39.2

В квартире тихо, только часы на кухне лениво отстукивают секунды. Воздух тяжёлый, застойный, и даже открытое окно не помогает — с улицы ползёт такой же тёплый, липкий воздух, будто дождь вот-вот начнётся, но все никак не решается. Маша лежит на своём любимом, светлом диване, свернувшись в комок под одеялом. Голова пульсирует, будто кто-то внутри черепа устроил стройку. Тело ломит так, что даже шевельнуться больно. Температура жарит изнутри, и ей кажется, что даже ресницы горят. Она не помнит, когда стало так плохо. Утром ещё было терпимо — лёгкий озноб, слабость. Она списала это на недосып и кофе натощак. А к вечеру мир вокруг словно поплыл. Она еле добралась до дома, даже поесть не смогла. Упала на диван и провалилась в беспокойный, лихорадочный сон. Телефон звонит неожиданно, падает с дивана на пол. Маша с трудом вытягивает руку, цепляет его пальцами и подносит к уху. Олег Платонов У неё внутри всё сжимается. — Слушаю, — сипло выдыхает она. — Ты что, с того света? — знакомый голос раздаётся в динамике. Насмешливый, как всегда. — Почему так долго не брала трубку? Маша закрывает глаза. Даже говорить больно. — Я… — она сглатывает, голос садится ещё сильнее. — Простыла очень. На том конце тишина. Секунда, две. Потом голос меняется — больше никакой насмешки, только жёсткость и беспокойство. — Давно? Температура есть? — Не твоё дело, — бормочет она, но сама слышит, как слабо это прозвучало. — Уже моё. Адрес. — Олег, не надо, — пытается она, но сил на споры нет. — Маша, — голос его такой твёрдый, что спорить глупо. — Адрес. Она сдаётся. Шепчет адрес, закрывает глаза. Даже телефон убрать обратно не может — он выпадает из пальцев и глухо падает на ковер. Через двадцать минут дверь хлопает. Олег входит так, будто был здесь сто раз. Хотя на самом деле — ни разу. Они не вместе, да и друзьями их едва ли можно назвать. Так, перепалки в отделе, недомолвки, редкие взгляды, которые длятся чуть дольше, чем должны. Он бросает куртку на стул, разувается на ходу и идёт к ней. — Господи, Швецова, да ты горишь, — его рука на её лбу холодная. Маша вздрагивает, морщится. — Ты не доктор, — пытается она огрызнуться. — А ты не герой, — парирует он. — Где градусник? — В аптечке. — Лежи. Она даже не пытается сопротивляться. Слушается его, как в тумане. Он возвращается через минуту, суёт ей подмышку градусник и идёт на кухню, где что-то гремит. — Я не ребёнок, — ворчит она, когда он возвращается с кружкой чая. — Правда? — он усмехается, но без привычной насмешки. — А ведёшь себя именно так. Ты какого сегодня на работу ездила? Градусник пищит. Олег смотрит на него, лицо мрачнеет. — Тридцать девять и два. Отлично просто. Он уходит в прихожую, возвращается с пакетами. — Ты что, ещё и в аптеку заехал? — Нет, у бабки на лавке отжал! Конечно, заехал, — фыркает он. Достаёт из пакета лекарства, перекладывает с тарелки в руку мокрое полотенце. Садится рядом и осторожно прикладывает компресс к её лбу. Маша смотрит на него сквозь полуопущенные веки. Впервые видит его таким. Не опером, не нахалом, не человеком, который всегда знает, что сказать, чтобы вывести её из себя. А просто Олегом. Тем, который сейчас смотрит на неё с такой тревогой, будто боится, что она растворится прямо у него на глазах. — Олег, — она с трудом выговаривает его имя. — А? — Зачем ты пришёл? Он замирает. Смотрит на неё внимательно, как будто решает, стоит ли говорить правду. А потом выдыхает и улыбается — чуть грустно, чуть мягче, чем обычно. — Потому что ты всегда со всем справляешься сама. И мне надоело смотреть на это со стороны. У Маши перехватывает дыхание. Она молчит. Но внутри что-то сдвигается с места. Тёплый ком в груди, который она так долго не замечала, вдруг расправляется и наполняет её теплом. Олег сидит рядом, его пальцы осторожно поправляют прядь, прилипшую к Машиному виску. Рука у него тёплая, но на фоне её жара кажется ледяной. — Ты вся горишь, — бормочет он, нахмурившись. Маша слабо улыбается, но выходит криво. — Жаркая я женщина, чего уж… Он закатывает глаза, но на губах всё же мелькает тень улыбки. Она блаженно опускает ресницы, ощущая, как холодное полотенце приятно освежает лоб. Где-то на грани сознания она слышит, как он снова встаёт и куда-то уходит. Возвращается через минуту с новой прохладной тканью. — Сними это, — говорит он тихо, но уверенно, дёрнув пальцем за край её домашней футболки. Маша приоткрывает глаза. — Чего?.. — Ты ужасно кутаешься. Надо сбить температуру, а в этом тряпье ты только жаришься сильнее. Она хочет сказать что-то колкое, но сил нет. Да и голос его… Он не издевается, не шутит. Он говорит серьёзно и даже чуть… заботливо. — Олег… — Маш, — он наклоняется ближе, его лицо рядом. Голос звучит низко и мягко, как будто он боится её спугнуть. — Разденься. Я же не прошу полностью! Просто футболку. Или я сам помогу. Она смотрит на него, будто пытается понять, правда ли это тот самый Олег, с которым они годами пикировались в отделе. — Ты сам-то понимаешь как это звучит? Он тихо усмехается, но в глазах по-прежнему тревога. — Да, понимаю. Но я сейчас не про это. Давай, не упрямься. Она вздыхает. Ей жарко, плохо, и спорить сил нет. Слабым движением стягивает футболку через голову и отбрасывает в сторону. Под ней только лёгкий хлопковый топ — самый простой, потому что в таком состоянии ей было всё равно. Олег смотрит секунду — и отворачивается, давая ей почувствовать, что он не смотрит на неё как на женщину. Сейчас он просто заботится. Он снова уходит на кухню, приносит ещё полотенце и аккуратно прикладывает его к её плечам, шее, ключицам. Маша вздрагивает от холода. — Потерпи, — шепчет он. — Так надо. Она закрывает глаза. А он продолжает осторожно промакивать её горячую кожу. Двигается уверенно, но бережно, ни разу не задерживаясь там, где не стоит. — Ты всегда такая упрямая? — вдруг спрашивает он, словно пытается отвлечь её от жара. — Ты всегда такой заботливый? — шепчет она в ответ. Он фыркает. — Нет. Только когда дело касается тебя. Маша открывает глаза, смотрит на него. — Олег… — Что? Она долго молчит, не сводя с него взгляда. А потом шепчет: — Спасибо. Он усмехается, но взгляд мягкий. — Не за что, Швецова. Кто-то же должен за тобой присмотреть, если ты сама о себе не думаешь. Он снова уходит на кухню, и через минуту возвращается с чаем. — Пей. С мёдом. Она смотрит на кружку, потом на него и морщится. — Не буду. Горло бол… — Маша осекается, вдруг представляя, что Олег сейчас начнет шутить идиотские шутки. — Не бойся, я тебе волшебную таблетку предлагать не собираюсь, — хмыкает он, читая мысли Швецовой. — Ты уж больно хреново выглядишь. Маша пьёт чай медленно, маленькими глотками. Олег смотрит, как она морщится от каждой ложки, но молча держит кружку, пока она не допивает до конца. — Всё, — шепчет она, откидываясь на подушку. Голос срывается от усталости. — Молодец, — отвечает Олег, забирая кружку и ставя её на стол. Она уже почти проваливается в сон. Лицо бледное, губы сухие, волосы прилипли к лбу. Такая… маленькая. Раньше он бы никогда так не подумал. Маша всегда была для него грозой СК — шумная, упрямая, порой невыносимая. Они переругивались чуть ли не каждый день, но каждый раз он ждал этих перепалок. Ждал её. А теперь она лежит, слабая, измученная, и ему от этого тошно. Он бы сам себя убил, если бы не пришёл к ней на помощь. Он снова идёт на кухню, полощет полотенце в холодной воде. Руки дрожат. Чёрт, он не должен был на неё так смотреть. Но как не смотреть, когда перед ним не просто больная коллега, а женщина, которую он, сам того не признавая, давно любит? Любит. Олег замер, уставившись в раковину. Слово, которое он столько раз выгонял из головы, вдруг прозвучало как приговор. Он возвращается в комнату, опускается рядом на диван. Осторожно касается её шеи, плеча — кожа пылает. Аккуратно прикладывает новый компресс, пытаясь не разбудить. Маша вздрагивает, но не открывает глаз. — Олег… — тихо вырывается у неё. Его сердце срывается с места. — Я здесь, — шепчет он. Она что-то бормочет, слова слипаются. Он склоняется ближе, чтобы расслышать. — …не уходи… Олег прикрывает глаза. Сжимаются пальцы, гудит в груди. — Не уйду. Он сидит рядом, не двигаясь. Смотрит на неё, ловит каждое её дыхание. Осторожно поправляет одеяло, наклоняется ближе, уже даже приоткрывает рот, но так и не решается сказать. Маша уже спит. А Олег остаётся. Сидит до самого утра, меняет полотенце, поит её водой, если она просыпается. Когда температура поднимается снова, он прикладывает ладонь к её щеке, словно может вытянуть этот жар на себя. И в какой-то момент, когда ночь тянется особенно долго, он не выдерживает и, едва касаясь её волос губами, шепчет: — Поправляйся, Машка. Мне без тебя никак, маленькая моя… Она во сне слабо улыбается. А Олегу кажется, что с этого момента ничего уже никогда не будет как раньше.

***

Утро пробирается в квартиру медленно, осторожно, будто боится потревожить. Солнечные лучи скользят по полу, подбираются к дивану, ласково касаются Машиного лица. Она морщится, шевелится и медленно открывает глаза. Мир больше не плывёт. Голова всё ещё тяжёлая, но жар отступил, оставив только слабость и легкую ломоту в мышцах. Первое, что она видит — это Олег. Он сидит в кресле рядом, чуть ссутулившись, с локтями на коленях. Его голова опущена, глаза закрыты. Видно, что он так и не спал. Растрепанные волосы, щетина, помятая футболка, которая вылезла из-под ремня джинс. На его колене — смятая, уже тёплая тряпка. Маша смотрит на него и чувствует, как внутри что-то сжимается и расправляется одновременно. Он здесь. Он не ушёл. Она шевелится, и диван тихо поскрипывает. Олег сразу поднимает голову. Глаза красные, усталые, но в них тут же появляется жизнь. — Маша, — он выдыхает её имя так, будто боялся, что больше его не скажет. Она слабо улыбается. — Живее всех живых. Олег фыркает, качает головой. — Да уж. — Но голос его тёплый, совсем без привычной колкости. — Еще пару градусов, и мы бы достигли состояния водки? — Да ладно тебе, — хрипло отвечает она. — Видишь, выжила. — Только потому, что я сидел тут и сдувал с тебя пылинки, — ворчит он, но глаза смеются. Маша смотрит на него. Долго. Может, дольше, чем следовало бы. — Олег… Спасибо. Он хочет ответить что-то привычно-резкое, чтобы разрядить обстановку, но не может. Смотрит на неё и понимает, что шутить уже не получается. — Маш, — голос его чуть срывается. — Я долго думал пока ты спала, и… Он осекается. Маша медленно садится, откидывая одеяло. Тело ноет, но ей вдруг неважно. Она чувствует, как что-то пульсирует в груди — что-то большее, чем тепло после болезни. Он молчит секунду, другую. А потом медленно встаёт и подходит ближе. Присаживается на край дивана. Его рука осторожно касается её щеки. — Я не хотел уходить, — говорит он тихо. — И не хочу. Маша не отводит взгляда. — Не уходи. Он будто ждёт этих слов. Его пальцы мягко скользят по её щеке, отводят прядь волос за ухо. Она тянется к нему, почти не думая. Он ловит её движение, как будто ждал, и губы встречаются где-то посередине. Поцелуй медленный, тёплый, осторожный — такой, будто они боятся спугнуть этот хрупкий момент. Он пахнет кофе и ночной усталостью. А ещё чем-то родным. Маша дрожит — уже не от температуры. Олег касается её шеи, осторожно притягивает ближе. — Машка… — шепчет он на выдохе, прерывая поцелуй, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты хоть представляешь, как ты меня достала? Она улыбается сквозь тяжёлое дыхание. — Ты меня тоже. Он тихо смеётся, утыкается лбом ей в лоб. — Ну и что мы теперь с этим будем делать? — Начнём с того, что ты меня обнимешь, — шепчет она. Олег не заставляет себя ждать. Его руки обхватывают её крепко, но бережно, как будто боится сломать. Маша пристраивается у него на плече, выдыхает с облегчением. Тепло его тела гораздо целительнее любых компрессов. Они сидят так несколько минут, просто слушая дыхание друг друга. Олег медлит, перебирает в голове слова, которые, кажется, застряли где-то в горле. Он мог бы сказать ей всё сейчас, но чёрт возьми, почему это так сложно? Маша первой нарушает молчание: — Знаешь, вчера я чуть не умерла. А ты всё тянешь. Она говорит это с улыбкой, но в голосе чувствуется что-то ещё — ожидание, лёгкий вызов. Олег усмехается, но не сразу отвечает. Его рука сжимает её пальцы чуть крепче. — Потому что я всегда боялся, — наконец выдыхает он. Мария чуть отстраняется, чтобы заглянуть ему в лицо. — Чего? Он смотрит прямо в её глаза, уже не пытаясь спрятаться за насмешками или привычной колкостью. — Своих чувств. К тебе. Маша замирает, но всего на секунду. — Олег… — Дай сказать, — он качает головой и криво усмехается. — Я… Думал, что это не взаимно. Что для тебя я просто тот, с кем можно поспорить, поцапаться, скоротать рабочий день. А если вдруг сказать что-то большее… Всё изменится. — Всё уже изменилось, — тихо напоминает она. Он молчит, потому что понимает — Маша права. — И ты ведь остался, — добавляет Мария. — Даже когда я тебя не просила. Олег проводит большим пальцем по её запястью, как будто проверяет, не исчезнет ли она, если он отпустит. — Я бы не смог уйти, — признаётся он. — Хоть скажи ты мне, хоть нет. Она смотрит на него и вдруг улыбается — тепло, немного устало, но так, что у него внутри всё сжимается. — Ну так? Скажи, пожалуйста… Очень хочу услышать. — Я люблю тебя, Машка, — наконец выдыхает он, тихо, но с такой силой, что у неё внутри всё сжимается и расправляется одновременно. Она не отвечает сразу — просто тянется к нему и целует. На этот раз уже смело, крепко, как будто у них больше нет времени на страхи. Когда они наконец отрываются друг от друга, Маша тихо шепчет: — Я тебя тоже, Олег. Давно. Он усмехается, но в глазах только тепло и облегчение. — Ну вот, а я, дурак, тянул. — Ты и правда дурак, Платонов. — Ну спасибо, — фыркает он, но Мария продолжает. — Столько лет боялся. А мог уже давно целовать меня вот так. И прежде чем он успевает ответить, она снова тянется к нему и касается его губ своими. И с понедельника больничный они берут уже вдвоём.