Глава 29. Переплетения судьбы

      В тот день землю сковал трескучий мороз.       Венделла похоронили в середине зимы, и Гермиона навсегда запомнила, как среди голых ветвей завывал ледяной ветер, а небо грозило очередным снегопадом. А ещё она запомнила, что это был четверг, и что именно в этот день Хауэлл сделал свои первые шаги. Иногда жизнь рисует странные узоры, переплетая самые горькие и самые счастливые воспоминания так тесно, что одно уже невозможно отделить от другого.       Это было жестоко, но Гермиона уже привыкла, что жизнь играет именно так.

~oOo~

      Тем утром, поздравив Северуса с днём рождения, Гермиона ещё немного понежилась в коконе из одеяла, наслаждаясь счастьем и слушая через радионяню, как он желает Хауэллу доброго утра, умывает и переодевает, продолжая с ним разговаривать. Как отец, Северус превзошёл самые смелые ожидания — она никак не могла предположить, что после рождения Хауэлла он станет бывать на ферме и заниматься с сыном каждый день. Конечно, ей следовало установить рамки пожёстче, но она пыталась убедить себя, что не делает этого исключительно для того, чтобы не лишать ребёнка общения с отцом. Но теперь, слушая через радионяню их дружный смех, она поняла, что ей самой это нужно не меньше, чем Хауэллу.       «Позже, — вспоминала она его слова. — Мы поговорим позже».       Всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от счастья, она встала и босиком вышла на лестничную площадку. Остатки эйфории ещё туманили мысли, иначе она бы почувствовала, что что-то не так, сразу же, как только открыла дверь в спальню Венделла.       В комнате было слишком холодно, даже для середины зимы. Стоял привычный полумрак, но в воздухе повисла какая-то абсолютная, неправильная тишина, нарушать которую было страшно. Гермиона перевела взгляд на неподвижную фигуру под одеялом — и сразу всё поняла.       — Делл? — всё же шепнула она с отчаянной надеждой.       Ни звука.       — Папа?       Ей не было страшно — она повидала слишком много смертей. Но эта была другой, без жестокости и варварства войны. Венделл просто ушёл во сне.       «Как по-твоему, они красивые или ужасные?» — всплыл в памяти голос Джинни. Тогда они впервые увидели фестралов, и Гермиона не знала ответа на этот вопрос. И теперь, глядя на Венделла, который лежал так, будто он просто спит, поняла, что одно понятие совсем не противоречит другому.       Она подошла и опустилась на колени возле кровати, осторожно взяв его за руку. Он выглядел умиротворённым. Глядя на Венделла, Гермиона думала о том, что смерть стёрла с его лица то затравленное выражение, которое практически не покидало его последние годы, но вместе с ним забрала и надежду хоть изредка видеть проблески личности настоящего Хауэлла Грейнджера.       Только осознав это, она смогла наконец заплакать. Слёзы беззвучно покатились по щекам, и внезапно она поймала себя на мысли, что, наверное, в глубине души готовилась к этому событию очень давно и знала, что всё закончится именно так.       — Гермиона! — раздался из коридора голос Северуса. Потом он прозвучал снова, уже ближе. — Гермиона?       Она повернулась так, чтобы он мог видеть только её профиль. Он держал на руках Хауэлла, но, скользнув взглядом от Гермионы к Венделлу и обратно, всё понял и ненадолго исчез, вернувшись уже один, без ребёнка, чей возмущённый рёв теперь доносился из детской. Оказавшись рядом, Северус крепко сжал её плечо, заставив поднять голову и встретиться с ним взглядом. Он улыбнулся ей, не разжимая губ, и его улыбка была полна скорби и понимания. Он знал, что такое утраты — возможно, и потерю Венделла он переживал по-своему, и Гермиона почувствовала, что он — единственный, кто способен её сейчас утешить. Северус помог ей подняться и тут же заключил в объятия. Она спрятала лицо у него на груди, а он просто обнимал её и молча гладил по голове.       Они не знали, сколько времени простояли так — пять минут или полчаса, когда Северус наконец прервал молчание.       — Надо позвать Монику, — тихо сказал он, и Гермиона тяжело вздохнула, соглашаясь.       — Позови её... — Она запнулась, оглянувшись на Венделла. — Я пока приведу его в порядок.       — Конечно... а ещё нужно куда-то позвонить. Понятия не имею, куда.       Она была рада, что он взял инициативу в свои руки и хотя бы подсказывает, что нужно делать, потому что сама была не в состоянии мыслить здраво.       — В скорую и полицию, наверное. Три девятки. Потом позвоню.       — Я сам позвоню. — Он быстро поцеловал её в лоб и вышел.       Вскоре протяжные рыдания Моники смешались с рёвом Хауэлла, создавая жуткую какофонию, но Гермиона почти ничего не слышала. Она стояла у окна, глядя как снег застилает белым покрывалом унылый пейзаж, пока к дому не подъехала скорая в сопровождении полицейской машины. Потом она не могла вспомнить дальнейшие события — бесполезные попытки реанимации, вынос тела, бесконечные вопросы. Единственное, что врезалось в память — это то, как она обнимала Монику, понимая, что мать потеряла единственного человека, с которым у неё была настоящая общая жизнь.       Душу разъедало ощущение непоправимой вины.

~oOo~

      Когда тело увезли, а полицейские покинули дом, Северус разыскал Гермиону в оранжерее. Она стояла у стеклянной стены, неподвижно вглядываясь в ночную темноту. Снегопад закончился, и под луной всё мерцало холодным серебром. Вдали, у кромки Пьяного леса, метался странный болотный огонёк, и Северус внезапно испугался, что Гермиона тоже может однажды уйти за таким призрачным светом. Он взял её за руку, переплёл пальцы и крепко сжал её ладонь. Он ничего от неё не ждал — просто молча поддерживал, и никогда ещё она не была ему так благодарна.       — Под конец от него уже почти ничего не осталось, — тихо произнесла она. — А без него образовалась такая ужасная пустота...       Северус искоса бросил на неё взгляд и ещё сильнее сжал руку.       — Тебе пришлось потерять его дважды, — мягко сказал он.       Правда, заключавшаяся в этих словах, вонзилась в сердце, словно нож. Она резко вздохнула, высвободившись из его хватки, и зажала руками рот, чтобы сдержать рыдания и горестный крик. Северус снова обнял её и усадил на один из плетёных диванов, сел рядом и попытался утешить банальными и бесполезными словами о том, что ему очень жаль, что она не должна винить себя, и что она сделала всё, что могла...       — Нет, — всхлипнула она. — Ты не понимаешь! Не понимаешь...       — Тогда объясни мне, — спокойно сказал он, взяв её за плечи и вынудив развернуться и взглянуть ему в глаза.       Она посмотрела на него сквозь слезы. Под его взглядом она почти решилась открыться, но в последний момент передумала.       — Я... Это ужасно...— с трудом выдавила она. — Мне так стыдно... Ты будешь презирать меня.       — Не говори глупости, — нахмурился он. — Ты же знаешь, что это невозможно.       Она отвела глаза, надеясь, что так будет легче, и чуть слышно произнесла:       — Я чувствую... — Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и наконец призналась. — Я чувствую облегчение.       Она заставила себя посмотреть на него, приготовившись увидеть отвращение в его глазах, но нашла лишь сочувствие.       — Я понимаю, — просто сказал он.       — Нет, не понимаешь!       — Да нет, понимаю. Ты испытываешь облегчение оттого, что тебе больше не нужно заботиться о нём, подстраивать под него свою жизнь, постоянно беспокоиться. — Северус помолчал и добавил, стараясь говорить мягким спокойным голосом. — Но главная причина не в этом. Ты испытываешь облегчение из-за того, что он больше не страдает. Я проходил через это — когда умер отец. И мама. И Дамблдор. И другие...       Гермиона тяжело вздохнула.       — Да, — прошептала она. — Ты прав. — И снова замолчала, прикусив нижнюю губу.       — Это не значит, что тебе все равно, или что ты не скорбишь, но... — он тяжело вздохнул и добавил после паузы. — Со временем нести эту ношу становится легче.       — Может быть... — пробормотала она, не в силах до конца ему поверить. — А ещё... Мне так жаль, Северус — сегодня твой день рождения, и... мы собирались поговорить...       Он мягко прервал её:       — Брось! Ты же прекрасно знаешь — я терпеть не могу дни рождения, — на его губах промелькнула усталая улыбка. — А поговорить мы ещё успеем.       Она покачала головой.       — Мне тоже казалось, что я ещё успею поговорить с Деллом... с папой.       — У нас ещё есть время, — твёрдо повторил Северус, обняв её за плечи, и поцеловал в макушку.       Гермиона подняла на него глаза:       — Ты останешься сегодня?       И Северус остался. Он скользнул к ней под одеяло и всю ночь держал в объятиях, позволяя выплакать горе.

~oOo~

      Остаток недели прошёл как в тумане, заполненный бюрократическими хлопотами: телефонные звонки, документы, которые нужно было подписать, встречи и разговоры с похоронным бюро.       В свидетельстве о смерти коронер указал естественные причины, но Гермиона знала, что Венделл умер от разбитого сердца. Последние годы жизни он пытался поймать ускользающую тень, и эти бесконечные поиски его убили.       Панихида состоялась в маленькой деревенской церквушке недалеко от «Ивовой Рощи». Присутствовали лишь четверо: Гермиона, Моника, Северус и Хауэлл. Надпись на надгробии — «Венделл Уилкинс» — была неправильной: это было имя человека, которого никогда не существовало.       Позже, уже дома, Северус разогрел суп, нарезал хлеб, накрыл на стол и только тогда заметил, что Гермионы нигде нет.       Он нашёл её в лаборатории, где она листала книгу Барруффио: «...негативные воспоминания можно подавить, ослабив эмоциональную реакцию...», «...мелисса нейтрализует действие тушёной мандрагоры...», «...подснежник (Galanthus nivalis) способен стимулировать миндалевидное тело...», «...сознательное подавление трудно, но возможно...», «...восстановление синаптических связей наблюдалось, если яйца рунеспура кипятились две минуты перед добавлением в основное зелье...»       — Гермиона, обед готов!       Она вздрогнула от неожиданности — Северус застал её врасплох. Погрузившись в чтение, она не заметила, как он вошёл.       — Я не голодна.       Она услышала его вздох, шорох одежды и шаги по каменному полу.       — Тебе нужно поесть, — сказал он, убирая ей за ухо упавшие на лицо локоны.       — Мне нужно почитать. Я должна найти способ.       — Знаю, — согласился он. — Но только не сегодня, хорошо?       — Мы не можем позволить себе и дальше тянуть время. Что, если с Мон всё закончится... так же?       — У нас нет оснований так думать — её состояние не ухудшается, в отличие от Венделла... Мы это уже обсуждали.       — Ответ может найтись прямо здесь — на следующей странице.       Северус протянул руку и захлопнул книгу. Она резко обернулась, сверкнув глазами.       — Я уже говорил тебе, что не все ответы можно найти в книгах, — твёрдо сказал он, — но даже если тот самый ответ действительно здесь, он подождёт до завтра.       Ей хотелось кричать, бить кулаками но столу, по себе, по чему угодно, но она понимала, что это ничего не изменит. Наконец её лицо смягчилось.       — Конечно, ты прав, — вздохнула она и пошла вслед за ним на кухню.       Хауэлл сидел в своём детском стульчике, а Моника неподвижно смотрела в тарелку с супом. Гермиона и Северус присоединились к ним, хотя, похоже, аппетита не было ни у кого.       Спустя некоторое время Моника нарушила молчание:       — Думаю... я попробую поспать.       Она отодвинула почти нетронутую тарелку и вышла из кухни. Вскоре они услышали скрип половиц над головой — Моника вошла в бывшую комнату Венделла. Она переселилась туда, как только его не стало, и говорила, что это помогает ей чувствовать себя ближе к нему.       — Что ты собираешься делать? — спросил Северус. — Прошлой ночью ты тоже почти не спала. Если хочешь отдохнуть, я могу забрать Хауэлла... Могу даже взять его ненадолго к себе, в Спиннерс Энд, если тебе нужно побыть одной.       — Нет, останься... пожалуйста. — Сейчас она не представляла себе, что может быть страшнее, чем одиноко сидеть в подвале, листая книгу Баруффио и не понимая в ней ни единого слова. — Я бы хотела немного побыть втроём, — ответила она, слабо улыбнувшись. В конце концов, не было для неё более отрадного занятия, чем смотреть на Северуса и Хауэлла, когда они вместе.       — Конечно.       Они перебрались в гостиную и разожгли огонь в камине, чтобы разогнать подступавший холод. Гермиона устроилась на диване у окна, прикрыв ноги старым пледом, а Северус сел на ковёр, прислонившись спиной к подлокотнику. Хауэлл тем временем дополз до ящика с игрушками и принялся методично вытаскивать их одну за другой. В итоге он выбрал мячик, который с самого начала лежал сверху.       — Папа, — крикнул Хауэлл, словно предупреждая, и тут же запустил в него мячом.       Северус поймал мяч и кинул его обратно.       Хауэлл засмеялсяя, взмахнул рукой, и мяч опять полетел к Северусу. Поймав, он хотел было бросить его сыну, но тут Гермиона схватила его за плечо и крепко сжала: «Смотри!»       Хауэлл медленно поднялся на ноги. Он уже несколько недель пробовал ходить, держась за мебель, но не решался делать это без опоры, и его родители с нетерпением ждали, когда же он отважится попробовать.       Хауэлл постоял на дрожащих ножках и, пошатываясь, сделал несколько шагов вперёд, после чего плюхнулся на попу. Оказавшись на полу, он слегка растерялся, не понимая, как это случилось, и задумался, не стоит ли заплакать, но восторг родителей по поводу его успехов, видимо, придал ему смелости: он снова поднялся, сделал три неуверенных шажка и с облегчением упал прямо в отцовские объятия.       Пока они с Северусом осыпа́ли сына похвалами, Гермиона вдруг поняла, что смеётся, и тут же вспомнила, какой сегодня день. Это осознание мгновенно погасило улыбку: снова эта жестокая насмешка судьбы — радость этого события теперь навсегда омрачена горем, связанным со смертью Венделла. Возможно, лет через десять, вспоминая первые шаги Хауэлла, она будет думать о Венделле лишь с лёгкой грустью, но грусть всё равно останется частью этого воспоминания. То самое знакомое, щемящее чувство, которое она испытала, возвращаясь на восьмой курс Хогвартса: стены замка, когда-то бывшего для них домом, теперь казались навеки пропитанными горем и смертью.       Северус почувствовал перемену её настроения и сел рядом, ободряюще сжав её ступню через плед. Хауэлл, похоже, решил, что на сегодня с него хватит подвигов, и ползком направился к новой цели.

~oOo~

      Под тихое потрескивание огня в камине Гермиона незаметно задремала, сквозь сон слушая тихое бормотание Хауэлла. Через некоторое время к детскому лепету прибавились какие-то отдалённые незнакомые голоса, но она решила, что это всего лишь продолжение сна, и никак не отреагировала. Разбудил её Северус, резко поднявшись с дивана. Сонно заморгав, Гермиона посмотрела в окно и сонливость как рукой сняло: около сарая стояли трое подростков в зимних куртках, с лицами, скрытыми под капюшонами. Это явно были магглы, и пришли они по тропинке, которая через луг вела к ближайшей деревне. Гермиона бросила испуганный взгляд на Северуса.       — Сиди здесь, — приказал он, и быстрым шагом вышел из гостиной.       Гермиона надлюдала за ним из окна. Хауэлл подполз поближе и дал понять, что хочет к ней присоединиться, она подняла его на диван, и они стали смотреть вместе. Северус быстро шёл к мальчишкам, и Гермиона поймала себя на мысли, что ей было бы намного спокойнее, если бы он взял с собой палочку. Он поравнялся с непрошенными гостями, и между ними завязался разговор. Слов было не разобрать, но трое подростков тут же начали оправдываться, сопровождая свои слова извиняющимися жестами, а затем развернулись и зашагали обратно. Прежде чем вернуться, Северус некоторое время хмуро смотрел им вслед, словно проверяя, действительно ли они ушли.       — Ребята из деревни. Сказали, что заблудились, — сообщил он, входя в гостиную и принеся с собой морозный воздух. — Не волнуйся, они ушли, — добавил он, заметив на лице Гермионы тревогу.       У неё были причины волноваться: деревенские подростки явно лгали. Они прекрасно знали эти места и в тёплое время года постоянно приходили на окрестные поля, чтобы втайне от родителей распивать украденный алкоголь и предаваться сексуальным утехам. Никто никогда не пытался приблизиться к «Ивовой Роще», которую в деревне называли «домом Рэдли» и старались держаться от него как можно дальше. С чего бы вдруг — именно в день похорон Венделла — к ним на ферму совершенно случайно заявилась эта троица?       Гермиона ещё раз посмотрела в окно на пустой двор и уходящую вдаль тропу. На душе было тревожно.

~oOo~

      Позже, немного успокоившись, Гермиона решила принести Монике чай. Она заварила его в чайничке и выложила на тарелку три имбирно-ореховых печенья. Ей даже удалось найти подходящие друг другу чашку и блюдце. Обычно она так не заморачивалась — заваривала чай прямо в кружке и добавляла молоко ещё до того, как вынимала чайный пакетик, но сегодня ей хотелось сделать для Моники что-нибудь приятное, пусть даже такую мелочь.       Гермиона поднялась с подносом наверх, неуверенно постучала и, получив разрешение, вошла. Она не заходила сюда с того самого дня, и сейчас обнаружила, что бывшая спальня Венделла преобразилась: Северус, одолжив у неё палочку, не только навёл здесь порядок, но и как будто уничтожил все следы отчаяния и безнадёжности. Теперь шторы были раздвинуты, комнату заливал поздний зимний свет, а свежий аромат цветов из супермаркета почти полностью вытеснил тяжёлый дух, который всегда появляется в помещении, где долго болеет и умирает человек.       — Я приготовила тебе чай, — сказала Гермиона, ставя поднос на прикроватную тумбочку и разворачиваясь, чтобы уйти. — Отдыхай, я не буду тебе мешать.       — Гермиона? — остановил её тихий голос Моники. — Посиди со мной немного.       Гермиона нерешительно присела рядом. Мон внезапно показалась такой хрупкой, словно вот-вот рассыпется, и Гермиона была уверена, что виновата в этом будет именно она.       — Спасибо за чай, — Моника обмакнула печенье в чашку и откусила кусочек.       Гермиона молча кивнула и несколько мгновений рассматривала эту женщину, которая была её матерью... и в то же время не была.       — Прости меня, Мон, — наконец произнесла она, не в силах больше выносить молчание.       Моника поставила чашку обратно на поднос и вопросительно взглянула на Гермиону:       — За что?       — За всё. За то, что изменила воспоминания. За то, что пыталась их вернуть. Это был чистой воды эгоизм — вы были счастливы в Австралии, и я должна была оставить всё как есть. Вечно я лезу, куда не просят!       — Ты пыталась помочь.       — Но сделала только хуже...       — Перестань. Я знаю, что ты пытаешься всё исправить.       — Это оказалось намного труднее, чем я думала. Я слишком многого не понимаю...       — Пока не понимаешь, — уверенно сказала Моника и нежно погладила её по щеке. Гермиона резко вздрогнула.       «Это ты пока не понимаешь».       Именно так всегда говорила Джин, успокаивая маленькую Гермиону, когда та приходила в отчаяние из-за чересчур сложных задач — Гермиона с детства ненавидела чего-то не понимать. И тогда мама гладила её по щеке и говорила «Это ты пока не понимаешь», и Гермионе сразу становилось легче.       — Ты не должна сдаваться, — продолжила Моника также, как когда-то Джин. — Обещай, что не перестанешь искать решение. Я, конечно, боюсь... Боюсь, что забуду Венделла, что однажды перестану помнить даже себя, но я хочу вспомнить, какими мы были — какими ты нас знала... Хочу вспомнить тебя. Хочу снова почувствовать себя частью этого мира.       Гермиона кивнула и сжала руку Моники.       — Я найду решение, — сказала она. — Обещаю.