Сезон клубники

«А может никаких нас и нет больше?» — об этом каждый из них задумывался всё чаще… Когда-то, в самом начале, Олег помнил каждый её взгляд, каждый смешок. Он мог часами любоваться, как она делает что-то простое — завязывает волосы в небрежный пучок, пьёт чай по утрам, листает телефон, задумчиво закусив губу. Тогда ему казалось, что их никогда не коснётся эта пресловутая рутина. Что они всегда будут целоваться в прихожей так, как будто не виделись год. Что её прикосновения будут будоражить его кровь, как ток по оголённому проводу. Но время брало своё. Работа, отчёты, бесконечные дедлайны. Вечером сил оставалось только на то, чтобы упасть в постель и уткнуться в телефоны — каждый в свой. Олег стал замечать, что они всё меньше говорят, а если говорят — то только по делу: «купи молока», «я задержусь», «ты посуду помоешь?» Когда они в последний раз смеялись вместе? Он не мог вспомнить. Секс тоже стал редким гостем в их спальне. Раньше Маша сама к нему тянулась, могла обнять со спины, шепнуть что-то на ухо — всегда с этой её полушутливой, полудразнящей интонацией. Теперь она просто отворачивалась на бок и тихо засыпала. Он не спрашивал, не лез. Боялся услышать что-то, что уже давно висело между ними. Боялся, что его Маша уже давно не его. Они не ссорились — наоборот, стали слишком вежливыми. Как будто каждый шаг, каждое слово надо было взвешивать, чтобы не ранить друг друга. А может, просто было страшно признаться, что они больше не «они». Что вот эта трещина под ногами — это уже не мелкий скол, а пропасть, и они стоят по разным её краям. Когда Ковин позвонил и предложил присмотреть за дачей в те несколько дней, что он проведет в стационаре, Олег удивился, что Маша так быстро согласилась. Она всегда была против таких поездок — говорила, что за городом скучно и комаров много. — Поедем? — спросила она вечером, как-то неуверенно. Он смотрел на неё и вдруг понял: если сейчас откажется, они оба выдохнут с облегчением. Каждый останется в своей зоне комфорта. Они так и будут засыпать спиной к спине, говорить друг с другом вежливыми фразами и молча думать, что это конец. — Поедем, — сказал он. Дача встретила их запахом прогретой травы и сладким, липким воздухом. Олег, сам того не замечая, начал дышать глубже. Словно впервые за долгое время почувствовал, что у него есть лёгкие. Птицы пели где-то в густой листве, солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, оставляя на земле светлые пятна. Маша оживала на глазах. Она растрепала волосы, перестала краситься и целыми днями ходила босиком. Смеялась чаще — не над ним, просто над чем-то своим, но этот смех будоражил его больше, чем раньше. Он ловил себя на том, что смотрит на неё, как когда-то давно. Так, как уже давно не хотел смотреть. Она была такой красивой, что у него перехватывало дыхание. Они не говорили о прошлом. Не кидались упрёками. Будто по негласной договорённости решили сделать вид, что ничего не было. Будто этот июль — их новый первый месяц вместе.

***

Маша ушла в огород собирать клубнику с утра, а Олег остался возиться с забором. Долго работать не вышло — солнце жарило нещадно, он скинул майку, облил себя водой из шланга и плюхнулся в шезлонг. И вот он смотрел, как она идёт по саду. Босиком. Мягкая, рыхлая земля обнимала её ступни. Белый сарафан прилип к телу, тонкая ткань поднималась с каждым шагом, открывая ноги чуть выше колен. На плечах белели полоски от купальника, волосы липли к шее. Она небрежно убрала их с лица, пальцы в соке. На щеке остался алый след. В руках — миска, полная тёплых, налившихся солнцем ягод. Она вытащила одну и поднесла к губам, разжёвывая медленно, смакуя. Сок тут же потёк по подбородку, упал каплей на ключицу. Олег смотрел не дыша. Она была похожа на сон. На что-то запретное и сладкое, что нельзя трогать руками. — Ты выглядишь как реклама чего-то очень неприличного, — выдал он, сам не узнавая свой голос. Она вздрогнула, обернулась. — И что же я рекламирую? Он посмотрел на неё, задерживая взгляд то на губах, то на клубничных брызгах, что Мария не успела стереть с груди. — Ягодки. Сладкие, сочные, которые невозможно не попробовать. Она фыркнула, но глаза её с интересом блеснули. — Ну так попробуй. Олег подошёл, но ягоды он не взял. Наклонился медленно, нарочно давая ей время отступить. Но она не сдвинулась. Его горячие, чуть шершавые губы коснулись ключицы. Щетинистая щека щекотала нежную кожу, у Швецовой по спине пробежали мурашки. Он медленно слизывал сок. Она замерла, сердце ухнуло вниз. — Ты… ты что делаешь? — Пробую, — его голос стал хриплым. Она сама потянулась к нему. Миска с клубникой выпала из рук. Олег поймал её за талию, прижал к себе. Он целовал её жадно, как будто это она — самое сладкое, что он когда-либо пробовал. — Кажется, я хочу ещё, — выдохнул он, когда они, наконец, оторвались друг от друга. — Клубнику? — Нет. Но на этом всё кончилось. Олег внезапно отстранился, как-то странно повел плечами и отвернулся, нервно проводя пальцами по мокрым волосам.

***

Дом будто выгорел изнутри за эти часы дневного зноя. Горячий воздух висел тяжело, липко, почти не шевелясь. Старые деревянные стены дышали жаром, пахло разогретым деревом, пылью и чем-то сладким — то ли засохшим вареньем, то ли растоптанной клубникой из сада. Олег сидел на скрипучем диване, вытирая вымытые ледяной водой из колодца волосы полотенцем. Тело гудело от солнца и работы, а в голове — гулкое, противное раздражение, что не отпускало уже несколько месяцев. Он смотрел в потолок, но перед глазами всё равно стояла она. Маша. Она снова ушла куда-то в сад. В этом белом сарафане, который безбожно просвечивал, не оставляя сомнений, что под ним ничего не было надето — да плевать, ему плевать. На ней он выглядел так, что у Олега сводило челюсть от желания. Он мог бы на неё смотреть вечно, только почему-то желания уже не возникало. Последние месяцы она была как лёд. Отворачивалась, когда он тянулся её обнять, уворачивалась от поцелуев, а если и целовала — быстро, сухо, будто он ей уже не нужен. А Олег не мог так. Не мог просто смотреть и терпеть. Она сводила его с ума. Скрипнула дверь, и он повернул голову. Мария стояла на пороге. Сарафан теперь облепил её тело так, что дышать стало трудно. Белая ткань вся в пятнах — земля, клубничный сок, на ключице липкий след, тёмные пряди волос прилипли к шее и вискам. Щёки горели красным, глаза блестели. Она смотрела на него почти зло. — Слушай, Олег… — её голос прозвучал хрипло и чуть сорвано, как будто она кричала весь день. — А ты вообще планируешь снова меня хотеть? Олег медленно опустил полотенце. — Ты о чём? — Не прикидывайся. Я не дура! — Маша сделала шаг вперёд, он вскинул бровь. — Ты серьёзно? — А ты как думаешь? — её голос сорвался на смешок. — Месяцы, Олег. Месяцы, мать твою. Мы живём рядом, спим в одной кровати — и ничего. Ты даже не смотришь. Олег встал. — Да ты сама отворачивалась от меня! — он шагнул к ней, и Маша, кажется, чуть отступила, но тут же застыла на месте. — Думаешь, я не видел? Она молчала, прикусив губу. Олег смотрел на неё и чувствовал, как всё в нём закипает. — Ты сама меня динамила. Я привык к другому, поняла? Я привык, что ты лезешь ко мне первая, и что мне тебя всё равно мало. А потом вдруг — тишина. И ты холодная, как лёд. Маша вскинула голову. — Потому что ты ничерта не делал, чтобы… Он не дал ей закончить, выдохнул с хрипом и сорвался: схватил её за шею — не грубо, но крепко, чтобы она никуда не делась. Большой палец лег на пульс, который бился бешено. — Да ты отворачивалась и делала вид, что спишь, что мне надо было с тобой делать, силой заставлять? — Выдохнул он ей в лицо. Она дёрнула подбородком вверх, вызывающе поглядывая на Платонова. — Ну вот я здесь, не сплю. Чего стоишь? Он сжал пальцы сильнее. — Ты в этом сарафане, вся в клубнике… выглядишь как ведьма, — его голос сорвался вновь. — Не пробовала одеться так раньше? Маша усмехнулась — дерзко, по-грязному. — А тебе без этого уже не интересно, скучно? Завязывай с кино, Олеж, там они все пластмассовые… Олег выругался сквозь зубы и рывком притянул её к себе. — Ты сейчас договоришься! Кино… Она только рассмеялась — звонко, прерывисто. Олег схватил с комода миску с клубникой, вытащил ягоду, чуть надавил и сок тут же потёк по пальцам. Платонов настойчиво прижал ягоду к Машиным губам, заставляя её приоткрыть их. — Да не буду я, — она дёрнулась, но он снова удержал её. — Молчи, — Олег медленно, лениво провёл пальцами по губам, стирая с них яркий сок. Она резко втянула воздух, глаза расширились. — Я молчу… — голос дрогнул. Он рассмеялся ей в шею — низко, грубо, с хрипотцой. Маша дрожала в его руках, но не отступала. Свою наглость и пальму первенства она как-то потеряла… — Ты сама меня динамила, — процедил сквозь зубы. — Сколько раз я тянулся к тебе, а ты делала вид, что спишь? Сколько раз ты мне говорила, что очень устала? Она усмехнулась — дерзко, почти надменно. — А что, если я просто больше не верю в твои чувства? Я думала, что надоела тебе! Я проверяла сможешь ли ты что-то сделать, вернуть меня. Олег сделал ещё шаг — почти вплотную. — Ты серьёзно хочешь проверить, могу ли я? Ты меня провоцируешь, Маш? — Он прижал её сильнее — не больно, но так, чтобы она больше не могла двигаться. — Ты точно ведьма. Она усмехнулась, но ничего не ответила. Олег рывком притянул её к себе, вцепился в её губы жадным, яростным поцелуем. Она застонала — не от боли, а от того, как долго этого ждала. — Ты мне не надоела, чёрт тебя возьми, — он говорил прямо в её губы, тяжело дыша. — Ты сводишь меня с ума. Как ты вообще можешь надоесть?! — Докажи, — Маша смотрела на него снизу вверх, глаза горели. — Или ты только на словах способен? Олег хрипло выдохнул. — Ничего я не собираюсь доказывать. Ты моя — это аксиома. — Тогда покажи, — её голос дрожал, но не от страха. — Так, чтобы до слёз. Он посмотрел ей в глаза. — До слёз? — До слёз, Олег. В нём что-то загорелось с новой силой. Он подхватил её на руки, швырнул на диван и на секундочку замер, чтобы впоследствии не усомниться в правильности своего решения. Маша смотрела на него снизу, вся раскрасневшаяся, растрёпанная, и улыбалась. Он склонился над ней и провел рукой по ключице, где кожа ещё была липкой от клубники и его поцелуев. — Кажется, у нас тоже начинается сезон клубни… чки.