Глава одиннадцатая. Акума Атаги.

Прошло три дня. Три длинных, вязких, словно затянутых густым туманом дня. Акума не появлялся на работе — ему предоставили краткий отпуск, чтобы пережить тяжёлую утрату. Шеф и коллеги, с которыми он давно сработался, отнеслись с пониманием и даже заботой. Они знали: иногда слова излишни. Поэтому позволили ему остаться дома, вдали от бесконечного гула машин и рабочего шума, чтобы он мог прийти в себя. Но сегодня, когда боль немного притупилась, оставив внутри лишь глухую тяжесть, Акума всё же вернулся. Он проснулся ранним утром, когда солнце только начинало окрашивать горизонт в бледно-розовые тона. К тому времени, за всего три коротких дня, у Акумы даже появилась маленькая борода. Он оделся медленно, движения его были тягучими, будто каждое действие требовало невероятных усилий. Зевок сорвался сам собой, когда он выходил из дома, и холодный утренний воздух обжег легкие. Город только просыпался. На улицах было мало людей — пара торговцев, раскладывающих товар, несколько пьяниц, бредущих домой после ночной гулянки. Тяжёлые облака нависли над городом, угрожая пролиться очередным дождём. Сонный и разбитый, Акума лениво плёлся по знакомой дороге к заводу, попутно зевая и рассеянно оглядываясь по сторонам. И тут его взгляд зацепился за что-то странное. На каждом втором столбе, на каждой доске объявлений были прикреплены листовки, исписанные жирными чёрными буквами. Они бросались в глаза своей навязчивой срочностью. Акума нахмурился, сдвинул брови и подошёл ближе к одному из столбов. Рывком сорвал одну из листовок и развернул её, бегло пробежав глазами текст. «Мичикацу Цугикуни, ранее являвшийся Вторым Столпом меча, объявился в форме демона...» — Ох ты ж... — вырвалось у Акумы почти шёпотом. Он скользнул взглядом дальше. «На данный момент он официально исключён из рядов организации Истребителей демонов, так же как и его старший брат — Ёриичи Цугикуни.» Акума опустил листок, задумчиво глядя на него. Ещё одна трещина в этом рушащемся мире. Ещё один идеал, канувший в тьму. Он также подметил внизу дату этого события и даже удивился. Дата указывала на то, что это произошло месяц назад. «Как странно... Почему я об этом раньше не слышал?...» Не желая больше вчитываться, он смял листовку в тугой комок и небрежно бросил в ближайшую урну, услышав глухой шорох бумаги о мусорный кулёк. На мгновение он застыл, а потом медленно поднял взгляд в серое, тусклое небо. Холодный ветер трепал его волосы, а тонкие струйки света тщетно пробивались сквозь плотные облака. Акума закинул руки в карманы куртки, прикрыв глаза. «И все же... Какой же трудный сейчас период…» — с усталой горечью подумал он. Он чувствовал себя частью разрушающегося мира: всё, что казалось когда-то нерушимым, сейчас трещало и рушилось на куски. И всё это — именно сейчас, именно тогда, когда он сам был на грани. Словно пытаясь вырваться из захватывающих его размышлений, он вздохнул глубже и ускорил шаг, направляясь туда, где его снова ждала обычная, требовательная рутина — работа, которая на какое-то время могла бы заглушить внутреннюю боль. Ему было одиноко. Одиночество стало его единственным спутником за эти три дня. То, что коллеги называли "отдыхом", для Акумы превратилось в бесконечное испытание тишиной. Без привычного гула голосов, без рутины, что могла бы заглушить мысли, без коротких, иногда глупых разговоров с коллегами. Каждый час в пустой комнате тянулся мучительно долго — стены давили, потолок нависал слишком низко, а собственные мысли громко эхом отдавались в черепе. "Лучше бы вообще не давали этот проклятый отгул", — думал он, бесцельно бродя по дому, где каждый угол напоминал о том, кого больше нет. Акума ненавидел тишину. И теперь, в ней, в этом глухом одиночестве, он задыхался. По его мнению, гораздо лучше было бы остаться на работе сразу после похорон, не теряя ни секунды в раздумьях. Эта принудительная пауза только усугубила его состояние. Так прошёл ещё один день. И наступил вечер. Сегодня весь коллектив задержался на объекте — в срочном порядке нужно было закончить строительство здания. Шеф объяснил: проектом интересуется весьма влиятельный заказчик, человек, который славится своей щедростью за качественную и своевременную работу. Шанс получить хорошую прибавку не хотелось упускать никому. Поэтому шеф подогнал их: работайте до полуночи, а потом — останетесь на ночёвку в складских помещениях. Большинство рабочих согласились без возражений. Акума тем временем уже заканчивал свою часть работ. Надевал куртку, лениво застёгивая молнию, когда его окликнул один из товарищей — молодой парень с встревоженным лицом: — Э? Акума, ты уходишь? — переспросил он, удивлённо покосившись на его собранные вещи. Акума замер на секунду, а потом медленно обернулся через плечо. В его взгляде читалась лёгкая усталость и непонимание. — Да. — лениво ответил он, поправляя воротник куртки. — Мне здесь больше нечего делать. Парень прикусил губу, замявшись. По его виду было видно: он колебался, стоит ли сказать больше. — Уверен? Уже комендантский час... — осторожно напомнил он, будто надеясь, что Акума всё же останется. Акума глубоко вздохнул. Затем чуть наклонил голову вбок, словно стряхивая с себя заботу товарища. Закрыл глаза на несколько секунд, а потом, закинув руки в карманы, ответил в том же ленивом, но тёплом тоне: — Не волнуйся. Мне недалеко отсюда. Но спасибо за беспокойство. Он слегка улыбнулся краем губ, на удивление искренне, прежде чем вытащить одну руку из кармана и, проходя мимо выхода, взять с полки небольшой фонарь со свечой внутри — простой, но надёжный источник света в это тёмное время суток. Однако через мгновение, его лицо тут же приняло убитую форму: безжизненную и холодную. Как бы он не старался улыбаться, в воспоминаниях все также полыхал образ Саэ. Всегда когда его настигали эти мысли и образы, Акума кое-как сдерживал себя чтобы не заплакать. Он нахмурил брови и покачал головой, чтобы отогнать натянувшие мысли. Вздыхая, Акума поднимает взгляд вверх. «Плакать сейчас ни к чему. Саэ. Я буду жить дальше во имя тебя. Я хочу чтобы ты там, видел, как я расту в силе. Больше я тебя не разочарую. Ты будешь гордится мной. Как и родители.» Слабое пламя внутри фонаря чуть колыхнулось от его движений, отбрасывая тёплый, дрожащий свет на стены. Акума сжал ручку фонаря в пальцах и, не оборачиваясь, зашагал в сторону двери, оставляя за спиной приглушённые голоса товарищей и неуверенные взгляды, провожавшие его сквозь сгущающуюся темноту вечера. Но стоило Акуме протянуть руку к двери, как странное ощущение кольнуло его в груди. Оно было лёгким, почти незаметным покалыванием, но всё же достаточно сильным, чтобы он резко замер. Лампа в его руке качнулась, и пламя внутри фонаря дрогнуло, отбрасывая на стены колышущиеся тени. Акума нахмурился и коротко фыркнул, стараясь отогнать тяжёлое чувство. «Наверное, просто переработался...» — подумал он с раздражением, сжав пальцы на ручке фонаря чуть крепче. Он заставил себя сделать шаг вперёд, повернул ручку двери и вышел на улицу. Навстречу ему пахнуло прохладой — тонкий, затяжной дождь моросил с серого неба, пропитывая воздух запахом мокрой земли и камня. На следующую неделю, как он краем уха слышал, прогнозы обещали ливни. Но Акума уже давно привык к дождю. Его капли не вызывали в нём ни раздражения, ни желания спрятаться. Он собирался идти дальше, но вдруг заметил движение на другом конце улицы. В свете далёких фонарей, в полутьме, две фигуры медленно шли в сторону западного входа склада. Акума прищурился, вскинув бровь, и беззвучно прижался к стене здания, прячась в тени у выхода. Внутри него что-то сжалось. То самое тревожное чувство, которое он испытал в коридоре, теперь стало сильнее. Оно нарастало, словно внутренний голос, настойчиво шепчущий о неминуемой опасности. «Эти люди...» — мысленно проговорил Акума, скользя внимательным взглядом по их силуэтам. Особенно тот, что шёл слева — в его походке, в силуэте было что-то знакомое, что-то, что вызывало в памяти неприятное предчувствие. «Может быть... это тот самый заказчик? Кто знает...» — он стиснул зубы, нахмурившись. Его ладони сжались в кулаки. «Нет, с чего я вообще взял, что это странно? Просто люди... ходят по улице... в комендантский час...» — попытался он убедить себя, уставившись в мокрый асфальт под ногами. Но внутренний голос не утихал, наоборот — становился всё настойчивее. Всё его нутро кричало: "Опасность рядом!" «С чего бы заказчику приходить сюда в комендантский час! О чём я думаю?! Это... неспроста.» Подняв голову, Акума тихо, осторожно, направился вслед за двумя фигурами. Он держался в тени, останавливаясь всякий раз, когда они меняли направление, не сводя с них напряжённого взгляда. Дождь шептал вокруг, фонарь в его руке слегка подрагивал, отражая в лужах дрожащие отблески света, а сердце медленно, но упорно начинало стучать быстрее. «Как ни крути, но у меня был потенциал стать охотником... А значит, моё обоняние не врёт!» — мысленно произнёс Акума, упрямо сжав зубы. Он прекрасно понимал: чтобы выяснить, что происходит, ему придётся подобраться ближе. Гораздо ближе, чем позволяли разумные рамки. Он осторожно скользил вдоль стены, прячась в тенях, прижимаясь к прохладному камню. Его движения были плавными, почти бесшумными — опыт охотника, скрытый где-то в крови, проявлялся сам собой. Когда двое незнакомцев скрылись за дверью склада, Акума задержался на месте. Он выждал несколько секунд, считая удары собственного сердца, прежде чем медленно потянулся к двери, собираясь войти следом. Но не успел он толком прикоснуться к холодной металлической ручке, как внутри здания раздались душераздирающие крики. Животные, истерические, полные ужаса и боли. Акума вздрогнул. Его глаза расширились, дыхание прервалось. Тело будто обожгло изнутри. Он не стал раздумывать: стиснув зубы до хруста, он рывком распахнул дверь и ринулся внутрь. То, что предстало перед его глазами в тусклом свете, заставило кровь в его жилах похолодеть. Широкий складской зал был превращён в настоящее месиво. Пол был залит свежей кровью, стены покрыты алыми отпечатками, будто сама смерть провела здесь свой кровавый пир. Тела его товарищей, ещё недавно живых и улыбающихся, валялись в страшных, изломанных позах. Некоторые лежали без голов, чьи-то руки были оторваны с ужасающей силой. Из обрубков тел выплеснулись внутренности, разбросанные среди обломков ящиков и покорёженной мебели. Свежая кровь всё ещё текла по полу, растекаясь густыми потоками. И посреди этого кошмара, словно небрежный художник на фоне своей безумной картины, стоял мужчина. Высокий, с волнистыми чёрными волосами, спадающими на плечи. Его экстравагантная одежда, украшенная причудливыми узорами, была частично пропитана кровью. Белая шляпа с ярко-красной лентой, сидящая на его голове, выглядела абсурдно неуместно в этой бойне. А из когтя на его руке тонкой струйкой капала кровь, стекая по пальцам, промачивая ткань на запястье. Акума стоял, прикованный к месту. Его дыхание сбилось. В голове звучал только один вопрос: "Кто... или что это за тварь?” — Эй! Кокушибо, ты меня обманул? — резко, холодно произнёс мужчина с белой шляпой, лениво опуская окровавленную руку. Его голос звучал спокойно, но в нём сквозил едва сдерживаемый гнев. — Я не чувствую особой крови среди этих трупов. ««Маречи или же Особая кровь — это кровь, что по силе равна сотням жизней. Источник силы, за который демоны готовы убивать без раздумий.»» Мужчина с длинными чёрными волосами, которого звали Кокушибо, медленно склонился в глубоком поклоне, его движения были точными и отточенными, словно церемония. — Прошу прощения, господин Мудзан... Видимо, нужный нам человек ушёл прежде, чем мы прибыли, — холодным, бесстрастным голосом произнёс он, в котором, тем не менее, угадывались нотки настоящего сожаления. Мудзан, тот самый мужчина в экстравагантной одежде, лениво поднял ладонь, пальцы совершили небрежный жест, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Его голова склонилась набок с театральной усталостью. — Ладно... зайдём позже... — протянул он, но вдруг осёкся на полуслове. Его рот приоткрылся в ленивом удивлении, когда он медленно, с преувеличенной неспешностью повернул голову. Взгляд, полный скучающего любопытства, упал на источник этого внезапного запаха — ярости, горячей и острой, как перец. В тени стоял Акума. Акума, переполненный гневом и болью. Его тело дрожало, а кулаки были так сильно сжаты, что костяшки пальцев побелели. Его брови сошлись в яростной складке, а глаза полыхали лютой ненавистью. «Убью... растерзаю... не оставлю от вас ничего, кроме страданий!» — бушевало в его душе. Его зубы оскалились в звериной ярости. Он не медлил. Акума действовал молниеносно, как и учили на тренировках. Его тело двигалось на чистом адреналине, каждое движение отточенное до автоматизма. В дальнем углу склада, на случай опасности, он всегда оставлял свой клинок — простое, но смертоносное оружие, которым он уже не раз пользовался против низших демонов, даже не активируя дыхательных техник. Его товарищи по работе не умели обращаться с оружием, а у Акумы была лицензия на его ношение — разрешение, выданное за безупречные результаты на испытаниях. В один короткий миг, Акума, оттолкнувшись обеими ногами от стены, рванул вперёд, сжимая рукоять клинка так крепко, что побелели пальцы. Он рассчитывал ударить быстро, молниеносно — как учили: первым движением снести голову демону, прежде чем тот успеет среагировать. Но он не знал. Он не знал, против кого встал. Мужчина в шляпе — не был низшим демоном. Он был началом всех демонов. Их прародителем. Самим Кибуцудзи Мудзаном. Мудзан повернулся к нему всем телом — неторопливо, почти лениво, — легко вздохнул, как будто перед ним был не боец, а назойливая муха. И всё произошло слишком быстро. — Какая же глупая попытка… — протянул Мудзан с ленивой, насмешливой улыбкой, не оборачиваясь полностью. — Мне почти жаль тебя. Одно едва заметное движение. Мгновение — и всё закончилось. Акума почувствовал, как нечто острое, холодное и смертоносное пронзило его тело. Он не сразу понял, что именно случилось. Но потом... с разорванных губ внезапно полилась кровь. Её стало слишком много — она залила рот, стекала по подбородку, заливая шею и грудь. И тогда боль прорезала его разум. Дикая, разрывающая, невыносимая боль. Он увидел, как его собственная челюсть отвисла и хрустом соскользнула вниз, оставляя уродливую, кровавую зияющую рану. Из окровавленной руки выпал клинок, звякнув о пол, а следом беспомощно шлёпнулась на землю сама рука — отсечённая в одно мгновение. Кровь бешено расплескалась по полу, оставляя густые, алые пятна. Акума с глухим стуком рухнул на пол, ошарашенный. Его глаза, полные боли и неверия, дрожали в глазницах. Он, шатаясь, попытался поднять взгляд на Мудзана, но страх парализовал его разум, словно невидимая петля. Он хотел закричать, но смог издать лишь захлёбывающийся стон — хриплый, изломанный, с рваным выдохом крови, брызнувшей из распоротого рта. Стон захлебнулся в горле, прорезаемый новой порцией боли. «Ч-что это?! Как он смог? Как такая скорость вообще возможна?.. Кто он, чёрт возьми?!» — в панике пронеслось в голове Акумы. Его мысли путались, трепыхались, словно загнанный зверь. Но в следующее мгновение тень накрыла его. Мудзан, даже не прилагая видимых усилий, материализовался перед ним в одно мгновение. Рука демона вцепилась в горло Акумы железной хваткой и, словно перо, подняла его вверх. Парень машинально судорожно схватился за чужую руку, царапая пальцами, пытаясь ослабить неумолимый захват. Каждый вдох отдавался в лёгких ужасной болью. Кровь, струящаяся по рту и шее, капала вниз, окрашивая его одежду в тёмно-алый цвет, стекая по запястью Мудзана. Его челюсть, оторванная от нормального положения, тяжело висела, касаясь края груди, словно жалкий отросток. С каждым мгновением Акума всё яснее осознавал: он умирает. Не медленно. Стремительно, безнадёжно. — Этот... — голос Мудзана пропел с неожиданным интересом, его ноздри раздулись, вдыхая аромат крови. Внезапно его губы растянулись в широкой, звериной ухмылке, обнажая ряды зубов. — Идеален! У него есть особая кровь! Голос Мудзана звучал так, словно он нашёл редкий драгоценный камень среди груды грязи. Тем временем второй мужчина — тот самый, стоявший до сих пор в тени, — медленно подошёл ближе. Его шаги были бесшумными, взгляд скользил по изломанному телу Акумы. И впервые в его холодных глазах мелькнула тень удивления. Он чуть склонил голову. — Акума... — произнёс он почти беззвучно. Мудзан бросил на него короткий, требовательный взгляд, и тот немедленно заговорил: — Господин, вам следует поспешить. Он слишком быстро теряет кровь и кислород. — голос его был безэмоциональным, как у палача, приговаривающего к смерти. Мудзан оскалился шире, его губы растянулись в зловещей, предвкушающей улыбке. Он словно наслаждался моментом, вдыхая запах боли и страха. Акума, повисший в его хватке, с трудом приподнял затуманенный и усталый от боли взгляд. Сквозь пелену слёз он наконец сумел различить второго мужчину, стоявшего рядом, в темных одеждах и с холодным, почти мертвым выражением лица. «Э-это... ж-е... Мичи-икац-у-сан...» — с трудом, прерывисто промелькнула мысль в сознании Акумы. Мысль пронеслась, обрывистая и неуверенная, как последний вздох. Глаза Акумы наполнились слезами — не только от физической боли, но и от осознания. От осознания того, кто стоит перед ним, сердце болезненно сжалось. Словно услышав его внутренние слова, Мудзан лениво обернулся на своего спутника, а затем скользнул взглядом вниз на Акуму. — Значит, ты знаком с ним? — протянул он скучающим голосом, словно обсуждая что-то незначительное. — Ладно. Потом поговорим. С этими словами Мудзан без предупреждения вонзил когти другой руки глубоко в грудь Акумы. От удара его тело содрогнулось, грудная клетка словно сжалась в конвульсии, а из раны рванул наружу тёплый поток крови. Акума захрипел, тело его начало бессильно оседать вниз, но железная хватка Мудзана не позволила ему упасть. Он чувствовал, как внутрь него вливается чужая кровь — обжигающая, густая, словно расплавленный металл. Его разум стонал от невыносимого давления, сознание плыло. Руки, что ещё недавно отчаянно цеплялись за жизнь, бессильно обвисли вдоль тела. Мудзан наклонился ближе, шепча прямо в изуродованное и уставшее лицо Акумы: — Я прикреплю тебе челюсть обратно… и руку тоже. — его голос был медленным, напевным, полным едкой насмешки. — Ты станешь моим идеальным сосудом. Моя страховка, если я когда-нибудь потеряю собственное тело. На губах демона заиграла холодная усмешка. — Конечно, придётся стереть тебе память. Ты бы никогда не подчинился мне по своей воле... даже если я спасу твою жизнь силой демона. — с показной лёгкостью добавил он, почти смеясь, словно рассказывал забавную шутку. Мудзан запрокинул голову назад и коротко рассмеялся — смех его был сухим, мертвенным и отталкивающим. — Я волью в тебя столько крови... сколько ни в кого ещё не вливал! Ты станешь… моим шедевром, Акума! Это были последние слова, которые услышал Акума. Его тело обмякло, кровь перестала хлестать из ран — демоническая сила уже начала работать, сшивая плоть, приращивая оторванные конечности. Последнее, что Акума услышал, прежде чем окончательно погрузиться в темноту, была собственная кровь, глухо стучащая в ушах. «Как я устал…» —— — Приветики! — раздалось неожиданно бодро и звонко. Акума, с широкой улыбкой, почти по-детски махнул рукой, появившись в зале бесконечной крепости. Его голос разительно контрастировал с мрачной, затаённой атмосферой этого места. Взгляд его сиял живым, почти искренним энтузиазмом — будто он вовсе не демон, находящийся в логове самого зла. Крепость, как всегда, дышала хаосом — коридоры перекручивались, как живое существо, стены пульсировали в такт дыханию неведомой силы, а свет не имел источника, будто его создавали сами тени. Акума, казалось, чувствовал себя здесь уверенно. После окончательного формирования его нового тела и частичного стирания памяти, Мудзан предоставил Акуме определённую свободу. Он позволил ему выбрать собственный внешний вид и обучил основам управления магией крови — той самой, что могла не только разрушать, но и воссоздавать. Так, подобно самому Мудзану, Акума теперь мог материализовать одежду прямо из собственной плоти и крови, будто надевая на себя оболочку желания. Он также мог использовать помимо своей магии крови, магию крови Мудзана. Сегодня его облик выглядел особенно эффектно. Он был одет в чёрные прямые брюки и длинное пальто с тяжёлыми складками, поверх которого — пурпурно-черное кимоно-нагаги, украшенное замысловатым узором, напоминающим ячейки пчелиного улья. На поясе — строгий белый ува-оби, туго завязанный, как знак дисциплины. Образ дополняли черные ботинки, с которых капала алым подсохшая кровь — то ли старая, то ли совсем свежая. Но больше всего взгляд притягивало лицо. Глаза — алые, сияющие, с узкими вертикальными зрачками, будто у зверя в темноте. По щекам тянулся изуродованный, словно сросшийся шрам — не просто рана, а плоть, что наросла от ушей, как живая ткань. То же самое покрывало его правую руку — от запястья, будто уродливый браслет, вросший под кожу. Кокушибо медленно поднял взгляд. Его обычно бесстрастное лицо на миг исказила тень удивления — эта эмоция была настолько редкой для него, что казалась почти неестественной. Но почти сразу его черты вновь застыли в привычной ледяной маске. — Здравствуй, Акума. — ровно, безэмоционально проговорил он, не отрывая взгляда. Тем временем к нему подошёл Мудзан. Он неспешно приблизился, ступая абсолютно беззвучно, как нечто, давно утратившее человеческие привычки. Скрестив руки на груди, он нахмурился и наклонился чуть ближе к Кокушибо, словно хотел сказать что-то, скрытое от ушей юного демона. Взгляд Мудзана задержался на Акуме, который, не обращая на них внимания, медленно крутился на месте, разглядывая стены и потолок крепости, словно ребёнок в музее. — Ух ты! — воскликнул он, указывая на горизонт, что казался бесконечным. Брови у Акумы были чуть приподняты, а глаза — расширены от неподдельного интереса. Он внимательно всматривался в изгибы архитектуры, в то, как коридоры уходят в бесконечность, и как свет тает, не достигнув конца зала. Было видно — его что-то манит в этой крепости. Он будто пытался вспомнить… что-то забытое. Что-то важное. Мудзан нахмурился сильнее. Его губы сжались в тонкую линию. — Я стёр ему память. Но не полностью, увы. — холодно начал Мудзан, голос его звучал глухо, словно сквозь толщу мраморных стен. Он говорил тихо, но в его словах чувствовался внутренний приказ, что не нуждался в повторении. Он не поворачивался к Кокушибо, будто намеренно давая понять, что тот — лишь тень, присутствующая рядом. — Всё потому что демоническое тело… — он чуть склонил голову, глядя куда-то в глубину крепости, будто воображая внутренности Акумы, — …не обычное. Оно слишком крепкое. Органы, кости — всё гораздо прочнее человеческого. Даже кровь у него… густая, насыщенная. Мудзан чуть прищурился, уголки губ дёрнулись вверх — то ли в насмешке, то ли в восхищении своей собственной работе. — Конечно когда он был человеком, его органы и кости были слабыми... Настолько слабыми что он даже дыхание не сумел освоить... Впрочем, это больше не имеет значения, — он щелкнул пальцами и обнажил самодовольные зубы, — Главное — он не совсем демон. — в голосе зазвучала особая, липкая важность. — Он... гибрид. Полудемон, получеловек. Живой сосуд. И весь он — моё достояние. Кокушибо, молчавший до этого момента, чуть приподнял голову, его взгляд метнулся в сторону Мудзана. Слова зацепили что-то внутри, но он не подал виду — лишь сдержанно нахмурился. Однако спустя мгновение заговорил, не скрывая лёгкой озадаченности: — Зачем вы мне это рассказываете? — голос его прозвучал сдержанно, но чувствовался невольный оттенок растерянности. Он не привык к лишним объяснениям. Не от Мудзана. В ту же секунду он осознал, что перебил. Ошибка. Грубая, непростительная. Лицо его мгновенно потемнело, и он уже собирался склонить голову в знак извинения, но… Мудзан спокойно поднял ладонь. Один плавный, ленивый жест — и всё замерло. Он качнул головой, едва заметно. — Ты прав. К чему я это? — проговорил он с почти ленивой насмешкой. Но тут его голос стал другим — жёстким, ледяным, лишённым какой-либо теплоты: — Так вот. Если вдруг… он вспомнит, кто он такой — ты его убьёшь. Слова повисли в воздухе как приговор. А затем, медленно, Мудзан оскалился. Его улыбка не несла в себе ничего человеческого — это была ухмылка хищника, который знает, что всё под контролем. — Потому что я знаю, Кокушибо… ты дорожишь им. — произнёс он особенно тихо, почти шёпотом, будто вонзая иглу под кожу. — А я должен быть уверен, что ты… по-прежнему принадлежишь мне. Кокушибо остался неподвижен, но его глаза чуть расширились. Неуловимое движение, мгновенное — но оно было. Он нахмурился, закрыл глаза на секунду и медленно отвёл взгляд в сторону, чтобы скрыть собственные чувства. — Если это... ваша воля, господин Мудзан, — тихо проговорил он, ровным, отточенным голосом, как будто сам отрезал от себя кусок. — Я исполню. Он не задавал вопросов. Не просил пояснений. Только молча выпрямился, привычно заняв позицию слуги, готового к приказу. Его лицо, как всегда, оставалось холодным, бесстрастным. Но... В неярком освещении коридора бесконечной крепости, в тени, скользнувшей по его щеке, притаилась неуловимая тяжесть. Неуловимая, но настоящая. Тяжесть выбора. Где-то в глубине, в той части души, что ещё не полностью окаменела за века служения, Кокушибо знал — он не сможет убить Акуму. Даже если бы это означало изменить присяге. Даже если бы за это последовало неминуемая и мучительная гибель. Это малое, почти неуловимое колебание внутри только позабавило Мудзана. Он уловил его — как всегда. Самодовольная, широкая, медленно расползающаяся по лицу улыбка озарила его губы. Он, с ленивой грацией хищника, развернулся и направился к стоявшему чуть поодаль Акуме, его длинные пальцы небрежно коснулись плеча юного демона. Кокушибо, чуть опустив голову, последовал за ним — не спеша, словно каждый шаг давался ему тяжело. — Вместе с силой Акумы… моей… и твоей, Кокушибо, — начал Мудзан, расправляя плечи, — …мы сокрушим это чудовище в обличии человека. У Ёриичи больше нет ни шанса. — голос его прозвучал торжественно, почти победно. Акума, сиявший от восторга, будто ловил каждое слово господина. Он с широкой, почти детской радостью заулыбался, обнажив острые зубы. — Ага! — с энтузиазмом выкрикнул он, и в этот момент в нём не было ни тени сомнений. Кокушибо смотрел на него. Молчал. Его взгляд был твёрд, но где-то за этим спокойствием крылась тень горечи. Он знал: если всё пойдёт не по плану, если Акума вспомнит… ему придётся уничтожить того, кто когда-то был ему дорог. Также как и, Ёриичи. Мудзан резко сменил выражение лица — радость сменилась суровой решимостью. Он развернулся к трону, и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Отправляйся на своё первое задание, — бросил он через плечо, и в голосе его уже не осталось и следа прежней веселости. — Кокушибо, иди с ним. Мне, честно говоря, плевать. И да, с этого дня ты, Кокушибо будешь обучать его. И прежде чем кто-либо успел ответить, фигура Мудзана растворилась в тенях, словно испарилась из самого пространства. Коридор тут же погрузился в звенящую тишину. Акума, полон возбуждённой энергии, с сияющими глазами взглянул на Кокушибо. Он переминался с ноги на ногу, словно ребёнок, которому не терпится отправиться в долгожданное приключение. — Значит... молчать будете? — буркнул он с недовольством, сложив руки на груди и демонстративно надув щёки. Его лицо на мгновение приняло чиби-гримасу — насупленные брови, сдутые плечи, губы бантиком. Однако уже через пару секунд он встряхнул головой, сбросив с себя эту эмоцию, и широко заулыбался — искренне и добродушно: — Ладно! Так значит, вас зовут Кокушибо, да? Красивое имя! Прямо такое... солидное! Кокушибо не удостоил его ответом. Ни единой мышцы не дрогнуло на его лице. Он даже не посмотрел на Акуму — вместо этого плавно повернулся в сторону, где стояла Накимэ, невозмутимая, с бивой в руках. Хронологически Накиме 400 лет, но в оригинальном сюжете ей 113. Тонкий щелчок её ногтей по струнам прозвучал как раскат невидимого грома. Пространство вокруг задрожало. Пол в коридоре пошёл рябью, как поверхность воды, и в следующее мгновение — и Акуму, и Кокушибо окутал вихрь искажённой реальности. Мир вокруг закрутился, стены распались на фрагменты, как разбитое зеркало, — и в миг они исчезли, переносясь в другое место. В этой тишине и нестабильности между пространствами, Кокушибо хотел сохранить молчание. Ему были чужды легкомыслие и пустые разговоры. Он изначально планировал просто игнорировать юного демона — пусть тот сам выговорится и успокоится. Но когда Акума чуть не споткнулся, подскользнувшись в межпространственном вихре, и со смехом прокомментировал: — Ууу, прикольно! Такое чувство, будто меня через барабанный бой прогнали! — Кокушибо глубоко вдохнул, словно собираясь с силами, и наконец коротко, отрешённо сказал: — Да. Благодарю. Он по-прежнему не обернулся к нему. Но для Кокушибо — это уже было почти признание. Почти жест доброжелательности. Акума нахмурился, надул щёки и, ускорив шаг, поспешил догнать холодного “семпая”. Они возникли посреди мрачного леса, укрытого плотной пеленой ночи. Кроны деревьев нависали сверху, словно когтистые руки, стремящиеся поглотить всё под собой. Лунный свет пробивался сквозь листья, оставляя редкие пятна света на земле. Повсюду разносился влажный запах мха, гнили и старых, забытых страданий. Лес, казалось, дышал — хрипло, глубоко, с явной угрозой. Акума, однако, не ощущал тревоги. Эмоциональный профиль Акумы был искусственно смоделирован по образцу Мудзана — та же ДНК, те же базовые паттерны. Но если Мудзан был концентрацией холодной жестокости, то Акума представлял собой его кривое зеркало — такой же безрассудный, но с детской одержимостью весельем и абсолютным отсутствием серьезности в бою. Всё происходящее для него было, скорее, театральным представлением — и он, разумеется, был его главной звездой. — Значит, теперь вы мой сенсей, Кокушибо-сан! — бодро заявил Акума, весело подпрыгнув, словно школьник, впервые попавший на экскурсию. — А когда начнётся первая тренировка? Я хочу научиться разрубать врагов красиво, желательно на три части! — он нарочито растягивал слова, пытаясь заполнить гнетущую тишину хоть какой-то болтовней. Кокушибо слегка фыркнул, но не обернулся. — Да. — его голос был ровным, как лезвие. — Начнётся она после твоей первой командировки. Акума тут же засиял, как будто ему только что пообещали праздник. Он самодовольно усмехнулся, закинул руку в карман и гордо вскинул подбородок, продолжая идти рядом с Кокушибо, как равный — несмотря на огромную разницу в силе. — Значит, совсем скоро… — он сделал драматическую паузу, подняв вверх указательный палец, — Я стану… величайшим демоном современного человечества! — произнёс он с театральным пафосом, будто давал клятву перед тысячной аудиторией. — Э, Кокушибо-сан! Я хочу чтобы и вы видели то, как я расту в силе! Так что прошу вас... Смотрите на меня!... И не отводите своего взгляда! Я вас ни за что не разочарую! Было ощущение, словно он давал эту просьбу не только Кокушибо, но и себе. Он обнажил зубы, в его глазах сверкнул огонёк фанатичного задора, не лишённого доли глупости. Казалось, он в самом деле верил в это, и именно это — беззаветная вера в себя, не подкреплённая разумом — вызывала в Кокушибо внутреннее раздражение. Это чувство говорило красноречивее любых слов — в нем читалась и усталость от глупого энтузиазма юнца, и тень сожаления, и что-то еще... что-то, что он тщательно скрывал за маской безразличия. Но он лишь тяжело вздохнул, глядя прямо перед собой, мысленно готовясь к тому, насколько утомительным будет это “партнёрство”. «Не отвернусь.»