Глава девятнадцатая. Новые чувства.

— Кочо, как там Томиока? — неожиданно спросил Санеми. Шинобу слегка дернулась, и обернулась к нему. Она не ожидала его визита, и вообще не предполагала что он тут находится, так еще и с Игуро. — Состояние стабильное, боюсь спросить что вы тут оба делаете. — с поддельной улыбкой спросила Кочо явно дразня их. Слышать что-то подобное от такого человека как Шинадзугава, так еще и по поводу Гию… Любопытно и одновременно странно. Санеми нахмурился, скрестив руки на груди и посмотрел куда-то в сторону, а Обанай скорчил лицо не понимая глупого вопроса. — Навещаем Томиоку, а что по твоему еще? — достаточно грубо ответил Игуро. Либо он считал что вопрос звучал слишком просто, либо считал его глупым. Хотя очевидно что Шинобу просто дразнит их своими вопросами. Лично ей абсолютно все равно для чего они здесь, и по какому поводу пришли. Но вот когда она услышала объяснение столпа змеи, то удивилась, озадаченно приподняв брови. В поместье бабочек сейчас мало охотников которых бы Шинадзугава и Игуро стали бы навещать лично, хотя, в принципе таких важных личностей здесь вообще не было(наверное за исключением Мицури для Игуро). Но чтобы навещать Гию, так еще и так открыто говорить об этом… Кочо фирменно улыбнулась как кот и подняла указательный палец вверх, словно на что-то показывая. — Ара-ара Шинадзугава-сан и Игуро-сан решили лично посетить Томиоку-сана? — саркастичным и насмешливым голосом дразнила она, — Что, неужели у вас перемены в отношениях? Шинадзугава смущенно нахмурился и снова же отвел взгляд, Обанай поступил точно также, даже Кабурамару отвернулась. Они явно не спешили отвечать на вопрос Санеми в последнее время чувствует себя весьма странно, даже что ли отстраненно? После того как Гию спас его, это начало происходить с ним практически каждый день. И самое смешное было то, что он не понимал по какой причине это происходит. Да, его очень впечатлил и удивил поступок Гию, спасти его рискуя собственной жизнью это был мужественный и достойный поступок. Но не настолько, чтобы тот не мог успокоить себя от мысли что он может погибнуть из-за него. Это глупо, думал он. Хотя одновременно с этим, его попросту раздражал тот факт, что его не спас даже Игуро, а именно он. Прошла неделя с тех пор, пока Гию лежит в коме. Все остальные уже давно приступили к ежедневной деятельности, и у них попросту не хватало времени чтобы просто навестить как он там. Забавно что ради того чтобы посетить его, Обанай с Шинадзугавой отложили свои задания. Шинобу увидев отстраненную на лице тень Санеми, которая сама за себя говорила все, обеспокоенно нахмурилась. Она видела что в последние дни, столп кажется чувствует себя виноватым, но она так и не смогла осмелится чтобы спросить у него об этом лично. — Шинадзугава-сан? — тихо и спокойно спросила Шинобу едва касаясь его плеча пальцами. Игуро также это заметил и хоть он и нахмурился, было очевидно что он забеспокоился. Санеми нахмурился, кусая губу. — Я вот хотел спросить… — вдруг начал он заинтересовав их. Столп сделал шаг назад и сделал паузу, сглотнув, — Кочо. Т-так как ты лучше всех знаешь Томиоку, ну-у я… — его голос предательски дрожал, что абсолютно было не похоже на него. Он фыркнул и раздраженно ударил ладонью об лицо, — ГОСПОДИ! АГХ! ЧТО НРАВИТСЯ ЭТОМУ КРЕТИНУ ТОМИОКЕ?! — резко взорвался Шинадзугава согнув ноги, и руки до локтей, раздражительно и типично согнув пальцы. Шинобу с Игуро оба скорчили лица и приоткрыли рты от удивления. Обанай посмотрел на друга как на другого человека, а Кочо ахнула, в замешательстве приоткрыв рот и приподняв брови. Это точно не то, что они оба ожидали услышать от него. В ту же секунду Игуро нахмурился и скрестил руки на груди, а Шинобу усмехнувшись закрыла глаза. — Как мне известно, Томиоке-сану нравится тушеный лосось с редисом. Просто интересно, зачем это вам? — вдруг поинтересовалась она, вопросительно взглянув на его. Выражение лица Шинадзугавы изменилось — словно занавес опустился. Он отвел взгляд в сторону, почесал затылок, делая вид, что просто задумался. Но каждое движение, каждый вздох говорил за него: он не хотел поднимать эту тему. Совсем не хотел. Он нахмурился. Задержал дыхание. И вдруг, словно сломав внутренний барьер, выдохнул — тяжело, как будто от этого зависело что-то большее. Глаза его затуманились, потускнели. Он опустил взгляд вниз, туда, где не нужно встречаться с чужими глазами. — Не вашего ума… дело, — буркнул он, почти со злобой, словно желая разомкнуть разговор. Оба насторожилась, ее брови дрогнули. Да, он закрывается. Явно не намерен говорить — и все же… Внезапно Санеми раздраженно при щелкнул языком, словно поругал себя за слабость. — Просто… — начал он, но голос подвел — предательски дрогнул, будто не решался идти дальше. Он резко сглотнул, зажмурился, и сжал кулаки так, что костяшки побелели. — …Томиока, черт побери, в тот момент… — голос его сорвался, стал грубее, — Вместо того чтобы… о себе подумать — он полез спасать меня! Этот идиот!.. Последние слова были выплюнуты с раздражением, за которым пряталась… беспокойство. Санеми мысленно провалился в тот миг. В то воспоминание. Как будто снова стоял там — среди крови, грохота, тяжелого воздуха. Кулаки сжались еще сильнее. Ногти впились в ладони, но он даже не почувствовал боли. Он не хотел говорить вслух то, что давно назревало внутри. Он и думать-то о таких вещах не привык… — Вот я и подумал… — проговорил он глухо, с трудом, будто каждое слово давалось сквозь сопротивление. Он сделал паузу. На миг. А потом, — Мне кажется… я хочу… — он зажмурился, почти прошипел сквозь зубы: — Хочу отблагодарить ег-о! — выкрикнул он, как будто с боевого крика начиналась битва. И тут же отвернулся, не желая, чтобы кто-то увидел его лицо. Не дай бог — выражение. Оба ахнула, от удивления чуть не выронив дыхание. А Обанай… Обанай замер. Он просто застыл на месте, как будто душа вышла из тела. Он это всерьез?.. Он только что сказал, что хочет… отблагодарить?Томиоку?! Шинобу усмехнулась — тихо, с тем особым блеском в глазах, и прикрыла рот ладонью, будто стараясь не расхохотаться. Лицо Санеми в этот момент было бесценно: он всеми силами пытался выглядеть невозмутимо, но выражение в уголках губ и дрожь в веках говорили другое. Он был на грани. — Вот как, Шинадзугава-сан! — весело произнесла Шинобу. — Похоже, этот день стоит вписать в историю. Может, устроим маленький праздник? — Очень смешно, черт возьми! Он стиснул зубы обнажив их, его глаз подергивался от раздражения. Похоже Санеми уже пожалел о том, что только что сказал. Однако Игуро неожиданно изменился в лице: он растерянно отвернулся и посмотрел куда-то в сторону, скрестив руки на груди. — Я… Поддерживаю эту мысль Шинадзугавы. — внезапно сообщил Обанай. Они вдвоем обернулись к нему, слегка удивленные. Шинадзугава приоткрыл рот, смотря на друга как-то по особенному, а Шинобу ахнула. Игуро нахмурился в замешательстве глядя то на одного, то на другого, и поднял ладонь вверх. — Ну, я имею в виду… Мы давно об этом думали. Проще говоря, с тех пор как мы с Шинадзугавой узнали Томиоку с другой стороны, мы оба поменяли мнение о нем. — объяснил он. Игуро вздохнул и закрыл глаза. После того как Санеми рассказал ему о прошлом Гию, тот значительно поменял свое мнение, как и сам Шинадзугава. В особенности когда тот оттолкнул его, фактически жертвую собой. Шинобу улыбнулась сложив ладони вместе, посмотрев на них. — Что ж, это приятно слышать! Как никак, только у вас двоих было грубое мнение о Томиоке-сане! Слышать в открытую от вас, что вы хотите наладить с ним отношения и даже отблагодарить его... для меня между прочим очень важно! — тепло и радостно сказала она. — Если вам нужна будет какая-то помощь, вы всегда сможете обратиться ко мне. — Да-да, мы поняли… — раздраженно буркнул Санеми. Он при щелкнул языком и скорчил лицо, закатив глаза. Этот парень не умеет принимать комплименты как должное. Даже если ты ему поможешь, или даже спасешь, он скажет что-то наподобие -”Я не просил твоей помощи” и фирменно закатит глаза. Санеми любит делать все сам, а потому отталкивает любую помощь особенно связанную с демонами. Если он в чем-то убежден, его чрезвычайно трудно отговорить. Обанай глубоко вздохнул и вдруг неожиданно дернулся, словно что-то вспомнив. — О! Кстати говоря, ты не видела Акуму? Я в последнее дни изредка его видел… — озадаченно и вопросительно спросил он. Не то чтобы его и впрямь беспокоило где Акума ходит, просто ему показалось что он стал тише, и куда-то пропал. В последней битве, а именно когда они тащили тело Гию, Акуму не улыбался, не шутил как обычно. Он пусто смотрел вниз, изредка поднимая взгляд на других. Возможно, он просто был подавлен тем, что не смог спасти Томиоку что в принципе звучит логично. Или может, потому что он не спас Танджиро. Однако, почему-то Игуро был уверен что дело совсем в другом. И кстати, он единственный среди охотников и столпов, кто заметил эту перемену. И наверное, единственный кого это беспокоило. Шинобу нахмурилась, скрестила руки на груди и сделала едва заметный шаг назад. В ее глазах скользнула тень сомнения — беспокойная мысль, осевшая в сознании. Она медленно опустила взгляд, касаясь пальцами подбородка, как будто пытаясь извлечь ответ из самой себя. — Нет?… Странно… — пробормотала она задумчиво, — Почему я этого не заметила?... В ее голосе не было ни тревоги, ни страха — только озадаченность, за которой скрывалось куда больше, чем казалось на первый взгляд. Санеми, стоявший неподалеку, нетерпеливо шумно выдохнул, отмахнувшись, словно от назойливой мухи. Сделал шаг вперед, его голос прозвучал грубо, с привычным вызовом: — Может, он просто занят?! Черт возьми, это демон! Какая к черту разница, где он ошивается?! — раздраженно бросил он, фыркнув с таким видом, будто этот разговор был для него пустой тратой времени. Но раздражение его казалось слишком наигранным. Как маска, за которой скрывалась тревога, которую он не позволял себе показывать. Ни при ком. Игуро тихо выдохнул через нос, резко скорчив лицо. Его взгляд метнулся к Санеми — острый, как лезвие. Он нахмурился, как будто смотрел не на человека, а на досадную ошибку. — Может, потому что он могущественный демон, по силе сопоставимый с самим Кибуцудзи? — тихо, но с нажимом произнес Обанай, — И вообще... это важно. Он замолчал, а затем, почти неслышно, словно больше для себя, добавил: — Я... немного волнуюсь. Последние слова прозвучали глухо, будто бы застряли где-то между сердцем и горлом. Он не смотрел на остальных — глаза его были устремлены в пол, голос дрогнул, выдавая неуверенность, которой Игуро обычно не позволял себе поддаваться. Санеми резко обернулся к нему, губы исказила гримаса гнева. Он сжал пальцы, выгибая их в своей обычной, чуть нервной манере, словно пытался удержать кулаки от удара. — Потому что ты идиот, вот почему! — рявкнул он, и в его голосе полыхнуло не столько раздражение, сколько растерянность. —— Шумное, полное жизни поместье оставалось позади — его яркий гул и взволнованная энергия резко контрастировали с безмолвием того уединенного уголка, где сейчас брел Акума. Здесь царила тишина — глухая, вязкая, почти звенящая. Лишь шорох травы под ногами да еле слышный хруст сухих листьев сопровождали его шаги. Он не торопился — неспешно уходил прочь, руки глубоко засунуты в карманы, спина чуть сутулится, будто под грузом мыслей, а не тела. Он не убегал. Просто на время хотел исчезнуть — хотя бы на несколько минут, раствориться в темноте, подальше от бесконечных голосов, взглядов. Уйти туда, где ночной ветер свободно скользит между деревьями, где небо освещает лишь бледный свет луны, серебром касаясь края обрыва. Где можно, наконец, остаться один на один с тишиной… и с собой. Он привык к одиночеству еще с самых малых лет. А еще от того, что находился в том пространстве, куда его отправил Мудзан. Где-то в вышине пронеслась тень — карканье вспугнуло тишину, но не нарушило ее. Дрозд? Синица? Кукушка? — в этой темноте определить было невозможно. Птица скрылась за кронами, как и он сам пытался скрыться от мира. Акума глубоко вдохнул, не открывая глаз, и продолжил путь, позволяя ночи обнимать его со всех сторон. Иногда он позволял себе такие короткие отступления. Перемирия с самим собой. Передышки. Пусть всего на миг, но они были нужны. Он всегда считал, что должен выкладываться до предела, стремиться, рваться вперед — стать сильнейшим демоном этой эпохи, затмить остальных. Уничтожать, тренироваться, подниматься через кровь и бой. Но истина была горькой: путь демона к силе не лежит через труд и самоотдачу. Он лежит через гниение. Через кровь Мудзана, через поедание плотских жертв. Через то, чего он не делал… и делать не собирался. Он дошел наконец до знакомого места, куда редко ступала нога. Здесь, сокрытая ветвями, почти невидимая в темноте, зияла высокая скала. Она словно обрывалась в пустоту, исчезая в пропасти, в нигде, в черном небе, проваливающемся без дна. Если бы он посмотрел вниз — единственное, что ответило бы ему, это его собственная тень, раскинувшая объятия навстречу падению. Акума устало выдохнул — не восхищаясь, не оценивая — просто подошел к краю и сел, позволив ногам свободно свиснуть вниз. Под ним — бездонная тьма. Вдали — смутные силуэты деревьев, дрожащие огоньки городов. Все казалось далеким, незначительным. Он сидел высоко, один. Словно чужой наблюдатель, смотрящий сверху вниз на человечество — маленькое, суетное, бесконечно далекое. Он бы смог сравнить их с насекомыми ползающими по дороге. Акума закрыл глаза и вдохнул в легкие воздуха, позволив этой тишине и спокойствию окутать его полностью. Как вдруг, в голове всплывают старые воспоминания, о том как Танджиро прыгает за Мудзаном. Он хмурится. Его бесило это назойливое чувство неправоты и беспомощности, он не мог принять того факта что был лишь наблюдателем, а не главным героем. Бесит, и он фыркает. «Почему тогда… Мудзан признал его а не меня?» — подумал Акума и вопрос повис в воздухе. Парень хотел знать причину, по которой тогда это сказал Кибуцудзи. Он хотел расспросить его сейчас, насильно заставить ответить на эти вопросы. Но Акума знал, что это будет признанием того факта, что он слишком слаб. А этого он никогда не признает, ни при каких условиях. «Наверное, потому что именно тогда, я не сумел его спасти? А действительно, почему я тогда не прыгнул за ним, чтобы догнать его? Чтобы доказать что я лучше.» И снова тишина, хотя возможно, это и к лучшему. Акума устало вздыхает и сжимает ладонь вырывая траву с корнями. «Саэ… Почему я настолько… Некомпетентный?» — подумал он и сам того не понял погрузился в воспоминаниями. —— Это было утро — теплое, живое, будто само солнце решило в этот день улыбнуться миру шире обычного. С улицы доносился заливистый смех детей. Они бегали по полю, громко выкрикивая друг другу реплики, соревнуясь в шуме, кто кого перекричит. Мяч с глухим звуком отлетал от ног, а игроки — юные, неугомонные — неслись за ним, словно за мечтой, стараясь забить в белоснежные ворота. Акума наблюдал за этим зрелищем из-за высокой металлической решетки, выкрашенной в зеленый цвет. Она тянулась вдоль всего поля, созданная, чтобы удержать мяч внутри — и будто бы отделить мир игры от мира остального. Его глаза, освещенные утренним светом, сверкали, отражая солнце как две звезды, случайно упавшие с неба в его зрачки. Футбол? Он не знал, что это за игра. Но... было что-то завораживающее в этой стремительности, в этих криках, в командной энергии, что струилась по полю, как электричество. Он не понимал правил, но почувствовал — ему бы захотелось попробовать. За решеткой простиралось тщательно ухоженное поле, местами пересеченная белыми линиями, аккуратными, как на чертеже. На обоих концах стояли металлические ворота, возвышаясь, словно ворота в другой мир. — Невероятный дриблинг и-и-и... гол! — закричал диктор в микрофон, его голос, надтреснутый от волнения, разнесся эхом по всему стадиону. Толпа зрителей взорвалась аплодисментами. Люди поднимались со скамей, хлопали, кричали "Молодцы!", кто-то даже прыгал от радости. Мужчина в черном спортивном костюме, судья, поднял руку вверх и тут же опустил, одновременно свистнув в громкий свисток. Это был сигнал — игра завершена. На поле подростки сияли от счастья, будто победили в сражении, которое имело значение. Те, кто был на середине, смеялись, радовались, а тот, кто забил решающий гол, был моментально окружен товарищами. Его хлопали по плечу, теребили волосы — он стал героем. — Команда “А” забивает последний гол и становится победителем этого матча! — с радостью объявил диктор. Акума хмуро опустил взгляд и негромко выдохнул, едва слышно. — Акума, что ты тут делаешь? — неожиданно прозвучал голос за его спиной. Это был Саэ. Акума дернулся, словно его поймали за чем-то запретным. Он не ожидал, что старший брат подойдет именно сейчас. Неловкий смешок вырвался сам собой — неровный, сбивчивый. Мальчик повернулся, словно застигнутый врасплох, и уставился на брата растерянным взглядом. Саэ стоял спокойно, почти неподвижно. В его лице — холодная отрешенность, точеные черты, спокойствие веков. Но за этой ледяной маской Акума уловил что-то иное. Тонкую тень… нет, скорее отблеск — неяркий, но теплый, почти доброжелательный. — Я… э-э… смотрю за игрой, — пробормотал Акума, отводя взгляд в сторону, будто смущенный собственной хрупкостью. Наступила короткая, но густая тишина. Она повисла между ними, как невидимая стена, прежде чем Саэ сделал шаг вперед и подошел почти вплотную к решетке, разделявшей их с полем. — Это называется футбол, — негромко начал он, не глядя на младшего. — Спортивная игра, в которой соревнуются две команды. Суть игры в том, чтобы забить гол в ворота соперника, ударяя мяч ногами. Он говорил размеренно, словно читая вслух статью из энциклопедии, но без насмешки — просто спокойно. Акума тихо ахнул. Его рот слегка приоткрылся — то ли от удивления, то ли от того, как просто брат может объяснять сложное. — Футбол?.. — переспросил он вполголоса, сам не осознавая, что повторил слово, будто пробуя его вкус. Теперь Саэ повернул голову. Его глаза сузились, словно он изучал Акуму, читая его, как книгу. Он скрестил руки на груди и молчал. Акума в ответ нахмурился, отведя взгляд. Его кулачки непроизвольно сжались. Иногда Саэ будто растворялся — молчаливый, неприступный. Он не отвечал на вопросы, не делился мыслями. Так было всегда. И хоть в этом не было злости — только тишина — Акума ощущал себя маленьким, ненужным. Иногда ему казалось: брату все равно. А от этой мысли становилось не по себе. Страх быть неважным — был страшнее самой смерти. — А… Я могу поиграть с тобой в футбол?.. — спросил он вдруг, опуская взгляд и неловко почесав затылок. Саэ обернулся. На мгновение прикрыл глаза, будто обдумывая что-то глубоко внутри. А затем — неожиданно — протянул руку и положил ладонь ему на плечо. Акума ахнул. Его глаза расширились — не от испуга, скорее от неожиданной мягкости в этом касании. Он посмотрел на брата с легким замешательством. — Акума, — тихо произнес Саэ. — Я не против, можем сыграть. Он открыл глаза и, задержав взгляд, добавил чуть тише: — Но только если это не просто мимолетное желание. Мальчик нахмурился. Вопрос прозвучал странно, непонятно. Он чуть прищурился, как будто это помогло бы разобрать смысл между строк. «Мимолетное желание?.. О чем это он вообще?» — Понимаешь, — продолжил Саэ, не торопясь, будто выбирая слова, — я имею в виду… Главное, чтобы тебе самому это нравилось. — Но мне нравится! — быстро возразил Акума, не скрывая искренности. Саэ чуть нахмурился, будто ожидая этой вспышки. Упрямый, как всегда. Настолько знакомо, что даже не раздражало. — Я не об этом, — произнес он сдержанно. — Не о мимолетном интересе. Смотри… тебе не обязательно любить то, что нравится другим. Пробовать — это одно. Но… жить этим, ежедневно тренироваться, изучать каждое движение, ошибаться и начинать заново — совсем другое. Акума чуть приподнял брови. Он слушал. По-настоящему. Слова старшего проникали глубоко, оседая где-то внутри, в месте, которое обычно молчит. Саэ продолжал: — Мы — обычные люди. И не можем быть всем сразу, даже если очень-очень хочется. Что-то дается с рождением. А что-то — даже после лет усилий — не приходит вовсе. И в этом… нет ничего страшного. Это и есть жизнь. Он наконец повернулся к нему лицом. Его голос стал чуть мягче, но взгляд — твердым. — Если у тебя что-то не выходит, это не значит, что ты слабый. Или ленивый. Или стараешься недостаточно. Это просто значит… это не твое. И в этом нет ни стыда, ни поражения. Он положил ладони на плечи Акумы. Тот застыл, ощутив тепло — не физическое, а внутреннее, будто защита, которой не знал, что нуждается. — Но что бы ты ни выбрал… — Саэ заглянул ему прямо в глаза. — Я буду рядом. Чтобы убедиться, что с тобой все в порядке, что ты в безопасности. В глазах Акумы будто вспыхнули звезды. Они заискрились влагой — не от слез, нет. От счастья, от облегчения, от веры. Он заулыбался — медленно, но широко. Улыбка распустилась, как цветок на солнце. — …Нии-чан… — едва слышно выдохнул он. Саэ отпустил его, шагнул в сторону и на миг остановился. Потом, не оборачиваясь, бросил через плечо: — А теперь… пошли. Поиграем в футбол. Он закинул руки в карманы и неспешно зашагал прочь. Акума смотрел ему вслед, а потом засмеялся — звонко, искренне, с тем светом, который давно копился внутри. Он рванул вперед, догоняя брата, и, не колеблясь, схватил его за руку. —— «Нии-чан…» Он при щелкнул языком и зажмурил глаза, опустив голову вниз, а затем прижал ладонь к лицу. «Какого хрена я вообще это вспоминаю? Какого хрена говорю что некомпетентный? Может… Потому что Танджиро снова пропал из-за меня?» Вопрос повис в воздухе, а точнее в мыслях. Акума просто не умел признавать поражение и это факт. Но когда кто-то, по его вине умирает, или страдает… Это совершенно другое чувство. Чувство которое, ему пока не известно. «Танджиро… Нет, придурок. Пожалуйста, будь в порядке или я тебя убью.» — стиснув зубы подумал он. —— Темнота. Слишком темно чтобы хоть что-то разглядеть. Да что уж там… Ни звука, ни света. Он бы мог сравнить это как заживо закопать себя в гробу, глубоко вниз. Он чувствовал что-то странное на своем теле и рте, что-то… Живое. Как будто огромная жвачка приклеенная на его теле, которую только еще недавно кто-то жевал. Как вдруг раздался чей-то голос, но он был настолько неразборчивым, что ему показалось что он ослышался. Однако, в ту же секунду кто-то ударил его по щеке и это было настолько ощутимо, что он дернулся понемногу приходя в себя. В глазах все было размыто словно как смотреть через воду, в ушах раздражающий и больной звон, и он мог бы сравнить это ощущение с летающим и назойливым комаров, что раздражающе летает возле уха. Он снова дернулся, несколько раз по моргая пытаясь привести себя в сознание. И снова раздался голос который также как и в прошлый раз, он не сумел распознать. Парень прищурился и вдруг… Танджиро резко поднял голову посмотрев на оппонента который как назойливая муха раздражает его. — Наконец-то… — недовольно прошипел Мудзан выпрямившись и фирменно улыбнувшись. Взгляд мальчика тут же заострился, он прищурился глядя на Кибуцудзи сердито, практически с ненавистью. Однако, Танджиро быстро осмотрел себя, так как понял что не может встать. «Что это? Подожди-ка… Я помню это! Это та штука, что разорвала мне кожу когда я пытался выбраться.» Розоватая странная масса обвила его тело вокруг, как змея, и не позволяла ему даже двинуться. Он нахмурился, подняв взгляд и оглядев окружность. «Разрушенная крепость Мудзана… Он смог восстановить ее?» — Ну что? — неожиданно начал Кибуцудзи, насмешливо. Танджиро также холодно и заостренно повернулся к нему, — Тебе… Понравилось играть в главного героя? — усмехнувшись спросил он. Мудзан заулыбался обнажив зубы, пока Танджиро кажется, к чему-то готовился.