Глава двенадцатая. Цена доверия.

Как только они достигли места назначения, Акума сразу же расплылся в своей фирменной улыбке — широкой, самодовольной и до странного детской. Его глаза засветились азартом, а движения стали чуть более подвижными, почти танцующими. В отличие от него, Кокушибо стоял на краю участка, прочно вросший в землю, будто статуя. Его мрачная фигура отбрасывала тень длиннее, чем нужно было в эту ночь. Акума скользнул взглядом на старшего демона, ожидая... не приказа даже, а словно одобрения. Как щенок, которому показали на дверь. Кокушибо молча оттолкнулся от земли и, мягко как дым, взлетел на крышу ближайшего заброшенного здания. Акума тут же метнулся следом — быстрым движением, беззвучным и лёгким, как тень. Он опустился на корточки у самого конька крыши, шмыгнул носом и с интересом заглянул вниз. Снизу, в окружении тусклого лунного света, разгоралась яростная схватка. Несколько демонов, обезумевших от жажды, атаковали одного из Столпов и отряд охотников. Свет клинков разрезал ночь, а дыхания мечей окрашивали воздух вспышками. Кокушибо, стоя на краю, балансируя на узкой линии черепицы, даже не колебался. Его глаза с шестью зрачками сузились, лицо осталось как каменное. Он указал пальцем на поле битвы — жест чёткий, отточенный, будто разрезавший воздух. — Убей стольких охотников, сколько сможешь, используя магию крови. — сказал он, ровным, холодным голосом. — Но я бы похвалил тебя… если бы ты убил Столпа. Губы Акумы начали дрожать... от восторга. Его улыбка раздвинулась до предела, оголив острые зубы в пугающем выражении, далёком от его привычной беззаботной маски. Это уже не был "весёлый парень", это было нечто, что скалилось в предвкушении охоты. — Ха! Как скажете, сенсей! — прошептал он, взволнованно хлопнув кулаками друг о друга. Тело Акумы мгновенно отозвалось. Кожа заискрилась багровым свечением, словно изнутри его начал освещать потухший вулкан. Волны магии крови затопили его руки, трансформируя их — на предплечьях выросла плотная, ало-чёрная броня, похожая на затвердевшую субстанцию крови. Острые как лезвия выросты от локтей до кистей придавали его облику что-то хищное, почти насекомое. — Если это вы так “незаметно” намекаете мне на то, чтобы я сосредоточился на Столпе под предлогом, что похвалите меня, то… — лениво начал Акума, медленно выпрямляясь, будто потягиваясь после сна. — …у вас это замечательно получилось! — договорил он уже в прыжке. Он резко оттолкнулся ногами от черепицы, и его тело, словно пущенное из катапульты, рванулось вниз. Воздух свистнул у ушей. Акума буквально "летел", кулак уже был отведён назад, готовый снести всё на своём пути. Его голос, наполненный восторгом, эхом прокатился по ночному лесу. Кокушибо остался стоять на крыше, наблюдая сверху. Он не собирался вмешиваться — не потому что не мог, а потому что не хотел. Он, как и Мудзан, желал увидеть, что скрыто за этой оболочкой, созданной из крови, силы и глуповатого веселья. Все знания, вся мощь, вложенная в этого юного демона… нужно было проверить на деле. — Магия крови… Кровесия! — выкрикнул Акума, и в тот же миг его руки вспыхнули багровым сиянием. Его кулак с яростной силой врезался в землю, как метеор. Земля содрогнулась, подняв густое облако пыли и щебня. Волна давления ударила в окружающих — демонов и охотников без разбора — отбрасывая их прочь, будто тряпичных кукол. Из пыли медленно вынырнула фигура Столпа. Он уже стоял в боевой стойке, дыхание ровное, рука на рукояти меча. Его глаза — внимательные, настороженные, сосредоточенные. Густые чёрные волосы были собраны в пучок, с которого во все стороны вылетели тонкие пряди. Голубое кимоно с узором волн колыхалось от разлетевшегося воздуха. Водяной Столп. Он молча смотрел на Акуму, сдерживая первое движение, — изучал. Акума поднял голову, выпрямился, хрустнул шеей с обеих сторон. Его глаза вспыхнули, зрачки сузились в вертикальные щели, а на губах появилась пугающе искренняя улыбка — почти детская, но с оттенком звериной жажды. — Ты будешь моим первым убитым Столпом! — закричал он с возбуждённым визгом, бросаясь вперёд. Он мчался словно стрела, кровь на его руках вибрировала, меняя форму — превращаясь в острые когти, изгибающиеся под напором силы. За спиной тянулся след от его движения, словно в воздухе осталась чёрно-красная полоса. На заявление Акумы, Столп лишь фыркнул, прищурившись, будто оценивая дерзкого противника. — Это мы ещё посмотрим. — холодно произнёс он, выдыхая ровно, и в следующую секунду его меч вспыхнул водой. Дыхание воды. Четвёртая ката — Удар волны. Клинок сорвался с места, отбрасывая волны, и будто река обрушился на Акуму. Но Столп ещё не знал, на что действительно способен его противник. — Магия крови: Изгнание! — рявкнул Акума. И в тот же миг его ноги вспыхнули багровым светом. Из подошв вырвался поток густой крови, ударивший в землю и распространившийся, словно неостановимая волна. Это был не просто выброс — это была волна давления, смертоносная и вязкая, как раскалённый асфальт. Глаза Столпа распахнулись — он понял, что опоздал. Всё пространство под ними вспыхнуло багровым, земля застонала под напором, и охотники, не успевшие отреагировать, один за другим попадали в ловушку. Некоторые были отброшены с места, другие же — потеряли конечности. Один охотник рухнул, крича от боли, когда волна "срезала" ему ноги, словно бумагу. Сам Столп, стиснув зубы, получил удар в грудь и... лишился руки. Кровь брызнула в воздух, впитываясь в уже алую почву. Акума выпрямился. Он сиял, грудь его вздымалась от восторга. Его глаза горели как у безумца. С высоты здания, Кокушибо всё наблюдал. Лицо его было непроницаемо, но в глубине глаз вспыхнул огонёк — он видел потенциал, угрожающий, нестабильный, и в то же время… прекрасный в своём разрушении. Акума не стал медлить. Он вновь бросился в бой. Столп, несмотря на потерю, не собирался сдаваться — его дыхание усилилось, он отбивал удары, и в один момент даже рассёк Акуме плечо. Но юный демон лишь рассмеялся, качнув головой. — Хорошо! Вот так! Больше! — выкрикнул он, хлопнув ладонями друг о друга. Кровь вспыхнула по телу, усиливая его броню. В ту же секунду, рана затянулась, оставив после себя лишь лёгкий след. Акума, будто только вошёл во вкус, сорвался в ещё одну атаку. Однако теперь Столпу пришла подмога — выжившие охотники собрались вместе, закрывая его собой. Их тела дрожали, но они не отступили. Акума нахмурился, затем — усмехнулся. — Тогда все вы пойдёте разом! Магия крови: Изгнание! — рявкнул он. Кровь снова зарычала, волна вновь начала подниматься снизу. Но Столп уже понял суть. Воспользовавшись моментом, он резко активировал дыхание, оттолкнулся назад, и с невероятной скоростью обогнул волну по касательной. Тело его скользнуло между ударами, как рыба в стремнине. Акума ухмыльнулся, и в его зрачках вспыхнули багровые искры. Внезапно он резко остановился, его тело замирает в идеальной стойке — и, словно наслаждаясь каждой секундой, он медленно выдохнул: — Магия крови… Храм Божества. Вокруг него мгновенно завибрировал воздух. Земля под ногами застонала, будто чувствовала нечто древнее и непростительное. Из его тела вырвались потоки крови — густые, словно ртуть, и в долю секунды начали формировать структуру. Над ареной боя — над лесом, над остатками заброшенного здания, над охотниками и демонами — вырос гигантский кровавый купол, напоминающий корзину, сотканную из живых нитей, пульсирующих в такт сердцебиению Акумы. Кровь сплеталась в резьбу. Густая, темно-алая, она охватила всё в радиусе нескольких десятков метров, издавая влажный, липкий звук. Температура резко подскочила. Охотники почувствовали, как воздух в лёгких становится горячим, как сердце начинает колотиться в панике, будто предчувствуя неминуемую кару. Барьер замкнулся. — Изгнание — произнёс Акума, без эмоций, будто шептал молитву. И мир взорвался. Внутри кровавой корзины поднялся ураган. Волны багровой энергии, словно клинки, прошлись по территории. Их было невозможно остановить — они обрушивались сверху, снизу, сбоку, разрывая всё на своём пути. Деревья исчезали. Камни трескались. Здание рушилось. Земля, будто теряя форму, плавилась и разбрызгивалась в стороны. Демоны, охотники застрявшие в пределах — исчезли. Растворились, будто их и не было. Акума стоял в эпицентре — кровь стекала с его рук, тело дрожало. Он использовал лишь 45% своей силы, но даже это вызвало у него головокружение. Жар бил изнутри, будто вены вот-вот взорвутся. Он едва не потерял равновесие, пошатнулся, но в последний момент удержался, ухмыльнувшись, как безумец, на грани жизни и смерти. Барьер рассеялся. Окружение больше не узнавало себя — вся местность была покрыта бурым, высохшим слоем крови. Земля была мертва. Тишина. Но... Они выжили. Двое охотников и сам Столп. Изуродованные, раненые, но живые. Акума чуть прищурился. Взгляд впился в них, и впервые в его лице скользнула тень настоящего интереса. — Ха… Значит, выдержали? — проговорил он, немного осипшим голосом, проводя пальцами по виску. — Интересно… Кокушибо видел это ясно, как под лупой: тело Акумы трещало изнутри. Каждое движение, каждый порыв силы будто надрывал его изнутри, словно та энергия, что он пробуждал, была слишком велика даже для него самого. Если он рискнёт повторить это снова — он сломается. Треснет, как фарфор под давлением. И всё же… Потенциал. Колоссальный. Безграничный. Жуткий. Акума усмехнулся, чувствуя эту грань, и сделал шаг вперёд. Его шаги были неспешны, но веские, будто каждый из них оставлял вмятину на земле. Он подошёл к измождённому охотнику, лежащему лицом вниз — тело столпа было истерзано, окровавлено, грудь тяжело вздымалась, а рука подрагивали от боли и отчаяния. Он проиграл. Они проиграли. Акума, не скрывая издёвки, поставил ногу прямо на его спину, с лёгким нажимом, словно пригвождая к земле. Потом, театрально, скинул руки на согнутое колено, наклонился вперёд, и с хищной ухмылкой взглянул на него сверху вниз — с таким видом, будто это был не воин, а всего лишь тряпичная кукла, вымазанная в крови. — Знаешь ли ты, столп… я ведь джентльмен, — хмыкнул Акума, с нескрываемым самодовольством. Охотник стиснул зубы, его дыхание было рваным, голос охрип. Он поднял взгляд — полный боли, но не сломленный. — Пошёл ты... — выдавил он, злобно и хрипло. — Если собираешься убить — делай это быстрее! В этот миг, когда ожидание смерти почти слилось с реальностью, Акума вдруг закатил глаза, резко фыркнув, словно ему стало скучно. Он убрал ногу с тела столпа и отвернулся, стряхнув кровь с полы своего хаори небрежным движением, как будто смахивал пыль. И тогда — шаги. Тихие, уверенные. К нему подошёл Кокушибо. Его взгляд был как всегда спокоен, но в нём мелькнуло нечто — сдержанная гордость, как будто он действительно впечатлён. Но Акума не позволил ему ни слова. Резко, лениво, даже с тенью раздражения он бросил: — Нет. Кокушибо приподнял бровь — удивлённый этим внезапным отказом. Даже он не ожидал, что Акума, в ком так много ярости, решит пощадить. Столп, лежавший на земле, приоткрыл глаза шире, брови дрогнули. Его зрачки затряслись от непонимания. Он не верил. — Ты хоть и столп… — медленно заговорил Акума, выпрямляясь, засовывая руки в карманы и глядя перед собой, не оборачиваясь. — …но всё ещё слишком слаб. А я… Он остановился, усмехнулся чуть шире. — Я даю второй шанс только слабым охотникам. Чтобы они… вернулись за реваншем. «Серьёзно?.. Он меня не убьёт?..» — с трудом соображая, подумал столп, не в силах поверить в происходящее. Его разум отказывался принимать то, что демон, лишь мгновение назад с презрением втаптывавший его в землю, вдруг… пощадил. Кокушибо, стоя в нескольких шагах, перевёл взгляд на израненного охотника. Тело его тряслось, дыхание было сбито, а кровь капала с подбородка, образуя алую лужу под лицом. С таким уровнем повреждений шансы на выживание были ничтожны. Даже по меркам столпов. Молча оценив ситуацию, Кокушибо нехотя отвёл взгляд и, не сказав ни слова, развернулся, последовав за Акумой. Для него это решение было логичным — смертельно раненый охотник вряд ли сможет встать. А если и сможет, то едва ли когда-то снова будет представлять угрозу. По крайней мере — не в ближайшее время. И всё же… Что-то в поведении Акумы беспокоило его. Кокушибо мельком взглянул на силуэт юного демона, и в его глазах, в которых обычно царило полное безразличие, промелькнуло недоумение. Он знал: если бы это был Мудзан, тот без колебаний разорвал бы жертву на части. Без пафоса, без шанса, без второго дыхания. Холодно. Эффективно. Но Акума… Он поощрил слабость. Дал шанс. Пощадил. — Акума, — произнёс Кокушибо с холодной отстранённостью, но в голосе его слышалась почти незаметная нота интереса, — почему ты так поступил? Акума, услышав голос наставника, на мгновение остановился. Он обернулся через плечо, чуть приподняв подбородок, и в его глазах заплясали искры — не страха, не покорности, а внутреннего огня, упрямства, почти детской дерзости. Он обнажил зубы в хищной полуулыбке, поднял голову выше и ответил: — Я… просто хочу дать шанс тем, у кого ещё есть потенциал. Он выпрямился, закинул одну руку в карман, а другой лениво откинул хаори назад. — Этот столп… он как зелёный росток. Слабый, но живой. — в голосе демона звучала почти гордость. — Я хочу увидеть, каким он станет. И если он действительно станет сильным… тогда я убью его по-настоящему. Он усмехнулся, не скрывая воодушевления. — Если, конечно, он доживёт до этого момента. Кокушибо нахмурился. Это был не тот ответ, который он хотел услышать. Не логика воина. Не расчёт демона. Акума действовал иначе — с импульсом, с интуицией, с... каким-то искажённым чувством уважения к тем, кто ещё может вырасти. — В следующий раз, прошу тебя убивать Столпов, даже если они “слабые”. — голос Кокушибо звучал непривычно строго, почти как у наставника, отчитывающего своего подопечного не за дерзость, а за просчёт. — Они носят этот титул не случайно. Если человек стал Столпом, значит уже доказал свою силу. Их нельзя оценивать по текущему состоянию — это ошибка. Он сделал паузу, тяжело вздохнув, словно ему пришлось переступить через внутреннее сомнение, прежде чем договорить: — Если хочешь давать шанс тем, кто не готов к бою, то делай это с обычными охотниками. Не с ними. Мудзану-сама может это не одобрить. Последнюю фразу он произнёс с подчёркнутым спокойствием, но за ней чувствовался скрытый нерв. Он не угрожал — он предупреждал. Пытался вложить в Акуму базовое правило выживания среди демонов: не перечь Мудзану. Акума молча посмотрел на семпая. Взгляд его стал более собранным, и, казалось, он действительно на миг задумался над сказанным. А затем на губах юного демона появилась кривая усмешка. — Ладно, приму к сведению, семпай! — весело бросил он, будто это было не замечание за ослушание, а дружеский совет. Затем его голос стал мягче, почти тёплым: — И ещё… Не беспокойтесь. Я вас не сдам. Вся вина — на мне. Я родных и друзей не сдаю. Он произнёс это спокойно, искренне. Словно эти слова были чем-то важным, глубоко личным. Словно он действительно верил, что Кокушибо — больше, чем просто наставник. В тот момент Кокушибо замер. Все шесть глаз распахнулись, зрачки дрогнули. Его лицо оставалось каменным, но внутри что-то сжалось. Эта фраза… "Я родных и друзей не сдаю." Кокушибо нахмурился и подумал про себя: «Акума… Сможешь ли ты, и в будущем такое мне сказать?» —— Прошло двадцать пять лет. Четверть века с того самого дня, когда юный демон по имени Акума отказался убить Столпа и произнёс ту самую фразу, что будто эхом пронзила прошлое Кокушибо. С тех пор между ними выросла связь, прочнее крови, хоть сами они и были сотканы из мрака. Кокушибо — хладнокровный, безэмоциональный, живущий по законам Мудзана — не ожидал, что рядом с ним может оказаться кто-то столь яркий, необузданный, талантливый… И в то же время столь человечный. Акума же рос, как сорняк в расщелине скалы — упрямо, дерзко и быстро. Его сила развивалась не по дням, а по часам. И хоть он сжигал себя изнутри в пламени боёв, он не угасал. Напротив — становился только горячее. Они выполняли приказы вместе, работали в тандеме так слаженно, словно были рождены в одной крови. Мудзан видел в этом пользу и потому закрывал глаза даже на дерзости Акумы. Тот стал его “шедевром” — слишком ценным, чтобы карать за вспышки своеволия. А врать Мудзану — он умел мастерски. Когда Кокушибо опаздывал или не докладывал о провале миссии, Акума всегда брал вину на себя: — Это я... задержался. Семпай пытался исправить мою оплошность. Он говорил это спокойно, без нотки страха. И даже когда Мудзан, используя телекинетическое давление, пытался прочувствовать ложь, он не мог пробиться сквозь уверенность Акумы. Этот демон лгал, как дышал — и ради своего наставника был готов солгать хоть самому аду. Именно поэтому Кокушибо, несмотря на свою холодность, начал меняться. Незаметно для самого себя, он стал… привязываться. Он не говорил об этом. Он даже не признавал себе. Но когда Акума, пылающий яростью, становился на его защиту — он чувствовал нечто странное. Больное. Живое. Акума же не просто уважал Кокушибо — он смотрел на него как на родного. Того, кто стал для него чем-то больше, чем союзник. Демон-старший брат. Наставник. Защитник. Именно поэтому, видя человеческие семьи, слыша разговоры про родственные связи или просто наблюдая за братьями издалека, он не мог удержаться от вопросов: — Семпай, а если бы у меня был брат… каким бы я был? Ты думаешь, я бы был сильнее?.. или слабее? Каждый такой вопрос был опасен. Они царапали. Будили в нём образы того самого прошлого, от которого его когда-то забрали. И потому Кокушибо неизменно отвечал коротко, отрывисто: — Ты демон. Тебя не должно интересовать подобное. И тем самым он отклонял разговор — отодвигал опасную правду. Потому что знал: стоит Акуме вспомнить всё, и их мир, возможно, треснет. Акума, как обычно, мило улыбнулся своему семпаю. Та самая теплая, немного лукавая улыбка, которой он всегда отвечал на строгие замечания Кокушибо. — Ты прав, семпай. Как всегда, — мягко говорил он, будто всё было так просто. Он спасал его не раз. Кидался вперёд, закрывал собой, выводил из-под удара. И Кокушибо делал то же самое. Двое демонов, которых некогда разделяли века и нравы, теперь были единым — как острие меча и рука, что им управляет. У них была своя стратегия. Свой ритм. Своя, казалось бы, нерушимая связь. До этого дня. —— — Акума. — голос Мудзана, как всегда, холоден, как обнажённый клинок. — Я отправляю тебя убить... Ёриичи Цугикуни. В крепости повисла тишина. Акума молчал, как будто вгрызаясь в суть услышанного. Он не был против — нет. Он бы подчинился любой воле Мудзана. Но... разве они не собирались идти на этого человека втроём, с Кокушибо? Разве это не должно было быть их совместной победой?.. Он хотел что-то сказать. Спросить. Впрочем, это больше не имело значения, вместо этого — молча склонил голову. И уже через мгновение, по зову Накимэ, его тело исчезло в звуках биения крепости. Он отправился за головой сильнейшего из охотников. «Странно… Этого же ещё нету, в моей памяти? Почему я вижу это? Я вижу это даже не чётко, какой бред…» —— Когда Акума оказался перед ним, Ёриичи застыл. Его дыхание сбилось, а глаза — расширились до предела. Он узнал его. Старик, уже плохо видящий, уставший от бесконечных лет борьбы, узнал лицо из своего далёкого прошлого. Детское, невинное, такое знакомое. Лицо мальчика, что держался за руку его брата, Саэ. «Это ведь… младший брат Саэ… Атаги…» — отозвалось в сердце. Губы Ёриичи дрогнули. Слёзы хлынули из глаз — тихо, беззвучно, будто душа плакала сквозь трещины сердца. Он стоял — а перед ним был демон. Но… это был он. Мальчик, который когда-то доверчиво смотрел на него снизу вверх. Акума, в свою очередь, только посмеивался. Он склонил голову набок, вопросительно вскинув бровь, не понимая причины слёз. — Что с тобой, старик? — пренебрежительно усмехнулся он, ударяя кулаки. — Плачешь, потому что сейчас умрёшь? И в ответ — тишина. Ёриичи не сказал ни слова. Лишь медленно, молча достал меч. Один шаг. Одно движение. И — всё было кончено. Акума даже не успел моргнуть, как его тело оказалось за спиной Ёриичи, а голова — скатилась в траву. Он не почувствовал боли. Лишь... удивление. И в этом удивлении — разрыв. В буквальном смысле. Когда голова начала регенерировать, нечто внутри него треснуло. И в этот миг… Пришли воспоминания. Не образы — вспышки. Саэ. Его голос. Тёплые ладони. Смех. Его имя — настоящее. Его дом. Его жизнь. Его брат. — Саэ… — прошептал он, низко опуская голову, руки инстинктивно схватили голову, будто он пытался удержать его от раскалывания. И тогда… всё хлынуло. Годы тьмы, крики жертв, кровь невинных. Каждое имя. Каждое лицо. Он вспомнил всё. Он задрожал. Не как демон, а как человек. Как мальчик, что когда-то любил. Как брат, что забыл, кем был. «Господи… я… что же я наделал…» — мысли панически метались в голове, как затопленные письма, возвращённые волнами памяти. Он встал на колени, вцепившись пальцами в землю. Плечи сотрясались. А из глаз — впервые за все демонические годы — текли слёзы. Он очнулся — как будто вынырнул из липкой пелены сна, в котором не было ни начала, ни конца. Мир возвращался к нему медленно, будто сквозь мутную воду. И первым, что он увидел, был силуэт Ёриичи. Тот стоял посреди поляны, освещённый мягким, угасающим светом заката. Его фигура не дрожала, не колебалась — он был спокоен, словно вечный монумент. Лицо без эмоций, но с отблеском чего-то далёкого, будто он уже видел то, что другим ещё только предстоит. Акума медленно поднял взгляд, пытаясь понять… и в следующий миг сердце внутри него болезненно сжалось. Ёриичи… мёртв. Он умер стоя. Не на коленях. Не поверженный. Просто… ушёл. Как будто сама смерть приблизилась к нему и остановилась, не посмев коснуться. Она ждала, пока он сам позволит ей войти. А он — позволил. Без страха. Без боли. Он не рухнул. Даже смерть не смогла заставить его пасть. Акума застыл, глаза расширились. Что-то ломалось внутри него — не от страха, а от глубокого, необъяснимого уважения… и утраты. Он хотел что-то сказать. Хотел… поблагодарить? Или попросить прощения? А может — просто назвать его по имени, чтобы звук этого имени остался в мире. Но голос предал его. Горло сжалось. Он сделал полшага — и остановился. Поздно. Слова больше ничего не изменят. И тогда — как удар грома — в голове вспыхнуло: воспоминание, острое, как осколок клинка. Ему было поручено убить его. Он должен был принести отчёт. Он должен был… Кулаки сжались. Костяшки побелели, зубы стиснулись так сильно, что скрипнули. «Нет. Я не позволю, чтобы всё это было зря.» Развернувшись на пятке, он зашагал прочь. Его походка была как раскат грома — тяжёлая, быстрая, сдерживающая ярость. Он не обернулся. Ни на мгновение. Он знал: если оглянется — рухнет. Он вышел из леса и остановился прямо перед Накимэ. Она словно ждала. Лицо — как маска. Бива в её руках дрогнула, выпуская низкий резонанс. Узнав Акуму, она не задала ни слова. Она знала: демоны не возвращаются просто так. — Задание выполнено, — прохрипел он. — Ёриичи… мёртв. Молчание. Лёгкий кивок. Акума едва заметно усмехнулся, будто глумясь над самим собой. Ложь вышла слишком легко. Но в груди горело пламя. Он пришёл не с отчётом. Он пришёл — за последним боем. Платформа задрожала, проглотила его, и вот он — в недрах Бесконечной крепости. Всё вокруг было живым, пульсирующим, изуродованным. Стены дышали, пол скрипел, как будто сам ад замкнулся на себе. Но он не остановился. Ни на шаг. Стук. Один. Второй. Он ударил кулаками друг об друга, и от запястий до локтей вспыхнула кровавая броня. Она росла изнутри, как будто гнев Акумы принял физическую форму — живую, горящую, голодную до мести. Он подскочил, оттолкнувшись от пола. Магия крови заполнила вены, превратив его тело в снаряд. Он летел сквозь своды крепости, как стрела — прямо туда, где чувствовал сердце тьмы. И вот он — перед ним. Мудзан. Величественный и бездушный, он стоял в окружении теней, обсуждая что-то с Кокушибо. Их голоса были как ядовитый шелест змей. Но Акуме было плевать. Он рывком подался вперёд, готовый вонзить гнев в грудь повелителя демонов. Но забыл главное. Мудзан слышал мысли. Ещё до того, как Акума успел подлететь ближе, глаза Мудзана слегка сузились. Его губы шевельнулись. — Магия крови… — холодно, как приговор. И тут же — удар реальности. Под ногами зашевелилось. Сама земля под ним застонала. Из пола, из тени, из самой тьмы вырвались цепи — не металлические, а полупрозрачные, розового цвета, как будто сотканные из лжи, боли и обманутой воли. Они обвили его тело. Руки, грудь, горло. Они не звенели — они дышали. Он дёрнулся — но движения замерли, как в замедленной сцене. Сила исчезла. Воля не имела значения. Он был пленён. И впервые — действительно бессилен. — Ты думал, я не почувствую твоей лжи? — произнёс Мудзан, и голос его звучал, как шелест сотен бритвенных лезвий. Акума стоял на коленях неподвижно, как изваяние, но его сжатые кулаки и пульсирующая на виске вена выдавали внутренний ураган. Он переводил взгляд с Мудзана на Кокушибо, в попытке уловить хоть крупицу сочувствия. И если лицо Мудзана источало лишь высокомерное презрение, застывшее в каменной маске превосходства, то у Кокушибо в глазах вдруг мелькнула тень... сожаления. Его взгляд был сдержанным, но тяжёлым, будто в нём отражалась целая жизнь выбора между честью и вечным рабством. Мудзан усмехнулся, разрывая тишину словно лезвием: — Я не рассказывал тебе, однако… — начал он холодно, словно зачитывая приговор. — Ещё с момента формирования твоего тела я связал тебя с связывающей клятвой. Его голос эхом разнёсся по залу, наполненному тревожным напряжением. — Связывающая клятва — это не просто контракт. Это верёвка, которую я обвил вокруг твоей души. Соглашения твоего я не спрашивал. Я знал, что ты восстановишь память. Но не думал, что так рано. Хотя, полагаю, это лишь ускорило конец. Он поднял ладонь, как будто держал в ней саму истину, и медленно улыбнулся, отражая свет с пугающей уверенностью — властно, как истинный монарх ночи. Акума стиснул зубы. Его тело вздрогнуло. — Я для тебя был просто сосудом, так ведь?! — прошипел он, голос его дрожал от гнева. — Выражай это как хочешь, — лениво отозвался Мудзан, и в его глазах мелькнула усмешка зверя, играющего с добычей. — Но я бы сказал точнее. Ты не просто сосуд. Ты — инструмент, механизм, винтик в системе. Он наклонил голову вбок, как бы играючи, и добавил: — Как шестерёнка. В машине, которую я построил. Сломалась? Заменим. Стерлась? Выбросим. Не думай, что был чем-то большим. Ты — предохранитель, Акума. Если бы твоё тело сгнило — я бы просто перенёс силу в другое. Ничего личного. Он развёл руками с притворным изяществом, как будто это была философская беседа, а не объявление о предательстве. — Ты больше мне не нужен. — произнёс он резко, почти с ликованием. — Ёриичи Цугикуни мёртв. Символ страха пал, и с ним исчезла угроза, сдерживающая мою волю. Мудзан вскинул подбородок, в его голосе зазвенела сталь: — А значит я... теперь полностью свободен. Мудзан рассмеялся, низким и гулким смехом, в котором звучало настоящее удовольствие. Он наблюдал за происходящим с той жестокой отстранённостью, с которой ребёнок смотрит, как горят муравьи под линзой. Акума же, нахмурившись, пристально смотрел на обоих — в его взгляде читалась смесь боли, напряжения и нарастающего ужаса. Он чувствовал: что-то не так. Он пытался вырваться из невидимых уз, что держали его, с каждым разом всё яростнее — но всё тщетно. Его тело оставалось в плену, и с каждой секундой это ощущение становилось всё сильнее. — Мичикацу… — резко вырвалось у Акумы. Его голос дрожал, но был решительным. Он повернул голову к демону, которого считал... другом. Кокушибо взглянул на него. Но не ответил. Его лицо оставалось непроницаемым, как всегда — но в его глазах промелькнула искра чего-то, чего не было видно раньше: сожаление? Стыд? Или предчувствие неизбежного? Мудзан, хмыкнув, как будто вспомнил что-то незначительное, повернулся к нему: — Кстати говоря… Кокушибо. Ты ведь помнишь своё обещание мне? — его голос стал ледяным. — Выполняй. Он сделал шаг назад — уступая сцену. Кокушибо вздрогнул. Совсем слегка, но этого было достаточно. Его пальцы дрогнули, когда он потянулся к клинку. Это движение… оно было исполнено внутренней борьбы, но в конце концов — клинок оказался у него в руке. Акума замер. Его глаза распахнулись от шока, будто только сейчас в него вонзили невидимое лезвие. Он не хотел верить. Он не мог поверить. Его дыхание сбилось. — Ты… серьезно, Мичикацу? — прошептал он, голос дрожал, но в нём слышалась надежда — крошечная, упрямая. — То есть, выходит… всё это время ты просто врал мне? Слёзы подступили к глазам, но он не дрогнул. Он стоял на коленях прямо, не отступая, и смотрел в глаза тому, кого уважал… может, даже считал братом. — Вся эта дружба была… всего лишь “спектаклем”? — его голос хрипел от эмоций, а внутри всё ломалось. Кокушибо молчал. И в этом молчании была боль. Он не сделал ни шага назад, ни вперёд. Он просто смотрел, и не спешил говорить. А может, и не хотел оправдываться — знал, что оправданий не существует. Мудзан наблюдал молча, как дирижёр, наслаждающийся финальной нотой трагедии, что он сам написал. Его лицо оставалось холодным, но в глубине глаз — огонь наслаждения. Акума опустил голову. Несколько капель упали на деревянный пол, впитываясь в дерево, как печать утраченного доверия. Но затем он резко вскинул голову. В его глазах больше не было слёз. Там был гнев. Тишина, наступившая после слов Акумы, казалась глуше любого удара. Пространство вокруг будто застыло, даже воздух стал вязким и тяжёлым. Его голос, надрывный, полон боли и бешенства, разрезал эту тишину, как клинок по коже. Он стоял коленях, дрожа от эмоций, но не отступая — раненый зверь, не потерявший достоинства. — Какая же ты, тварь, Мичикацу... Я… — слова срывались с его губ через стиснутые зубы, голос дрожал, но не из страха — от переполняющей ярости. — Впервые в своей грёбаной жизни, я подумал, что нашёл место, где могу быть собой. Где кто-то… — он запнулся, лицо его исказилось в горькой усмешке, — Кому было не наплевать. Он не кричал. Он говорил прямо в сердце. И каждое слово било, как кнут по спине. — И ведь не просто кто-то. Ты! Ты, чьим именем я вдохновлялся! Мичикацу Цугикуни… Кумир. А я ведь всегда восхищался тобой… Дорожил… Считал родным человек… — на секунду он опустил взгляд. Плечи дрогнули, несколько слёз упали, но тут же голова резко взметнулась вверх. В глазах — буря, в голосе — бездна. — А ты просто взял… и растоптал всё. Раздавил мою веру. Мои надежды. Мои детские мечты, быть просто… любимым. — он засмеялся — глухо, сорвано, сквозь слёзы. Этот смех был болью, обращённой в звук. — Да пошёл ты, ублюдок. Я клянусь, я вернусь. Я тебя уничтожу. Мучительно. С каждым вдохом, с каждым шажком к этому моменту. Ты узнаешь, каково это — быть преданным. Одиноким. Раздавленным, как я сейчас. Я заставлю тебя страдать… как страдаю я. Ну же! Давай же! Поступай как настоящий эгоист, каков ты и был всё это время, убивай меня! Мне не столько больно от того, что сейчас умирая, сколько от осознания предательства. Он тяжело дышал, едва сдерживая дрожь. Но даже в этом надломе — он был сильным. Он перевёл взгляд на Мудзана. Властелин демонов, казалось, на секунду потерял терпение — его пальцы подрагивали, челюсть сжата. Он ждал расплаты, ждал исполнения обещания… но Акума успел сказать ещё одно. — И ты, Мудзан… — его голос стал тише, но в нём была сталь. — Я сделаю всё возможное, чтобы твоё проклятое существование закончилось не в бою — а в страданиях. Это ещё не конец. Мудзан рассмеялся снова — гулко, мерзко, почти издевательски. Словно услышал не клятву в огне боли и предательства, а каприз ребёнка, забавный и ничтожный. — Я тебя… и его... никогда в жизни не прощу! — прохрипел Акума, голос срывался, превращаясь в звериный рык. — Ненавижу… Ненавижу вас, тварей! Просто сдохните… И желательно — быстрее! — его крик разнесся эхом по пустоте, полной холода и боли. И когда ярость утихла, он вдруг… стих. Как будто пламя, вырвавшись в последний раз, теперь догорало в тишине. Он опустил голову, голос стал глухим и ровным: — Спасибо, что выслушали меня. — Не благодари, — хмыкнул Мудзан, поигрывая пальцами, словно ему наскучила игрушка. — Поверь, я ещё много веков буду жить… А ты — будешь гнить в белом, пустом аду, бесплотный и забытый. Только с моей смертью ты освободишься… и тогда уже окончательно сдохнешь. Бывай, неудачник. Он насмешливо щёлкнул пальцами — и этим жестом позволил Кокушибо приступить. Тот медленно шагнул вперёд. Акума приподнял голову. Хотел видеть. Хотел… взглянуть ещё раз. На того, кто некогда был для него всем. Его последняя попытка увидеть в этих глазах хоть что-то человеческое. Кокушибо встретил его взгляд. Молчаливо. Без оправданий, без объяснений. Только внутренняя тяжесть, которую не выразить словами. Мокрые от слёз глаза Акумы дрожали, полные боли, но он не отводил взгляда. Не закрылся. Он хотел помнить это предательство — чтобы оно стало его последней истиной. И всё произошло мгновенно... —— Тем временем, в пустоте, среди пепла и молчания, Акума лежал, свернувшись, словно обломок когда-то великой скалы. Его плечи подрагивали, лицо было уткнуто в собственные руки. И пусть он держался гордо перед лицом врагов, сейчас — он был просто разбитым мальчишкой, потерянным в одиночестве. Слёзы текли по его щекам, горячие, но бесполезные. Они не облегчали — лишь жгли сильнее. — Я… — сорвалось с его губ, дрожащим шепотом, почти беззвучным, — Я так устал… Быть один… — голос затухал, обрываясь на рыданиях, — Почему, чёрт возьми… Почему всё это происходит именно со мной?.. Он судорожно вздохнул, сдерживая хрип. — Я… ошибка. Ошибка природы. Мне, наверное, и не суждено было появиться в этом мире. В этом гребанном мире где правит сила, а не жизнь. Я просто кусок дерьма который по итогу ничего не добился. Родился по случайности. Я не живу… Я… Я существую. — он прошептал эти слова, будто признавался самому себе в самом страшном. В том, что боялся сказать даже в мыслях. Он лег, прижав руки к груди, будто сам себя обнимал. От холода, от пустоты… или от того, что не хватало чьих-то тёплых объятий. Простых, искренних. От кого-то, кто просто был рядом. — Во всей этой грёбаной жизни… я никогда не чувствовал себя по-настоящему счастливым, — глухо проговорил он. — А ведь я до сих пор… хочу быть героем. Для охотников. Для кого угодно. Разве это… так сложно?.. Я ведь тоже человек со своими мечтами, мыслями, целями. Почему же меня обесценивают словно я ничего?... Хотя. Быть может потому что я ничего не стою? Быть может, Нии-чан говорил правду? «Выброси это дерьмо из головы, надоедливый ты брат. В тебе нет ничего. Ни дара. Ни силы. Ни смысла. А какой толк от столпа, что ничего не может? Ты абсолютно бесполезен. Абсолютный ноль.» — Акума сжал кулаки сильнее и прикусил губу. Он хотел признавать этого но похоже, все это время его брат был прав. — Я хочу… хочу умереть. Не хочу больше мыслить об этом… Не хочу думать лишь о том, насколько я бесполезен. Не хочу признавать то, что нии-чан был прав… — глаза снова наполнились слезами, он их сжал, словно хотел спрятать даже от самого себя. — Я ненавижу себя… Ненавижу демонов… Ненавижу Мудзана… Я просто хочу… исчезнуть. — он выдохнул, как будто это было последнее, на что хватило сил. Он не заметил… Как кто-то приближался. Шаги были тихими, осторожными. Как будто боялись потревожить его боль. Ткань знакомо шелестела — охотничья форма. Та самая форма, которую он знал. Акума не смотрел. Не дышал. Он будто выпал из реальности, застыв в той точке, где всё уже не имело смысла. Там, где даже боль перестаёт быть болью — становится просто фоном, частью тела. Он не слышал. Не видел. Не верил. Он был сломан. Внутри — пустота, будто сердце выжгли дотла, оставив только чёрную золу. Он больше не чувствовал страха, не чувствовал гнева — только усталость. Глухую, всепоглощающую. Он сжался, словно хотел исчезнуть, сдавленный внутри себя. — Умереть… хоть как-то… — выдохнул он едва слышно, — лишь бы всё это… закончилось… Голос его дрожал, ломался, как рвущаяся ткань. — В этой грёбаной жизни я… Нет… Мне… Мне никто… никогда не протянул руку. Всем было плевать. На меня. На то, как я себя чувствую. Что я теряю. Как я живу. Кто признает, что я имею ценность... Таким, каким был рождён?! Плечи его вздрагивали. Голос затих. Он согнулся, будто хотел спрятаться даже от пустоты. И тогда… он заплакал. Не в ярости. Не от боли. А тихо. Один. Как тот, кого действительно больше никто не слышит. —— Но вдруг… — Акума. — голос. Резкий. Ледяной. Как удар в грудь. Он пронзил тишину, как стрела в сердце. Глубоко. Навылет. Акума вздрогнул. Его тело напряглось, как натянутая струна. Он открыл глаза, не веря. Губы приоткрылись, дыхание сбилось. Он был уверен — он один. Это пространство… без времени, без форм, без выхода… он застрял в нём, и никто не должен был сюда попасть. Но как?.. Он не поднял голову сразу. Лишь сел, опираясь на руки, сбитый с толку. Его пальцы дрожали. И тогда — перед ним появился силуэт. Человек. Он наклонился, опускаясь на уровень Акумы. Лицо не сразу было видно, оно оставалось в тени. Но был один жест, который будто вспахнул всё внутри. Он протянул руку. Просто… руку. Не с оружием. Не с приказом. Без ярлыков, без обвинений. Руку — чтобы поднять. Акума медленно, будто сквозь толщу воды, поднял взгляд. Его глаза были красными от слёз, ресницы слиплись, но в них промелькнула искра. Он увидел лицо. Глаза расширились. Зрачки дрожали, как поверхность воды под дождём. «Это… Этот мальчишка… Я помню его. Он был с тем охотником… У которого на шее… змея. Да. Я… я их видел. Как… Как он здесь оказался?..» Один вопрос сменялся другим, как волны в шторм. Внутри Акумы всё будто снова оживало — не от радости, нет. От ошеломления. От того, что мир — всё ещё может удивить. Он смотрел на протянутую руку. И впервые за долгое, мучительное время… подумал, что, может, она — не для удара. А чтобы вытащить. Правда, единственное, что отличало этого Танджиро от того, кого Акума видел, — это взгляд. Холодный. Почти безэмоциональный. Ни капли растерянности, ни сочувствия, ни колебаний — будто внутри него горело пламя, давно потерявшее тепло, но не силу. Такой взгляд не ждал ответа. Не просил. Не умолял. Он просто был — уверенный, ясный, твёрдый. И всё же… Несмотря на ледяную поверхность — в этих глазах таилась нежность. Такая тихая, такая тонкая, что её можно было бы не заметить, если бы не отчаянная душа, цепляющаяся за каждую крупицу света. Отказаться от этой помощи — значило бы предать самого себя. — Поднимайся. — сухо, резко, почти по-солдатски, произнёс Танджиро. Ни тени эмоции на лице. Акума моргнул, растерянно, как будто не до конца веря, что услышал это. Он чуть приоткрыл рот, но слов не было. Только глухой ком в горле. Он стиснул зубы, и всё же — дрогнул. Его рука медленно поднялась, дрожа, будто преодолевая не физическую боль, а всё то, что сжигало его изнутри годами. Он коснулся ладони Танджиро — и в тот же миг… что-то внутри хрустнуло. «Почему?.. Почему из всех тех, кто знал меня… кто был рядом… кто мог прийти — пришёл именно он? Этот незнакомец. Почему… когда я так остро нуждался в помощи… никто из них не появился?.. А появился ты?.. Ты… о ком я знал так мало?» Но было уже не важно. Потому что их ладони сомкнулись. И Танджиро крепко, решительно сжал его руку, будто хотел сказать: Я не дам тебе снова упасть. И тогда — когда Акума поднялся, не один, а поддерживаемый, — его душа не выдержала. Он разрыдался. Сначала тихо. Затем громче. Не в отчаянии — в облегчении. Слёзы лились, пока его тело дрожало от слабости и от того, что впервые за долгое время он не держал всё в себе. Пока кто-то держал его руку. Он не просил о спасении. Но получил его.