Глава 30. Эмпатией делу не поможешь

      Северус хмуро созерцал скованный морозом пейзаж. Он давно не бывал на болотах, и сегодня, словно в наказание за долгое отсутствие, болота отказывались его принимать. Не слышно было ни монотонного шуршания тростника, ни плеска воды, ни песни жаворонка, ни даже суеты водяных полёвок — ничего, что помогло бы отвлечься от мрачных мыслей и успокоить бурю в душе́. Тем не менее он твёрдо решил дождаться мурмураций. Это зрелище его одновременно и завораживало, и приводило в порядок мысли и чувства.       Он пришёл сюда, чтобы успокоиться после ссоры с Гермионой. Она почему-то решила, что фраза Моники «ты пока не понимаешь» свидетельствует о том, что к ней постепенно возвращается память. Внятно объяснить причины данного явления она не могла, а сам Северус считал, что Гермиона принимает желаемое за действительное, а если проще — занимается самообманом. Он решительно не понимал, почему она вообще хочет, чтобы это оказалось правдой — неужели страдания Венделла ничему её не научили? Гермиона в ответ назвала его бессердечным и заявила, что он полностью лишён эмпатии, и он, вместо того, чтобы с этим спорить, ответил, что он всего лишь реалист, а сердечность и эмпатия проблему не решат.       Он заметил, как при этих словах она закусила дрожащую губу, и неожиданно понял, что не хочет брать свои слова обратно. Не потому, что ему нравилось смотреть, как она страдает — вовсе нет! — но он был уверен, что боль, которую ей причинили его слова сейчас гораздо меньше той, которую она испытает потом, когда все её надежды рухнут.       Порой, пока они терпели неудачу за неудачей, у него мелькала мысль, не жестоко ли было предлагать ей заняться самостоятельными исследованиями, если он с самого начала не верил в успех. Пока это давало Гермионе цель и надежду, всё было в порядке, но после смерти Венделла надежда переросла в одержимость, вытеснив из её жизни всё, кроме исследований и Хауэлла.       Северус подозревал, что причиной ссоры послужили не только исследования. Они оба устали от бесконечного круговорота тоски, взаимного притяжения и недопонимания, на который сами себя обрекли. Он, как всегда, надеялся, что именно Гермиона сделает первый шаг и начнёт разговор, который они так долго откладывали. Иногда, глядя на неё в самые тяжёлые или самые светлые моменты, он думал, что ей необходимо услышать эти слова от него — услышать, что он любит её. Но стоило ему открыть рот, как выяснялось, что он не в силах выдавить из себя ни слова — до того страшно было испортить то немногое, что им удалось сохранить.       Он поёжился от холода и закашлялся, прикрыв рот сжатым кулаком. Пора было возвращаться домой — в Спиннерс Энд. Извинения подождут до завтра. А может, на сей раз стоит предоставить ей возможность извиниться первой? Мурмураций сегодня уже не будет — не иначе как скворцы решили, что он недостоин этого зрелища, раз не может навести порядок даже в собственной жизни. Он невольно спрашивал себя, почему после того давнего вечера ни разу не привёл сюда Гермиону — и не находил ответа.

~oOo~

      На рассвете Гермиона, как и всегда, ждала его в лаборатории, попивая крепкий кофе и в очередной раз перечитывая том Баруффио. Она больше не верила, что необходимые сведения найдутся на следующей странице или хотя бы через одну, но упорно надеялась на то, что где-то они всё же есть, и продолжала рыться в специальной литературе. Однако постоянные предположения Северуса о том, что ответ может находиться вовсе не в книгах, начинали её тревожить.       В то утро сосредоточиться было труднее обычного — в голове продолжали прокручиваться слова Северуса, сказанные во время вчерашней ссоры: «Я всего лишь реалист... Негативные воспоминания можно ослабить, подавив эмоции... Эмпатией проблему не решить ... Подавить эмоции силой воли сложно, но возможно... Научись контролировать свои эмоции». Гермиона уже свыклась с тем, что даже в лучшие моменты открытые проявления чувств вызывают у Северуса неловкость, но всё же понимала, что в данном случае, когда речь идёт о науке, объективность должна быть выше эмоций. С большой неохотой она поймала себя на мысли, что может одновременно и злиться на Северуса, и признавать его правоту.       Облокотившись на рабочий стол и подперев подбородок ладонью, Гермиона лениво протянула руку, чтобы перевернуть страницу. Внезапно её поразила неожиданная мысль, и она застыла с вытаращенными глазами. Секунду спустя она зажмурилась и двумя пальцами сжала переносицу, как делала всегда, когда чувствовала, что близка к разгадке.         За несколько недель до смерти Венделла они с Северусом обсуждали возможность существования той самой переменной, которая учитывала бы некий внешний фактор или физиологическое отличие между Моникой и Венделлом.       — Венделл неоднократно получал травмы, в том числе травмы головы... — рассуждал Северус.       Гермиона пожала плечами:       — Насколько я помню, после несчастных случаев у него не происходило никаких особых ухудшений.       — А мужская память в принципе отличается от женской?       — Вообще-то сильно отличается — современные исследования показывают, что женщины превосходят мужчин практически во всех аспектах, кроме пространственного мышления, — пояснила она и быстро добавила. — Извини.       Северус криво усмехнулся, сделав вид, что верит.       — Я лишь хотела сказать, что если Венделл действительно помнит больше Моники, то причина не в том, что он мужчина. — закончила Гермиона с тяжёлым вздохом. — Ничего не понимаю...         Внезапно в голове как будто что-то щёлкнуло, и все части головоломки встали на свои места.       Она открыла глаза, просмотрела последние несколько абзацев, водя пальцем по мелкому шрифту, и бросилась за блокнотом и ручкой. Нужно было срочно записать новую мысль, пока она не ускользнула. Не успела она дописать, как дом огласил звонкий крик:       — Мама!       Хауэлл теперь целыми днями носился по дому или во дворе, растрачивая свою неуёмную энергию, зато по ночам спал очень крепко и не просыпался до половины восьмого. Услышав его голос, Гермиона мгновенно встрепенулась, забыв про исследования. Почему Хауэлл проснулся в такую рань? Ещё даже Северус не пришёл — а ведь он всегда приходил намного раньше, чтобы хватило времени на эксперименты. Она достала из кармана телефон и обомлела: часы показывали семь двадцать семь. Нахмурившись, она поднялась в гостиную и бросила взгляд в окно, надеясь увидеть приближающуюся тёмную фигуру, но на тропинке никого не было.       — Гермиона? — раздался голос Моники, которая уже спускалась по лестнице, заслышав возмущённые крики Хауэлла.       — Я сейчас, Мон, — отозвалась она, взлетая наверх. Слегка запыхавшись, она поднялась в мансарду и увидела, что Хауэлл уже стоит в кроватке, вцепившись в прутья и сердито сверкая тёмными глазищами. Увидев её, он замотал головой:       — Нет! — заявил он. — Папа!       — И тебе доброе утро, — поприветствовала она сына, взяв его на руки. — Позволь напомнить, что минуту назад ты звал именно меня. В любом случае, папы здесь нет, так что придётся тебе довольствоваться мной.       Хауэлл нахмурился — серьёзное выражение на его мордашке до того напоминало отцовское, что Гермиона невольно рассмеялась и потрепала его по макушке.       — Папа ку-ку? — поинтересовался Хауэлл, для иллюстрации закрыв лицо руками, и выглянул в щёлочку между пальцами.       Гермиона усмехнулась.       — В прятки играет? Ну, можно сказать и так, — ответила она стараясь скрыть горечь. Одно дело — до рождения Хауэлла — в те времена Северус имел полное право дуться в Спиннерс Энд по несколько дней, но сейчас? Он же знает, что Хауэлл его ждёт, и всё равно позволяет себе такие выходки... — Ладно, — вздохнула она. — Пошли менять подгузник.       Без особых возражений Хауэлл согласился сменить памперс и переодеться к новому дню, после чего они спустились на кухню, где Моника завтракала слегка подгоревшими оладьями. Накормив сына кашей, Гермиона отнесла его в гостиную, усадила на ковёр перед телевизором и включила какую-то дурацкую детскую передачу со слащавыми песенками. Она чувствовала себя немного виноватой за такое пренебрежение материнскими обязанностями, но Хауэлл весело смеялся и подпевал, и она решила, что изредка позволять такое всё же можно. В любом случае, сейчас ей нужно было немного времени, чтобы подумать.       Гермиона опустилась на диван возле окна, взяла Баруффио и положила на колени блокнот. Не прошло и двух минут, как стало понятно, что в такой обстановке она вряд ли сможет обдумать свою идею: от громких голосов из телевизора у неё звенело в ушах, а вскоре ещё и Хауэлл перебрался к ней на колени, скинул блокнот и принялся вытирать липкие пальцы о страницы книги. Признав поражение, Гермиона убрала блокнот и книгу и провела остаток утра, хлопая в ладоши под детские песенки и опасаясь, что теперь они будут весь день крутиться в голове.       Время от времени она бросала взгляд в окно в надежде, что вот-вот появится Северус, но он так и не пришёл. Не появился он ни к обеду, ни к вечернему чаю, когда Хауэлл закапризничал и снова начал требовать папу. Она перестала ждать, только когда зашло солнце, и всё вокруг погрузилось в сумерки.       Постепенно переживания сменились злостью. Гермиона достала телефон и, нажимая на кнопки гораздо сильнее, чем нужно, коротко набрала: «Ты где?»       Северус так и не ответил.

~oOo~

      В ту ночь Гермиона так и уснула, не выпустив из рук книгу Баруффио. Она тихонько покачивалась в кресле возле кроватки Хауэлла и проснулась лишь на рассвете, когда небо за окном уже окрасилось в нежно-розовый цвет, а над землёй стелился густой туман. От неудобной позы шея затекла, и каждое движение отзывалось болью.       Гермиона осторожно размяла плечи, подошла к кроватке и долго смотрела на спящего сына.       Он был невероятно похож на Северуса — те же черты лица, волосы, длинные ноги... И характер такой же непредсказуемый и вспыльчивый. Правда, приходя обниматься в поисках утешения, Хауэлл становился таким ласковым, что сразу забывалось, как совсем недавно он ставил на уши весь дом. Гермиона нежно погладила маленькую складочку меж его бровей.       — Где же твой папа? — вздохнула она.       Хауэлл зашевелился, сонно заморгал от яркого света и потёр глаза крошечными кулачками.       — Доброе утро, молодой человек, — поприветствовала она сына, а он в ответ одарил её улыбкой и потянулся, просясь на ручки. Гермиона подхватила его одной рукой, и, продолжая удерживать под мышкой тяжеленный том Баруффио, спустилась на кухню.       — Северус опять не пришёл? — спросила Моника, надкусывая очередной подгоревший тост.       — Очевидно, нет, — ответила Гермиона, запихивая Хауэлла в детский стульчик и пытаясь его пристегнуть. Ребёнок отчаянно сопротивлялся, и Гермиона повысила голос.— Хауэлл, пожалуйста, перестань! — но он только разревелся. — Извини, — пробормотала она, утирая ему слёзы. — Прости, мой хороший. Я знаю...       К счастью, тарелка овсянки с бананом быстро примирила его с жизнью.       — Как ты думаешь, куда он всё-таки делся? — снова спросила Моника, когда Гермиона, наполнив хлопьями собственную миску, села за стол.       — Скорее всего он у себя дома.       — Он тебе не сказал? Тебе не кажется, что это как-то странно?       — Нет. Ты же знаешь, с ним такое уже бывало. Мы поссорились, но... в этом нет ничего необычного, мы постоянно ссоримся! Рано или поздно он всё равно объявится, — ответила Гермиона, чувствуя неуверенность в собственном тоне и не очень понимая, кого пытается убедить — Монику или себя. Хауэлл, пристально глядя на неё, схватил из тарелки размятый кусок банана и демонстративно уронил его на пол. Гермиона тяжело вздохнула.       — Ничего себе! Я бы такого терпеть не стала! — заявила Моника.       — Ну, он мне не отчитывается... Хауэлл, ешь аккуратно, пожалуйста!.. вот, умница... Мы же с ним не в отношениях... По крайней мере, не в таких.       Моника тихо фыркнула, прикрывшись чашкой. Гермиона уже собиралась спросить, что она имеет в виду, но заметила, что Хауэлл, с вызовом глядя не неё, медленно подталкивает пластиковую миску с кашей к краю стола. Она приподняла бровь, но Хауэлл выдержал её взгляд, а затем резким движением спихнул миску на каменный пол. Посудина с грохотом приземлилась, и липкая каша разлетелась во все стороны.       Пытаясь успокоиться, Гермиона с силой втянула носом воздух.       — Мон, ты не посидишь немного с Хауэллом? Кажется, я наконец нащупала кое-что важное в нашем исследовании, и мне нужно спокойно подумать.       — Присмотреть за ним? Самой? — растерянно переспросила Моника, переводя взгляд с Гермионы на ребёнка. Её ещё ни разу не оставляли наедине с Хауэллом надолго.       Гермионе не хотелось в этом признаваться, но она не доверяла Монике — хотя бы потому, что эта женщина каждое утро умудрялась сжечь свой завтрак — и сейчас, попросив о помощи, не была уверена, что готова доверить ей присмотр за сыном. И всё же она решилась:       — Всего на пару часов. Я буду внизу, в подвале. Если что-нибудь понадобится — сразу зови. И ещё я оставлю включённой радионяню, так что мне всё будет слышно. Можешь ему почитать или поиграйте в ферму — ему нравится. Он сейчас как раз учит названия домашних животных.       — Ну, с этим я справлюсь, — кивнула Моника.       — Спасибо, — с облегчением ответила Гермиона.       — Муу — ка-ова, — тут же отозвался Хауэлл.       Гермиона быстро вытерла пол в кухне, перемыла посуду, подошла к Хауэллу и обхватила ладонями его щёки.       — Я тебя очень-очень сильно люблю. Мне нужно закончить кое-какие важные дела, но я скоро вернусь.       Когда Моника увела Хауэлла в гостиную, а Гермиона отправилась в подвал, Косолап с громким мурлыканьем потёрся об ноги. Она присела, чтобы погладить его мягкую шёрстку.       — Оставляю тебя за старшего, — шепнула она, — присмотри за ними.       Полукнизл с важным видом развернулся и бесшумно последовал за Моникой и Хауэллом.

~oOo~

      Гермиона перечитывала заинтересовавший её фрагмент книги Баруффио, а затем каждую фразу проговаривала вслух. В замкнутом пространстве подвала её голос звучал особенно чётко, и это помогало привести мысли в порядок.       — Воспоминания можно подавить, подавляя эмоции. Эмоциональное подавление может защитить психику от разрушения, но оно же способно помешать восстановлению памяти... что ж, это многое объясняет... сознательно подавить эмоции трудно, но возможно... это уже интересно... Кроме того, подавление воспоминаний связано со снижением активности гиппокампа... да, это вполне логично...       Получалось, что разница между случаями Венделла и Моники сводилась к нескольким секундам, прошедшим между тем, как одна упёртая и решительная гриффиндорка сунула Венделлу под нос семейные фотографии, и тем, как Моника, напуганная реакцией мужа, обошла вокруг стола, чтобы успокоить его, и только потом сама взглянула на снимки. За это время Моника поняла, какой глубокий шок испытал Венделл, и её психика успела включить защитный механизм.       «Эмпатией проблему не решить», — утверждал Северус, но Гермиона внезапно поняла, что он ошибается: возможно, именно эмпатия в конечном счёте помогла Монике избежать участи мужа.       Додумав до этого места, Гермиона выдохнула и закрыла глаза. Кажется, она нащупала выход из тупика.       И всё же — даже если она права — она понятия не имела, можно ли как-то использовать это открытие, и не знала, куда двигаться дальше, а единственный человек, который мог бы ей помочь, второй день подряд упорно её игнорировал.

~oOo~

      Гермиона аппарировала в проулок напротив дома номер семь, и от ледяного воздуха у неё перехватило дыхание. В Спиннерс Энд ничего не изменилось: всё тот же однообразный, серый, безжизненный пейзаж. Казалось, этот городок застыл во времени.       Предвкушая, как сейчас выдернет разобиженного Северуса из его берлоги, сообщив потрясающую новость, Гермиона закуталась в пальто и решительно перешла улицу, не обращая внимания на хрустящее под ногами битое стекло. Однако, подойдя к двери, почуяла неладное: дом казался необитаемым, и внезапно её затрясло от страха.       Сначала она постучала. Когда ответа не последовало — начала колотить в дверь. Подойдя к окну, приложила руку к стеклу и попыталась заглянуть внутрь, но замызганная тюлевая занавеска закрывала обзор. Она открыла прорезь для почты на входной двери и позвала Северуса, а потом заглянула внутрь. Ей удалось разглядеть его куртку на перилах и ботинки у подножия лестницы, но свет в доме не горел, а изнутри не доносилось ни звука. Она отступила на несколько шагов и, запрокинув голову, посмотрела на окна второго этажа. Ни в одном из них не горел свет.       Гермиона прошла вниз по улице, свернула налево, затем ещё раз налево, и оказалась в небольшом переулке, располагавшемся параллельно Спиннерс Энд. Именно туда выходили задние дворики всех домов. Вдоль дворов тянулась ограда, за которой стояли мусорные баки, а также валялись коробки и чёрные пластиковые пакеты со вторсырьём. В воздухе висел тяжёлый запах гниющих пищевых отходов. Подойдя к калитке, ведущей во двор дома номер семь, Гермиона открыла её заклинанием и торопливо проскользнула внутрь.       Сзади дом казался таким же необитаемым. Жалюзи на кухне, как обычно, были плотно закрыты, но Гермиона заметила слегка приоткрытое оконце в ванной. Несколько раз она выкрикнула имя Северуса, но из дома по-прежнему не доносилось ни звука. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове проносились все возможные объяснения, и ни одно из них не сулило ничего хорошего.       Трясущимися руками она достала телефон и набрала его номер — только ради того, чтобы в очередной раз прослушать механическое сообщение: «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Гермиона стиснула руки на груди, пытаясь сообразить, что делать дальше. И вдруг, когда она уже собиралась аппарировать, из-за соседского забора показалась детская голова.       Ники. В последний раз Гермиона видела его в лесу, где Северус пугал его рассказами о ядовитых змеях. С тех пор он заметно вырос и теперь уже вряд ли поверил бы в подобные россказни.       — Вы девушка Сев-руса? — спросил он.       — Да, — машинально ответила она. — Ты не знаешь, где он?       — Мама сказала, что он заболел.       — За... заболел?       — Ники, с кем ты там разговариваешь? — раздался из соседнего дома голос Наташи.       — Ни с кем! — быстро ответил он, спрыгивая с какой-то приступки, на которую забирался, чтобы заглянуть через забор.       — Ники, подожди! — крикнула Гермиона. — Ты можешь позвать маму?       Ники кивнул и пронзительно завопил:       — Ма-а-ам!       — Чего ещё?! — раздражённо откликнулась Наташа, выходя из кухни в халате и тапочках. Увидав Гермиону, она замерла в дверях. — О... Я не знала, как с вами связаться. Северус в больнице.