больницу Святого Валентина, так и не получив от Северуса никакой весточки. В то утро она написала ему, и даже попыталась дозвониться, но его телефон был выключен, что являлось вполне очевидным намёком: он хотел, чтобы его оставили в покое. Во всяком случае, Гермиона поняла это именно так.       Переодеваясь в стажёрскую белую мантию с ярко-синим кантом, она думала о том, что сейчас он, скорее всего, лежит в наташиной постели, и его умелые руки проделывают с ней те же вещи, от которых у Гермионы по позвоночнику бежали мурашки. Её замутило, и, прежде чем войти в отделение ядов и токсинов, она постаралась выкинуть эту картину из головы.       В тускло освещённом коридоре она увидела троих целителей, бегущих в палату, из которой доносились приглушённые крики. Гермиона ускорила шаг и вбежала в палату вместе со всеми. На больничной койке корчился от боли мужчина, его тело выгибалось дугой, лицо побагровело и блестело от пота, а глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. Он стискивал простыни побелевшими пальцами и хрипло стонал.       Целители засуетилась вокруг пациента.       — Это мистер Калпеппер, — пояснял старший целитель Томкинс, к которому Гермиона была прикреплена в качестве ученицы. — Шестьдесят лет, укус глизня в левое предплечье во время сбора асфодели.       Гермиона перевела взгляд на руку Калпеппера, на которой виднелась глубокая гноящаяся рана, обнажавшая слой жира, мышечной ткани и кость, как будто кожа и плоть на месте укуса просто растворились. Томкинс нахмурился.       — Целитель Эдевейн, поставьте внутривенно успокоительное. Целитель О'Салливан, подайте бадьян. Стажёр Грейнджер, очистите рану и нанесите для обезболивания настойку растопырника. Наденьте перчатки — вы же не хотите, чтобы на вашу кожу попали остатки яда?       Он вздохнул, глядя на зияющую рану, и тихо добавил:       — Я сообщу его жене и дочери… Боюсь, времени у него осталось совсем мало.       Пока целители выполняли распоряжения Томкинса, больной начал понемногу успокаиваться: его тело расслабилось на влажных простынях, а отчаянные крики перешли в глухие, болезненные стоны. Вскоре Эдевейн и О’Салливан сделали всё необходимое и, бросив на беднягу сочувствующие взгляды, вышли за дверь, оставив Гермиону с ним наедине. Мистер Калпеппер судорожно вздрагивал, пока она наносила настойку растопырника, и морщился, когда она касалась открытой раны. Как только она закончила, он почувствовал себя немного лучше. Гермиона повернулась, чтобы уйти, но он тут же схватил её за руку.       — Постойте! Скажите, что со мной будет?       Она опустила взгляд на рану и отметила тёмно-фиолетовые прожилки, которые тянулись к шее от места укуса. Она знала, что это значит: яд разрушает его внутренние органы, и, сколько бы ему ни осталось — час или целая ночь — он проведёт это время в мучениях. Она села на стул для посетителей и осторожно взяла его за руку. Ей вспомнилось, как когда-то она сидела возле другой больничной койки и держала за руку другого пациента. Гермиона заговорила, и, несмотря на все усилия, её голос дрогнул.       — Мне жаль, мистер Калпеппер. Мы больше ничего не можем сделать, разве что облегчить ваше состояние.       — Не уходите! — взмолился он, глядя на неё расширенными от ужаса глазами. — Побудьте со мной.       — Хорошо, — заверила она его. — Я побуду здесь, пока не придёт ваша жена.       И она сдержала слово: сидела рядом, держала его руку и без умолку болтала о всяких пустяках, наблюдая, как яд понемногу вытягивает из него жизнь. Наконец прибыла его жена и Гермиона оставила их наедине. Чтобы прийти в себя, ей нужно было хоть немного побыть в одиночестве, и она укрылась в архиве. Мистер Калпеппер был не первым умирающим, которого ей довелось держать за руку. И не последним.       За время работы в отделении токсинов и ядовитых веществ ей уже неоднократно приходилось произносить фразу «Сожалею, но мы не в силах вам помочь», и каждый раз давался ей нелегко. Она постоянно ловила себя на мысли, что на месте любого из них мог оказаться Северус. И до сих пор может, если её подозрения верны.       Под утро, когда смена Гермионы закончилась, и первые лучи солнца осветили больничные помещения, громкие рыдания миссис Калпеппер возвестили о смерти её мужа. Быстро оглянувшись, Гермиона увидела, как грузная женщина оседает на пол у поста целителей, а другая, помоложе — очевидно, дочь — пытается её поднять. Смотреть на это было слишком больно. Гермиона юркнула в ординаторскую и закрыла за собой дверь. Переодевшись в повседневную одежду, она достала телефон и увидела семнадцать пропущенных вызовов и пять текстовых сообщений от Моники, которая умоляла её поскорее прийти в «Ивовую Рощу» — у Венделла случился очередной приступ. В панике Гермиона лишь вскользь отметила, что сообщений от Северуса по-прежнему нет.       — Вы отлично поработали сегодня, Грейнджер, — сказал целитель Томкинс, тоже входя в ординаторскую.       — Спасибо, — поблагодарила Гермиона, торопливо собираясь, но внезапно замерла. — Целитель Томкинс, могу я вас спросить?       — Да, Грейнджер?       Она запнулась, решая, действительно ли хочет услышать ответ.       — Целитель Томкинс, вы сорок лет работаете в этом отделении. Сколько человек за это время ушли отсюда живыми и полностью исцелёнными, не нуждаясь в дальнейшем лечении?       — Вы имеете в виду пациентов с чем-то посерьёзнее укуса акромантула?       — Ну-у...       — Ни одного.       Гермиона задумчиво кивнула.       — Спасибо, — сказала она, открывая дверь, — это всё, что я хотела узнать. До завтра.

~оОо~

      На дороге, ведущей к «Ивовой Роще», Гермиону поджидал Косолап, и ей нравилось думать, что он всегда знает о её предстоящем появлении и специально выходит её встречать. На этот раз он, похоже, нервничал, и, стоило ей появиться, как он тут же поднялся и потруси́л рядом с ней.       На ферме было тихо, и Гермиона без стука вошла внутрь, ногой отпихнув груду почты, скопившейся на коврике под дверью. Дом выглядел ещё более запущенным, чем обычно: стопки старых газет, мусорные мешки, набитые хламом, упаковки из-под еды и коробки с рождественскими украшениями — всё это громоздилось вдоль стен коридора, оставляя для прохода лишь узкую тропинку. Пока она пробиралась сквозь этот бардак, Косолап уже добежал до кухни и поджидал её, сидя на буфете, под завязку забитым всяким барахлом. Когда она появилась в дверях, кот спрыгнул на пол, подошёл к дровяной печи и громко мяукнул.       — Что случилось, Лапик?       Она опустилась на каменные плиты кухонного пола, распахнула дверцу и железные петли громко скрипнули в утренней тишине. Гермиона заглянула в топку, и присмотревшись, пришла в ужас, поняв, что находится внутри.       — Нет! — Ей хотелось закричать, но получился лишь страдальческий всхлип.       Она сунула дрожащую руку в груду серого пепла и вытащила обгоревшие останки единственной уцелевшей фотографии. Края были опалены, но Гермиона узнала снимок: ей было лет семь, и она вместе с родителями позировала на фоне Эйфелевой башни. Схватив дрожащими руками печной совок, она начала прямо на пол выгребать золу и просеивать её вмиг почерневшими пальцами. Ей удалось найти только самую малость: уголок непонятно какой фотографии, фрагмент старого снимка, сделанного в те времена, когда она училась в начальной школе, и ещё один, обгоревший настолько, что ли́ца на нём казались искажёнными и покрытыми волдырями.       Гермиона поднялась на ноги и увидела на кухонном столе большую картонную коробку, на которой чёрным маркером было выведена надпись «Фотографии». Внутри лежали их семейные альбомы, но они были пусты. Все до единой фотографии были безжалостно выдраны и сожжены в кухонной печи. Всё их прошлое — целая жизнь — в буквальном смысле сгорело дотла.       В глазах защипало, а внутри вспыхнула бешеная ярость. Не соображая, что делает, она взлетела по лестнице и, распахнув дверь, ворвалась в спальню родителей.       — Что ты натворил?! — закричала она, тряся пустым альбомом перед носом Венделла, и слёзы потекли по её щекам, оставляя следы на перемазанном сажей лице. Венделл резко сел и вытаращил глаза. Моника просыпалась медленнее — сначала потянулась к тумбочке за очками и только потом смогла сфокусировать взгляд на Гермионе.       — Что?.. В чём дело? — пробормотал Венделл.       — Фотографии, Делл! Ты сжёг их!.. Все!..       — Я не хотел, чтобы они хранились в этом доме! — В его голосе прозвучала злость. — Там были призраки!       — Нет, Делл! Как ты не понимаешь? — Её голос дрожал от отчаяния, она задыхалась. — Это были мы! Ты, Мон... Джин, и я!       Венделл побелел как полотно, в ужасе вжался в изголовье кровати и прикрылся одеялом, словно щитом. Гермиона сунула ему под нос уцелевшую фотографию, извлечённую из пепла, и повторила:       — Ты что, не понимаешь? Не видишь?!       Венделл потрясённо перевёл взгляд с Гермионы на фотографию и медленно покачал головой.       — Этих людей не существует! — с вызовом заявил он.       — Гермиона, — тихо позвала Моника, будто умоляя её остановиться, но остановиться она уже не могла.       — Ты должен узнать себя, Делл! — громко твердила она. — И себя, и девочку — твою девочку! Посмотри на неё! Ты же видишь её здесь, правда? Как ты можешь говорить, что её не существует?       — Это ты мне скажи! — отчаянно выкрикнул он. — Она бросила меня! Она бросила меня, она бросила...       Его речь стала бессвязной, он заплакал, а Гермиона в ужасе смотрела, не в силах смириться с тем, что этот человек — её отец. Моника поднялась с кровати и подошла к Гермионе.       — Прошу тебя, не надо! Я с таким трудом его успокоила, — тихо сказала она и бросила на мужа тревожный взгляд.       Гермиона подавила рыдания и устало кивнула. Всё было кончено, и изменить она ничего не могла. Он никогда не поймёт, что значит для неё утрата этих последних осколков жизни с родителями — настоящими родителями. Косолап настойчиво тёрся о её ноги, словно пытаясь вытолкнуть из комнаты, и она, скрепя сердце, послушалась. Спускаясь по лестнице, она всё ещё слышала затихающее бормотание Венделла «она бросила меня».       Она прошла на кухню, с помощью палочки убрала с пола золу, вымыла руки и лицо, а затем посмотрела в окно на залитый солнцем цветущий луг, плавно спускающийся к реке. Красота и гармония природы за окном резко контрастировали с унылой безнадёжностью, поселившейся в этом доме и в её душе. Она думала о родителях — какими они были раньше и во что превратились теперь. До сегодняшнего происшествия она не позволяла себе оплакивать эту потерю, потому что верила — или надеялась — что обязательно найдёт способ их вернуть, но сейчас впервые почувствовала, как тает эта вера.       — Чаю? — предложила Моника, отвлекая Гермиону от раздумий. — Чашечка чая сделает жизнь лучше.       Моника заварила чай и наполнила три чашки. Одну из них она отнесла мужу, а другую протянула Гермионе, которая уже вытерла рукавом последние слёзы и сидела за столом, время от времени всхлипывая. Вернувшись, Моника села рядом и успокаивающим жестом накрыла её руку своей.       — Помнишь, как ты впервые показала нам эти фотографии и сказала, что на них мы — все втроём?       Гермиона вспомнила день, когда явилась к родителям, чтобы вернуть им память, и как будто снова почувствовала жар австралийского солнца и сладковатый аромат диковинных пурпурных цветов — всего за год они успели разбить рядом с домом целый сад. Моника и Венделл сидели в плетёных шезлонгах и пили свежий лимонад. Явление посторонней девушки удивило их — они не узнали собственную дочь, но сразу почувствовали в ней что-то знакомое. Тот день навсегда перевернул их жизни.       — Да, — ответила Гермиона. — И это выбило вас из колеи.       Моника кивнула.       — Это не укладывалось у меня в голове — ни тогда, ни сейчас. Я смотрела на эти снимки... — Она взяла уцелевшую парижскую фотографию и с тоской посмотрела на неё. — Я видела, что это мы с Венделлом, видела, что девочка похожа на тебя. Но для меня это не имело смысла. Мне до сих пор кажется невероятным, что двадцать лет назад мы могли путешествовать по Франции.       — Неужели ты не можешь просто поверить мне на слово? — спросила Гермиона, понимая, что это бесполезно и несправедливо. Моника усмехнулась.       — Это так не работает, Гермиона. Но... посмотри на меня, — мягко сказала она. — Я действительно отношусь к тебе как к дочери. Надеюсь, ты понимаешь, что большего я тебе дать не могу.       Гермиона неуверенно кивнула и вдруг поняла, что Моника и Венделл, вероятно, тоже считают её сумасшедшей. Незнакомая девица, появившаяся на пороге их дома и утверждающая, что она их дочь, о существовании которой они и не подозревали. Возможно, они и отношения-то с ней поддерживали только потому, что жалели и думали, что она нуждается в их помощи. Какая ирония...       — Чем ты занималась двадцать лет назад, Мон? — спросила она.       — Работала кассиром в банке, — ответила Моника, — а Венделл был управляющим.       Гермиона узнала историю, которую сама же и вплела в заклинание ложной памяти: неприметную, обыденную, скучную. Моника повторяла её так уверенно, что было ясно: для неё это — непреложная правда, и Гермиона бессильна что-либо изменить.       — Как Венделл? — спросила она, решив на время оставить эту тему.       — Пока в порядке, — заверила Моника, — но, в целом, ему становится хуже.       — Не волнуйся. — ответила Гермиона. — Я найду способ ему помочь.       Ей так отчаянно хотелось верить собственным словам.

~оОо~

      — Я знаю, ты всё ещё злишься, но мне нужна практика. — Гермиона протиснулась мимо Северуса в дверь его дома с двумя огромными матерчатыми сумками, наполненными ингредиентами для зелий. С момента их ссоры прошло три дня, и всё это время они не общались.       — Заходи, — сказал Северус пустому проёму, где секунду назад стояла Гермиона. Сама она уже была на кухне и начала готовиться к занятию.       Он захлопнул дверь, пошёл за ней следом, прислонился к косяку, и, скрестив руки на груди, принялся настороженно наблюдать за тем, как неуклюже она суетится, стараясь не встречаться с ним взглядом. От неё исходила странная лихорадочная энергия, и вскоре он понял, что всю эту бурную деятельность она развела с единственной целью — не дать ему заметить, что она едва сдерживает слёзы и вот-вот разрыдается.       — Что случилось? — спросил он наконец.       — Ничего. — Гермиона бросила на него быстрый взгляд и вымученно улыбнулась. —       Скоро экзамен, мне нужно практиковаться, вот и всё. Без практики не достичь совершенства.       — Впереди ещё два месяца, — возразил он, — и ты уже освоила все зелья, которые могут попасться на экзамене.       — Не два, а полтора, — резко ответила она, — и, как я уже сказала, мне нужна практика, чтобы добиться совершенства.       Положив на кухонный стол разделочную доску, Гермиона выдвинула капризный ящик со столовыми приборами, который он давным-давно научил её открывать, и достала самый острый нож. Бросив мандрагору в кипящую воду, она принялась за лепестки подснежника. Когда она занесла нож, Северус заметил, как сильно дрожат её руки.       — Гермиона!..       — Я в порядке, — упрямо заявила она, и, сжав цветки левой рукой, начала нарезать их       — но не так, как он её учил, а торопливо и резко, с каким-то бездумным ожесточением.       — Гермиона, остановись! Пожалуйста.       Она его проигнорировала, продолжая яростно кромсать белые лепестки, но не прошло и минуты, как она громко вскрикнула, а разделочная доска вместе с подснежниками окрасилась кровью. Гермиона уставилась на свой палец, из глаз потекли слезы, и она осела на пол, опершись спиной о кухонный шкафчик. Кровь монотонно капала на пол.       Северус мгновенно оказался рядом. Определив, что рана достаточно глубокая, он попросил ее поднять руку повыше, а сам нашёл рулон бумажных полотенец и обмотал кровоточащий палец.       — Где твоя палочка?       Она ответила не сразу, и ему пришлось повторить вопрос.       — В сумочке, — всхлипнула она.       Сумочка нашлась на стуле, и Северус смог дотянуться до неё, не поднимаясь на ноги. К счастью, рыться внутри ему не пришлось — палочка торчала из застёжки-молнии. Он повернулся к Гермионе, и начал нараспев произносить vulnera sanentur. Он давно не практиковался, не считая аппарации и тех нескольких раз, когда помогал Гермионе с чарами для зелий, и его магия работала гораздо слабее, чем раньше. Тем не менее, кровотечение постепенно прекратилось, рана очистилась, а затем и края её аккуратно       срослись. Правда, без бадьяна мог остаться тонкий серебристый шрам, но вряд ли она стала бы переживать из-за шрама толщиной с нитку на кончике указательного пальца. Не зная, насколько это будет уместно после их недавней ссоры, он обнял Гермиону за плечи, притянул к себе и почувствовал огромное облегчение, когда она прильнула к нему в ответ. Ещё какое-то время её сотрясали рыдания, но в конце концов она затихла.       — Ты в порядке?       — Уже лучше, — ответила она, прижимаясь к нему.       — Это хорошо. — Северус крепче стиснул её в объятиях. Он уже сто раз пожалел, что позволил ей уйти тем вечером — не стоило им расставаться на такой ноте — и теперь, когда она вернулась, не собирался её отпускать.       — Северус?       — Что?       — Я... я расскажу тебе... — пробормотала она, подняв на него припухшие глаза, в которых всё ещё блестели слёзы. — Когда-нибудь я расскажу тебе всё. Но... только не сейчас. Я не готова. Прости... Я никогда никому об этом не рассказывала — во всяком случае, в подробностях.       — Даже Поттеру и Уизли? — сквозь зубы спросил он.       — Пожалуйста, Северус, не надо. У меня нет сил.       Он вздохнул.       — Я просто имел в виду… неужели тебе вообще не с кем поделиться?       Она покачала головой.       — Нет. Но когда придёт время, я тебе всё расскажу, обещаю. Ты можешь это принять?       — А... чего ты ждёшь?       — Не знаю. Когда пойму, что уже пора... Подозреваю, что пока и ты не всем готов со мной поделиться.       Он покосился на неё, размышляя, что она имеет в виду, но возражать не стал.       — Ну что же, — протянул он неуверенно, — хорошо. Это я принять могу.       — Спасибо. И прости за тот вечер.       — Конечно. И ты меня прости. И ещё... насчёт той пачки. Она не просроченная, но старая. Дело в том, что ко времени освобождения из Азкабана у меня накопилось много... нереализованных потребностей.       Гермиона фыркнула.       — Ясно. А не Наташа ли, случаем, помогала тебе снимать напряжение?       Он не совсем понимал, откуда у неё эти подозрения. Конечно, его поведение во время ссоры не способствовало укреплению доверия, но всё же такая неуверенность в себе была для него новостью.       — Конечно, нет! Просто после всего, что Наташа сделала для моей матери, мне кажется, что я перед ней в долгу. Поэтому время от времени, когда её дети у отца или ещё где, я помогаю ей по хозяйству. Она зовёт меня, если ей нужно собрать двухъярусную кровать для детей, устранить течь под раковиной, повесить полки... и тому подобное.       — Так ты у нас мастер на все руки? Без магии?       — А что тебя удивляет? Что мне оставалось, раз уж пришлось жить в этой старой развалюхе без палочки?       — Хм. Да, пожалуй. Кстати, это весьма привлекательное качество, — сказала она, положив голову ему на плечо. — А ещё — я знаю, что ты не стал бы мне изменять, — добавила она. — Верность — одна из твоих наименее слизеринских черт.       — Полагаю, где-то здесь проскользнул комплимент?       — Проскользнул, не без этого, — хмыкнула она. — А один из моих наименее гриффиндорских поступков — проучить тебя, заставив думать, будто я считаю тебя способным на измену.       Он пожал плечами.       — Мне даже понравилось, что ты ревнуешь. Вполне слизеринская черта, согласись. Так что распределение по личным качествам не имеет смысла.       — А ты бы что предложил?       — Распределение, основанное на способностях к обучению, значительно облегчило бы мне жизнь, — проворчал он, вспоминая, каких усилий стоило ему одновременно учить Гермиону, Драко и Невилла Лонгботтома. — Впрочем, я вообще не понимаю, зачем нужно это распределение. Людей нельзя делить по сортам.       — Вот именно, — многозначительно изрекла она. — Кстати, о распределении... точнее, о Хогвартсе. На днях я видела профессора Макгонагалл...       — Как она? — спросил Северус, вспомнив её сердечные письма.       — Нуу... нормально, — ответила Гермиона, немного растерявшись от того, как быстро он её перебил, услышав про Минерву. — Мы обсуждали возможность проведения памятных мероприятий по случаю десятой годовщины. Все мы так или иначе пострадали, но мы разобщены, каждый несёт свою боль, и мы решили, что какое-нибудь официальное мероприятие поможет... изменить ситуацию.       — Понятно, — неопределённо отозвался он. К идее он мгновенно почувствовал отвращение, но подрывать столь явный энтузиазм Гермионы сразу после того, как они помирились, не хотел. «Главное — держаться от всего этого подальше», напомнил он себе, и вместо этого признался. — Я прочёл её письма.       — Правда? И что она тебе?.. Прости, ты не обязан ничего рассказывать.       Он вздохнул.       — Они очень.. добрые. Как я и думал. Это именно то, что заставляет меня скучать по Волшебному миру, и одновременно то, чего я всеми силами пытаюсь избежать.       — Потому что ты считаешь, что не заслуживаешь доброты. — В её ответе не было ни намёка на вопрос, лишь констатация факта. — Мы не говорили о тебе, но, думаю, она хотела бы с тобой увидеться. Мне кажется, она тоже по-своему одинока... Это пошло бы на пользу вам обоим.       Северус ничего не ответил, только вздохнул. Разомкнув объятия, он поднялся на ноги и подал ей руку, помогая встать. Он думал о том, что поначалу и Гермиону не хотел впускать в свою жизнь, но в итоге всё оказалось не так уж и страшно. Почему же мысль о Минерве, которая уж точно не желала ему зла, вызывала такое сопротивление? Возможно, дело в том, что они с Гермионой находились в своеобразном коконе, в изолированном мирке, где они были только вдвоём, что и позволяло сохранять его секрет. Однако он прекрасно понимал: чем больше людей знают тайну, тем скорее о ней узнают все.       — Продолжим? — спросил он, кивнув в сторону котлов.       — Я не смогу продолжать прямо сейчас — слишком устала и хочу спать, — призналась Гермиона, утирая глаза рукавом, — но мне действительно нужно больше практики, так что я, наверное, уволюсь из магазина.       — Хорошо, — ответил Северус хмуро. — Если ты сама этого хочешь.       — У тебя найдётся время помочь мне?       — Уж чего-чего, а времени у меня предостаточно.

~Ооо~

      На том и порешили. Она приходила каждый день и всё чаще оставалась на ночь. Они готовили зелья памяти, зелья забывчивости и Напиток Живой смерти, Умиротворяющий бальзам, Восстанавливающий настой мандрагоры и экстракт бадьяна. Северус терпеливо помогал рассчитывать пропорции для зелья памяти и подсказывал, как можно усилить его действие. Они работали кропотливо и педантично, Северус не снижал требований, а Гермиона изо всех сил стремилась к совершенству.       Он уговаривал её почаще делать перерывы, но она раздражённо отвечала, что у них осталось совсем мало времени. Эти слова всколыхнули в памяти разговор восьмимесячной давности.   — Я в Коукворте только до июля...У нас есть некоторое время, чтобы... ну... нормально пообщаться. — Значит, в июле вы отсюда уедете? — Да. — Тогда… я согласен.         Теперь сама мысль об этом казалась невозможной, он вообще не мог вспомнить, зачем хотел от неё избавиться. В последнее время он часто размышлял о том, собирается ли она уезжать, и если собирается — какие чувства испытывает.       Вечером перед экзаменом они рухнули в постель — усталые, но довольные. Она уснула сразу, а он долго лежал, прислушиваясь к её ровному дыханию и удивляясь, как раньше жил без этого, считая, что не создан для близких отношений. Выходит, раньше он просто не встречал своего человека. Он думал о том, как хорошо ему с ней, и заодно о том, какой же он эгоист, раз хочет держать её при себе, невольно подпитываясь её молодой энергией. Пока они занимались зельями, он мог оправдываться тем, что приносит пользу, а что потом? Она избавится от него за ненадобностью? Завтра её ждёт выпускной экзамен, после которого она окажется на пороге новой жизни. И он совсем не был уверен, что в этой жизни найдётся место для него.       — Ну вот и всё, — объявила она на следующий день после завтрака. — Мне пора.       Он встал из-за кухонного стола и положил ей руки на талию.       — Всё будет хорошо, — серьезно сказал он, глядя ей в глаза. — Просто не торопись и сосредоточься.       Гермиона заставила себя улыбнуться.       — Спасибо тебе за всё, — ответила она, но Северус услышал только одно: «Я уеду в июле», почувствовал, как увядает улыбка, и, чтобы скрыть это, притянул Гермиону к себе и заключил в объятия.       — Ступай, — сказал он наконец. — И удачи тебе.       Привстав на цыпочки, она поцеловала его и аппарировала прямо из кухни. Некоторое время Северус смотрел на место, где она только что стояла, а затем вздохнул и аппарировал на болота. Наступало лето, погода наладилась, и солнечные лучи искрились на поверхности воды. Он гулял по любимым местам, пока мышцы не разболелись от усталости — хороший способ отвлечься от тревожных мыслей. И курил. Какая разница, если до встречи с Гермионой запах успеет выветриться, а потом она уедет и это вообще не будет иметь значения. Когда, по его расчётам, экзамен должен был закончиться, он вернулся домой.       И вовремя: вскоре входная дверь распахнулась, и перед ним предстала сияющая Гермиона с какой-то дорогущей бутылкой в руках. Ни слова не говоря, она бросилась ему на шею и поцеловала в губы. Каждый раз это ощущалось как нечто новое и волнующее.       — Всё! — выдохнула она, разжав объятия. — Я сдала. Теперь — празднуем!       — Разве ты не хочешь отметить свой успех с однокурсниками? Или с ... другими друзьями?       — Нет, Северус, — ответила она, снова повиснув у него на шее. — Сегодня я хочу отпраздновать с тобой. Только ты знаешь, чего мне это стоило. Ты помогал мне, и часть этого, — она указала на бутылку, — по праву твоя.       Северус кивнул. Только теперь он понял, что это шампанское — он никогда не видел его вблизи и, тем более, не пробовал.       — У меня нет хрустальных бокалов, — сказал он, проводив её на кухню и доставая обычные стаканы.       — Какое ужасное кощунство! — рассмеялась она, откупорив бутылку.       — За тебя, — произнес он, поднимая тост.       Гермиона покачала головой:       — Сама я бы не справилась. За... нас.       Он кивнул и легонько с ней чокнулся, ощущая мучительную тоску и стараясь игнорировать настойчиво звучавшее в голове «Я уеду... Я уеду в июле...».

~оОо~

      Уже ночью, лёжа в постели, когда Гермиона прижималась к нему спиной, Северус крепко обнял её и тихо спросил:       — Что дальше?       Его тёплое дыхание шевельнуло волосы на её макушке.       — Ты о чём? — не поняла она.       Он пожал плечами.       — Ну, ты же сама говорила недавно, что людей, обладающих острым умом, обычно раздражает безделье? Вот я и спрашиваю: какие у тебя планы?       — Я поверю, что сдала экзамен, только увидев результат.       — Под моим наставничеством люди экзамены не проваливают.       Она рассмеялась, и он внезапно понял, что больше не представляет себе жизни без её смеха. Внутри все болезненно сжалось.       — Мне бы твою уверенность, но так и быть, давай на мгновение представим, что я всё сдала. — Она немного помолчала. — Думаю... я разошлю резюме. Прежде всего в больницу Святого Мунго — там самое большое отделение по лечению нарушений памяти. Ещё есть хорошие возможности для исследований в больнице Короля Артура в Гластонбери... Я как раз буду жить неподалёку, когда закончится срок аренды, так что это тоже неплохой вариант...       Вот и всё. Она действительно уедет. Гермиона продолжала что-то говорить, но он не слышал ни слова из-за бешеного стука сердца и шума в ушах. Он больше не услышит её голос. Конечно, она пообещает звонить, но голос в телефоне будет звучать совсем иначе, да и долго ли это продлится? Она будет далеко, её затянет работа, и очень скоро она забудет о своём обещании. Не специально, просто забудет — и всё. Было и другое, о чём он непременно начнёт тосковать: по тому, как она улыбалась — даже когда он изо всех сил старался казаться мрачным брюзгой, по тому, как слушала его рассказы о природе, по ощущению мягких волос, скользящих между его пальцами... От этих мыслей внутри начала подниматься волна паники, и он понял, что не может просто так её отпустить и должен сделать хоть что-то, чтобы её удержать. Возможно, у него есть шанс.       — Не уезжай, — еле слышно прошептал он, прижавшись губами к её волосам.       — Что? — спросила она, прервавшись на полуслове.       Он повернулся на спину и прикрыл лицо локтем, пытаясь скрыть смущение.       — Не уезжай, — повторил он чуть громче.