Игра

ЧАСТЬ 6

ИГРА

      Прошло несколько дней. Ангелине было очень стыдно за эту ночь. Она не могла поверить, что ей настолько сильно хотелось выплеснуть свои эмоции, что она не нашла ничего лучше, чем переспать с Владом. Со своим, сука, подчинённым. Они вдвоём понимали, что это связь была всего лишь на одну ночь. Всё взвесив и поговорив, они пришли к единому мнению, что это случайность, некий мимолётный порыв.        Решение забыть о случившемся оказалось хрупким договором, заключенным на зыбкой почве. Формальное «забудем» не стерло следы пережитых чувств. Теперь, когда Влад заходил к Ангелине Юрьевне на кофе-брейк, воздух между ними гудел от невысказанного. Это была дружба, однако в ней чувствовалась скрытая напряженность, легкая вибрация, оставшаяся от былой страсти. Они шутили, делились рабочими проблемами, и это было искренне, но за легким юмором скрывалось внимательное наблюдение друг за другом. Взгляды становились более продолжительными, а паузы в разговоре — более значительными, словно они ожидали чего-то невысказанного, чего-то, что должно было быть сказано, но оставалось за границей их условного забвения.       Кофе перестал быть просто напитком. Он стал ритуалом, символом их новой, необычной связи. За чашкой ароматного напитка они делились не только рабочими новостями, но и раскрывали частички своей души, не заходя, однако, в зону запретных тем. Это была тонкая игра в близость и расстояние, в память и забытье, игра, в которой ставками были их отношения и спокойствие на работе. И хотя они решили забыть ту ночь, она оставалась невидимой, но ощутимой нитью, связывающей их уже не только как руководителя и подчиненного, но и как людей, знающих друг о друге что-то такое, что нельзя вычеркнуть из памяти.       Максим Николаевич злился по нескольким причинам, и все они сплелись в один раздражающий комок. Во-первых, его, как декана, бесило то, что Ангелина Юрьевна так тесно общается с подчиненным. Он видел в этом непрофессионализм и пренебрежение к корпоративной этике. Как будто он сам не драл Петрову в лаборантской. Возможно, в его подсознании теплилась ревность, ведь он сам тайно питал чувства к Ангелине Юрьевне, а её близость с Владом лишала его надежды. Во-вторых, Левин мог интерпретировать их взаимоотношения как нечто более глубокое, чем просто дружбу. Слухи на работе распространяются быстро, и он мог бояться, что их "дружеские" встречи приведут к скандалу, который отразится на его репутации. Наконец, Левин мог просто быть человеком с завышенным чувством собственной важности, для которого любое отклонение от его представлений о правильном поведении вызывало раздражение и злость. Возможно, он просто не переносил того, что кто-то в его команде может строить отношения, кроме него самого.       Изменение в поведении Ангелины было заметно даже невооруженным глазом. Её прежняя сдержанность и боязнь попадаться на глазаиспарилась, заменившись спокойствием, и прежней уверенностью, которая резко контрастировала с её прежним неловким поведением. Левин видел это как вызов, как явное пренебрежение к его чувствам и позиции. Её прямой взгляд, лишенный былой неловкости, стал похож на укол, напоминая ему о его собственном проступке — секс с Петровой. Он понимал, что её поведение — это не просто отсутствие стыда, а нечто более глубокое, возможно, даже вызов. Она словно говорила: «Я знаю твои тайны, и это меня не волнует». Это не только лишало его чувства удовлетворения от своего прежнего доминирования, но и вызывало резкое чувство неуверенности. Он привык к тому, что Ангелина Юрьевна была предсказуемой, покорной, а теперь она стала неуловимой, непредсказуемой. Её изменение разрушало его контроль над ситуацией, и это вызывало у него настоящую ярость. Он более не мог манипулировать ею, как раньше. Её новое поведение становилось личным позором для Левина, напоминая ему о его собственной несовершенности и лицемерии. Он не мог понять, что произошло, и это его бесило ещё сильнее. Однако он даже представить не мог, что за этим общением стоит метод забыть его, переключиться на другого, не думать о нём.       В памяти Левина каждый день всплывал образ Ангелины Юрьевны из того кафе — яркая, самоуверенная брюнетка, смело бросающая в его лицо «быдло». Это было не просто грубость, а вызов, брошенный с такой легкостью и уверенностью, что он оказался полностью разоружен. Он привык к тому, что люди льстили ему, подстраивались под него, а здесь — прямой удар, без всяких обиняков. И именно это его и зацепило. В том первом впечатлении было что-то непостижимое, что-то, что выбивалось из ряда его обычных взаимоотношений с женщинами. Его привлекала не только её внешность, но и непокорность, способность стоять на своём и не поддаваться его давлению. И вот теперь, когда он уже полагал, что покорил её, что она подчиняется ему, она снова показывает свою независимость, лишая его того контроля, который он считал своим правом. Это чувство потери контроля, чувство не удовлетворения, а раздражения, и было причиной его злости. Он хотел покорить её не только физически, но и духовно, и её независимость становилась для него непреодолимым препятствием.       Его самолюбие и высокомерие были настолько велики, что он попросту не мог допустить мысли о том, что Ангелина Юрьевна могла бы использовать его для чего-то, кроме как для удовлетворения его собственных желаний. Идея о том, что она намеренно поддерживает с ним контакт, чтобы переключиться на кого-то другого и забыть о нем, казалась ему оскорбительной, немыслимой. Он был уверен в своей привлекательности и власти над женщинами, поэтому такая возможность даже не рассматривалась в его сознании. Для него это было бы равносильно признанию собственного бессилия и неполноценности, чего он допустить никак не мог.       Его восприятие ситуации искажалось эгоцентризмом. Он видел только свои чувства, свои желания и свои предположения о том, что Ангелина испытывает к нему. Он интерпретировал её поведение в рамках своей собственной системы координат, не принимая в расчет возможность других мотиваций. Он был пленником своего ограниченного видения, не в состоянии оценить ситуацию объективно и понять, что для Ангелины это было лишь способом избавиться от неприятных воспоминаний и пережить эмоциональный кризис. Он был слишком сосредоточен на себе, чтобы увидеть действительность такой, какая она есть.       Дверь распахнулась, открывая взору стоящую рядом со столом Изосимову. Женщина, не отрываясь от бумаг, обратилась к входящему:  — О, Влад, наконец-то. Дай кофе скорее, а то я скоро с ума сой… — поднимая глаза она увидела не того человека, к которому она обращалась. Перед ней стоял Левин, с привычным ему хладнокровным лицом.  — ...ду, — чётко произнесла Ангелина, продолжая спокойно сгребать бумаги в стопку. Левин оперся о косяк двери, с неизменным спокойствием наблюдая за её отрешенностью. Его молчание было более говорящим, чем любые слова. — Прошу прощения, — уверенно сказала она. — Я подумала… что это…       Левин медленно опустил руку на ручку двери, но не отворил её, задерживаясь в проёме. Его глаза были холодными и наблюдательными. — Что вы подумали, Ангелина Юрьевна? — спросил он спокойно, но в его голосе прозвучало что-то такое, что заставило Изосимову взглянуть прямо в его глаза. — Ничего, просто ошибка.       Левин не торопился. Он наслаждался. Это было не злоба, а скорее холодное удовлетворение от того, что он увидел её снова той, которая приглянулась ему в кафе: уверенная в себе, без капли колебаний.  — Влад часто заходит к вам за кофе? — спросил он наконец, его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная нотка. Это был не вопрос, а утверждение, и Ангелина это поняла. — Да, часто. А вас это так волнует? Я взрослая девушка, — ответила Ангелина, её голос был ровный, без и тени колебаний. Она прямо встретила его взгляд, не отводя глаз. В них не было ни стыда, ни страха, только спокойное самообладание. Левин слегка прищурился. Его спокойствие было лишь маской, скрывающей интерес, а возможно, и некоторое разочарование. Он ожидал другой реакции. — Меня волнует ваша способность так быстро меняться, Ангелина Юрьевна, — сказал он, его голос был ровным, но в нём слышна была стальная напряженность. — В кофейне вы были гордой и независимой, теперь — холодной и расчетливой. А что будет завтра? Ангелина не торопилась с ответом.       Она медленно повернулась к стопке бумаг, не спеша разглаживая верхний лист. Её движения были изящными, плавными, полными достоинства. — Я меняюсь в зависимости от ситуации, — сказала она наконец, её голос был спокойным, ровным. — Так же, как и вы, Максим Николаевич. Вы тоже умеете быть разным. В кафе — хамоватый и уверенный в себе мужчина, а в лаборантской – уязвимый и, видимо, «горячий» любовник, не боящийся показать себя настоящего…       Левин впервые потерял своё спокойствие. Он сделал шаг вперед, закрывая за собой дверь, и его голос стал более низким, более настойчивым. — Не сравнивайте меня с собой, Ангелина Юрьевна, — прошипел он. — Я всегда контролирую ситуацию. Ангелина медленно подняла глаза, встретившись с ним взглядом. Её глаза были спокойны, но в них мелькнул холодный блеск стали. Она не отступила. — Посмотрим, — прошептала она, её улыбка была едва заметна, но в ней чувствовалась уверенность в себе. — Посмотрим, кто на самом деле контролирует ситуацию. Потеряв контроль, Левин направился на Ангелину, вынуждая её отступить и упереться в стол. Он возвысился над ней, тень его фигуры падая на бледное лицо. В его глазах бушевала буря, а губы были сжаты в тонкую, жестокую линию. Он пододвинулся ближе, прямо к её лицу. — Вы используете меня, Ангелина Юрьевна, — прошептал он ей на ухо, его голос был едва слышен, но полный уверенности. — И я это знаю. А теперь скажите, зачем? — А вы разве не используете меня? — её голос был тих, но тверд, словно стальной стержень. — Мы обеспечиваем друг другу то, что нам нужно. Я — компанию, вы —… удовлетворение своего эго. Так что давайте не будем лицемерить. Левин отступил на шаг, его глаза, темные и проницательные, исследовали ее лицо. Он увидел спокойствие, холодное и расчетливое, отражение его собственного. Это его заинтриговало. — Удовлетворение своего эго? — протянул он, его голос был лишен прежней уверенности, в нем появилась оттенка сомнения. — Вы думаете, это все, что меня интересует? — Что еще? — спросила Ангелина, не отводя взгляда. Ее спокойствие было настолько необычным, настолько не совпадало с её прежней реакцией, что Левин почувствовал неприятное ощущение неуверенности. — Вы слишком умны, чтобы думать, что это все, — ответил он, словно сам себе пытался доказать свои слова. — Вы манипулируете мной, это ясно. Но ради чего? Какова цель вашей игры?       Ангелина легко улыбнулась, и эта улыбка была холодной, как лед. — Цель? — повторила она, её голос приобрел легкий насмешливый оттенок. — А разве вы сами не знаете? Разве я вам не показала это наглядно?       Она подошла ближе, её тело прикоснулось к его, и он почувствовал её холодные, целенаправленные пальцы на своей руке. — Вы хотите сыграть со мной в игру, Максим Николаевич? — прошептала она, её глаза блеснули. — Прекрасно. Но помните, я играю на ваших же правилах. И я не проиграю.       Левин резко отстранился, его рука нервно сжалась в кулак. Её слова, холодные и расчетливые, задели его самолюбие куда сильнее, чем любое прямое обвинение. Он привык быть хозяином ситуации, марионеткой, движущей другими, а здесь он почувствовал себя пешкой в чужой игре. И это было невыносимо. — Вы ошибаетесь, Ангелина Юрьевна, — прошипел он, его голос с трудом поддавался контролю. — Я всегда выигрываю. — Посмотрим, Максим Николаевич, посмотрим, — тихо произнесла она, её голос звучал как шелест осенних листьев. — Вы привыкли к победам, к тому, что все идёт по вашему плану. Но жизнь, как и я, полна неожиданностей. Вы ведь сами создали эту ситуацию, дали мне все карты в руки. Теперь наблюдайте, как я буду играть.       Она медленно провела пальцем по его руке, оставляя после себя едва ощутимый холодок. Левин дернулся, но не отстранился. Он был заинтригован, и вместе с тем, испытывал неприятное чувство беспомощности. Её уверенность была удивительно убедительна. — Вы играете грязными методами, Ангелина Юрьевна, — сдавленно проговорил он, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. Его голос дрожал, выдавая внутреннее напряжение. — А вы, Максим Николаевич, всегда считали цель священной, — спокойно ответила она, её глаза искрились холодным блеском. — Для достижения цели все средства хороши. Разве нет? Я лишь воспользуюсь вашим же методом. Не сумев совладать с эмоциями, Левин подошёл в плотную к Ангелине и схватив за талию, притянул ближе к себе, на мизерное расстояние и продолжил говорить, практически касаясь губ. — Я не только историк, но и психолог. Вы пытаетесь запутать меня, убедить меня в вашем безразличии. — Вы говорите полную бессмыслицу, — её голос был спокоен и резок. Она не готова была поддаваться на провокацию. — Ваш тестостерон не действует на меня, — добавила она, в её глазах мелькнуло что-то похожее на презрение. Её спокойствие, настолько контрастирующее с его яростью, казалось, еще больше вывело Левина из себя. Его рука на её талии сжалась сильнее, причиняя ей лёгкую, но ощутимую боль.  — Не смей говорить со мной в таком тоне, Ангелина. Ты думаешь, твоё высокомерие защитит тебя? — Высокомерие? — Ангелина усмехнулась, холодная и сдержанная. — Это вы позволяете себе излишнюю наглость, Левин. Я просто отвечаю на ваши абсурдные обвинения. Я ничего вам не должна.       Левин полностью обвил руками талию Ангелины, касаясь холодными руками открытой спины, заставляя Ангелину вздрогнуть. Его лицо было искажено гневным выражением.  — Не должна? Вы играете с огнём, АнгелинаЮрьевна. И я не терплю игр. Я хочу правду, и я её получу. Даже если придётся выдавить её из вас. — Тогда выдавливайте, — ответила Ангелина, в её голосе не было ни капли страха. Её взгляд был спокоен, холодный и непроницаемый. Она выпрямилась, встала в полный рост и встретила его взгляд. Это было не просто сопротивление, а вызов.       Приняв вызов, Левин впился губами в губы Ангелины. Сначала она отчаянно сопротивлялась, вырываясь из цепкого плена его рук, однако он был сильнее. Поддавшись чувствам, она ответила на поцелуй. Внутри она пыталась бороться, однако физически она не смогла ему противостоять. Её влюблённость в этого человека нахлынула с новой силой. Это был не поцелуй ненависти или покорности, а поцелуй, пропитанный бурлящей страстью, скрывавшейся под поверхностью их взаимного отторжения. В этом поцелуе смешались гнев и желание, власть и бессилие.       Языки переплетались, создавая определённую симфонию, которая была только для них двоих. Левин скользил руками по талии Изосимовой, вызывая у той мелкую дрожь по телу. Ангелина же в свою очередь обвила руками шею Максима, прижимая его ещё ближе. Они кусали друг друга, не могли насытиться, им хотелось большего. Левин переместился на шею, оставляя влажные следы. Шея – эрогенная зона Ангелины, поэтому она закатила глаза от удовольствия. Одна рука Максима Николаевича скользнула ниже талии, поддевая низ платья. Зрачки Ангелины Юрьевны расширились, она боялась этого, ведь внизу она была уже давно готова, но ей не хотелось этого показывать. Ей не хотелось признавать, что Левин контролирует ситуацию. И как бы ей не было тяжело, она резким движением оттолкнула его.