Глава 26

      Гермиона чувствовала, как по спине пробежал холодок. Взгляд Малфоя горел мрачной решимостью, и она знала: его план будет опасным, безрассудным и, скорее всего, гениальным. — Самостоятельно пойдет ко дну? — переспросила она, сузив глаза. — Что ты задумал?       Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, но в ней не было ни капли веселья — только ледяная расчетливость. — Катарина не просто так копает в наших прошлых делах. У нее есть мотив. И если мы дадим ей то, что она хочет… но так, чтобы это оказалось ловушкой… — Он замолчал, словно проверяя, успевает ли она за его мыслями. Гермиона нахмурилась. — Ты хочешь подбросить ей ложные улики? — Нет. — Он резко встряхнул головой. — Я хочу, чтобы она сама их нашла. И чтобы они привели ее прямиком туда, где она окажется в ловушке. — Это слишком рискованно, — прошептала Гермиона, но уже чувствовала, как ее разум лихорадочно анализирует возможные варианты. — А что у нас не рискованно? — Малфой провел рукой по лицу, стирая следы усталости. — У нас нет времени на сложные махинации с архивами. Но если Катарина сама наткнется на «компромат», который заставит ее пойти туда, где мы сможем ее перехватить… — …то это будет выглядеть как ее собственная ошибка, — закончила Гермиона, и в ее глазах вспыхнуло понимание. — Но что за «компромат»? И как мы заставим ее в него поверить? Малфой наклонился ближе, его дыхание почти обжигало ее кожу. — Мы знаем, что она ищет. Значит, дадим ей это. Но так, чтобы это оказалось ядом. — Ты предлагаешь создать ложное воспоминание. – Вдруг осенило её. — Именно. — Его пальцы сжали край стола. — Не подделывать альбомы, а сделать так, чтобы она увидела то, что мы хотим. И чтобы это привело ее прямиком в наши руки. — Это… безумие. — Но даже протестуя, она чувствовала, как в ее голове складывается план. — Если она поймет, что это подделка… — Она не поймет. — В его голосе звучала железная уверенность. — Потому что мы не будем ничего подделывать. Мы направим ее. Гермиона закрыла глаза, мысленно проигрывая возможные сценарии. — Окклюменция? — Частично. Но лучше — намеки, улики, которые приведут ее к нужному месту. К месту, где мы сможем стереть ей память или… — Он не договорил, но она поняла. — Или где она сама совершит ошибку, за которую ее устранят другие. Малфой кивнул. — Ты готова? Гермиона глубоко вдохнула. — Да. Но если это сработает… — Это сработает. — Его рука неожиданно накрыла ее, сжимая пальцы в жесте поддержки. — Потому что у нас нет другого выхода. Она посмотрела на их сплетенные пальцы, на миг забыв о страхе. — Тогда начинаем.       И в темноте спальни, под тяжестью надвигающейся угрозы, они начали плести паутину, в которой Катарина должна была запутаться навсегда.       Тишина в комнате сгущалась, наполненная невысказанными словами и трепетным напряжением между ними. Гермиона чувствовала, как тепло от его пальцев медленно проникает в ее кожу, словно тонкие нити магии, связывающие их еще крепче. Она не отдернула руку — не могла, даже если бы захотела.       Малфой слегка наклонился вперед, его длинные ресницы отбрасывали изящные тени на скулы. Взгляд, обычно такой холодный, теперь горел странным внутренним светом, будто сквозь трещины в ледяной маске пробивалось что-то живое, уязвимое. — Ты уверена? — его голос был тише шепота, почти беззвучным, но она услышала. Не слова — а то, что скрывалось за ними. «Ты доверяешь мне?»       Гермиона замерла. Ее сердце бешено колотилось, но не только от страха перед планом. Отчего-то большего. От того, как близко он сейчас, от того, как его дыхание смешивается с ее, от того, что она чувствует его даже без слов. — Да, — прошептала она в ответ, и это было больше, чем согласие на авантюру. Уголок его губ дрогнул — на мгновение, почти неуловимо. Он не отпустил ее руку.       План рождался в тишине, в переплетении их мыслей, в случайных касаниях, когда они склонялись над картой. Пальцы касались друг друга, когда передавали перо, взгляды встречались — и тут же отводились, но в воздухе оставалось что-то заряженное, словно перед грозой.       Они сидели рядом на полу, освещенные единственной мерцающей свечой, которую Гермиона зажгла, когда спустились сумерки. Ей казалось, что эта свеча символизирует их собственный хрупкий мирок, созданный запертыми в комнате, далекий от хаоса внешнего мира, от войны, от ожиданий. — Если мы подбросим ей намек через Снейпа… — начал Малфой, но Гермиона перебила: — Он не станет рисковать. — Не станет для тебя. Для меня — возможно, — в его голосе прозвучала горькая нотка, но он тут же смягчился, увидев, как она нахмурилась. - Я не горжусь этим. Но если скажу, что это касается моей семьи… Гермиона невольно коснулась его запястья — легкое, едва заметное движение. — Ты не один, — сказала она, и слова повисли в воздухе, наполненные чем-то большим, чем просто поддержка. Малфой замер. Его глаза, серые и глубокие, как озеро в предрассветном тумане, изучали ее лицо, словно ища подтверждения чему-то. — Я знаю, — наконец ответил он, и в его голосе не было ни сарказма, ни защитной колкости. Только тихая, почти неуловимая нежность. Они закончили планировать уже под утро. Комната была залита первыми лучами солнца, но ни один из них не сделал шаг назад, не разорвал это хрупкое пространство между ними. Гермиона подняла глаза и встретила его взгляд. — Мы сделаем это, — сказала она, больше для себя, чем для него. Малфой медленно кивнул. Потом, словно против своей воли, протянул руку и осторожно убрал прядь ее волос за ухо. — Конечно, — прошептал он. — Вместе.       Гермиона почувствовала, как её дыхание перехватило, когда пальцы Драко коснулись её кожи. Нежный, почти невесомый, этот жест заставил каждую клеточку её тела откликнуться. Простое прикосновение, но в предрассветной тишине спальни оно казалось таким интимным, настолько личным, что Гермиона инстинктивно подалась вперед, словно стремясь впитать это тепло. Она заметила, как его рука слегка дрожит — сильный, всегда контролирующий себя Малфой нервничал. Этот маленький, незначительный, казалось бы, признак внутренней борьбы только усилил странную, почти болезненную нежность, что поднялась в её груди. — Вместе, – повторила она, и слово прозвучало не просто как подтверждение, а как клятва, как признание некоего незримого договора между ними, который был гораздо глубже, чем вся стратегия или планы на выживание.       Она смотрела в его серые глаза, которые в слабом свете раннего утра казались почти прозрачными, и ей казалось, что она видит в них нечто, что он никогда никому не позволял видеть – уязвимость, усталость, и, возможно, даже отголоски чего-то, что могло быть доверием.       Внезапно, как будто опалённый, Драко резко отстранился. Воздух между ними, только что насыщенный невысказанным электричеством, мгновенно остыл. Его лицо вновь стало закрытым, словно невидимая маска опустилась на него. Он провёл рукой по волосам, жест, который выдавал его попытку собрать себя, вернуть привычную холодность и отстранённость, но тень эмоций всё ещё читалась в его глазах, как отголосок далёкой бури. Гермиона могла поклясться, что видела, как в уголке его рта на мгновение дрогнул мускул, как челюсть слегка напряглась – каждый из этих почти незаметных признаков говорил ей о том, что он боролся с чем-то внутри себя. — Нам нужно действовать быстро. Я свяжусь со Снейпом до рассвета, – его голос снова приобрёл деловой, холодный тон, но в нём уже не было привычной язвительности, той отталкивающей колкости, которую она знала и ненавидела годы.       Гермиона кивнула, не в силах оторвать от него взгляд. Она чувствовала странную пустоту там, где секунду назад было его прикосновение – не только на коже, но и где-то глубоко внутри. Это ощущение было неожиданным и неприятным, словно от неё оторвали часть, к которой она только что начала привыкать. Она наблюдала, как он собирает со стола карты и заметки, как его пальцы, ещё мгновение назад такие нежные на её коже, теперь уверенно складывают пергамент. Казалось, между ними возникло новое напряжение – не враждебное и не отталкивающее, как все эти годы, а тревожно-нежное, обещающее нечто, что оба не могли или не хотели пока назвать.       Каждое его движение казалось ей значимым. То, как он наклонил голову, сосредоточившись на картах, линия его бровей, легкое напряжение в его плечах – всё это теперь виделось ей в новом свете. Она ловила себя на мысли, что ей хочется подойти ближе, коснуться его снова, даже если это прикосновение породит очередную его отстраненность. Мысль о том, что она желает прикосновения Драко Малфоя, была настолько ошеломляющей, настолько неправильной, что Гермиона чуть не поперхнулась собственным вздохом. Это было безумие. Полное и окончательное безумие.       Когда он повернулся к двери, её рука сама потянулась к нему, инстинктивно, помимо её воли, словно пытаясь остановить его, удержать ещё на мгновение в этой утренней, зыбкой близости. Но она замерла в воздухе, не дотянувшись и на волосок. Что бы она сказала? Что бы она сделала? Она не знала. Слова застряли в горле, а сердце забилось тревожно и быстро. — Драко, – неожиданно для себя она назвала его по имени, и голос её дрогнул, едва преодолев расстояние между ними. Она не планировала это, не думала об этом, но слово само вырвалось из глубины её души, наполненное смесью отчаяния и чего-то большего.       Он остановился. Не поворачиваясь к ней, он замер в дверном проеме, его фигура стала неподвижной, почти призрачной в свете утренних лучей, едва проникавших сквозь окно. Она видела лишь его спину, широкие плечи, напряженные, словно он ожидал удара. Секунды тянулись, казались вечностью. Сердце Гермионы сжалось, ожидая любого ответа, любого движения, любого признака того, что этот момент не был просто игрой, что он значил для него что-то так же, как и для неё. — Будь... будь осторожен, – прошептала Гермиона. Слова были еле слышны, почти растворились в воздухе, но она знала, что он услышал. Это было не просто предупреждение, это было нечто гораздо глубже – искренняя мольба, выражающая всю глубину её неожиданно возникшей заботы о нём.       Малфой медленно обернулся. Его глаза, серые, как зимнее небо, теперь смотрели прямо на неё. В его взгляде было что-то новое – что-то тёплое и уязвимое, что раньше она никогда не видела, никогда не могла себе представить. Это было настолько неожиданно, настолько интимно, что заставило её сердце бешено колотиться, словно пытаясь вырваться из груди. — Ты же знаешь меня, Грейнджер, – он сделал паузу, и уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке, столь мимолётной, что она могла бы поклясться, что ей это привиделось. Но она видела. Видела эту тонкую, едва заметную, но такую искреннюю улыбку. — Осторожность – не моя сильная сторона. — Его голос был низким, почти мурлыкающим, и в нём сквозила самоуверенность, присущая ему, но теперь лишенная жестокости.       Они замерли, глядя друг на друга через всю комнату. Расстояние между ними казалось огромным, но в то же время исчезающе малым. В этом молчаливом диалоге, наполненном взорами, невысказанными вопросами и невыносимой напряжённостью, было больше, чем во всех словах, которые они могли бы сказать за всю свою жизнь. Воздух между ними словно зарядился электричеством, каждый вдох казался значительным, наполненным немым диалогом их душ. Гермиона чувствовала каждую вибрацию, каждый его взгляд, будто он касался её. Эта тишина была громче любого разговора.       Внезапно где-то в замке раздался шум, далекий, но достаточный, чтобы разрушить хрупкую ткань момента. Мгновение – и маска безразличия вновь скользнула на лицо Малфоя, закрывая всё, что она только что видела. Его глаза вернули свою привычную непроницаемость, а черты лица стали жестче. Он снова стал Драко Малфоем, скрывающимся под маской равнодушия. — До завтра, – бросил он коротко, словно оторвав себя от этой идиллической, опасной близости, которая едва не поглотила их обоих. Он исчез за дверью, оставив Гермиону одну в спальне, наполненной его фантомным присутствием, с бешено бьющимся сердцем и тысячью невысказанных слов, которые жгли ей язык.       Она медленно опустилась на кровать, словно силы покинули её. Комната, только что казавшаяся такой интимной, теперь внезапно показалась пустой и холодной. Её пальцы непроизвольно потянулись к тому месту на голове, где он прикоснулся к её волосам, где фантомное тепло его прикосновения всё ещё осталось. Она провела по волосам, пытаясь удержать это ощущение, эту искру, которая зажглась между ними. Это было безумно, немыслимо, но так реально.       Впервые за долгое время Гермиона Грейнджер не думала о планах, не строила стратегии, не анализировала опасности или магию. Её обычно бурный, логичный ум был на удивление тих. Она думала только о серых глазах, которые смотрели на неё так, словно видели не "грязнокровку", а просто её – такую, какая она есть, со всеми её страхами, уязвимостями и силой. И этот взгляд, этот момент уязвимости, который они разделили, был страшнее и прекраснее всего, с чем ей приходилось сталкиваться за всю свою жизнь. Это было нечто новое, нечто, что невозможно было разложить по полочкам или объяснить логически. И что ещё более пугающе, Гермиона знала, что этот момент изменил всё. Она закрыла глаза, пытаясь удержать в памяти каждую деталь, каждое ощущение, ибо знала, что они будут преследовать её ещё долгое время. Серый взгляд, едва заметная улыбка, дрожащая рука, молчаливая клятва, и ощущение его прикосновения, которое горело на её коже, словно отпечаток огня.

***

      Гермиона нервно поглаживала бархатную обивку кресла. Третий час она не находила себе места в огромной, чужой гостиной Малфой-мэнора. Драко ушел вчера вечером. В его голосе не было и тени прежней надменности, лишь удивительная серьезность, граничащая со страхом. Страхом, который Гермиона считывала в каждом его движении, каждом взгляде. Она не знала, куда он отправился, но ей не давала покоя мысль, что Драко часто исчезал, а возвращался бледный, изможденный, с темными кругами под глазами. И каждый раз Гермиона чувствовала, как ее собственное сердце сжимается от боли, но теперь не за себя, не за свою судьбу, а за него. За этого сложного, измученного мальчишку, который, казалось, был загнан в угол миром, в котором они оказались. Она представляла самые жуткие сценарии, и каждый из них заставлял ее внутренне содрогаться. Ей чудились шаги, голоса, отголоски боли. Мэнор, огромный и безмолвный, казался живым существом, которое наблюдает за ней, впитывая ее тревогу. — Наоми…       Ее имя прозвучало низким, бархатным голосом, вырвав ее из плена тревожных мыслей. Она вздрогнула и обернулась. В проеме арки стоял Владислав. Его бледное лицо, казалось, стало еще бледнее, а темне глаза, обычно такие глубокие и проницательные, теперь выглядели усталыми и печальными. Он медленно вошел в гостиную, его шаги были почти бесшумны. Гермиона чувствовала, что напряжение, которое окутало ее, немного спадает при виде его. Он казался островком стабильности в этом безумном мире. — Владислав, — голос ее прозвучал тихо.       Он подошел ближе и присел на диван напротив. Между ними повисла тишина, наполненная общими, невысказанными переживаниями. Владислав первым ее нарушил. — Мне… мне нужно кое-что сказать тебе,.— Он чуть запнулся, его взгляд был прикован к ее рукам, нервно сжимающим подлокотник кресла. — Я… я очень сожалею о том, что произошло. В тот день… я был не в себе. Гнев затуманил мой разум, и я... Я клянусь, я не хотел причинить тебе вред. Я… я был ужасен. Прости меня, Наоми.       Гермиона смотрела на него, удивляясь искренности в его глазах. Она видела эту боль, это раскаяние. Ее собственное сердце сжалось от сочувствия. — Все в порядке, Владислав. Я понимаю, — тихо произнесла она. — Я не держу зла. Я знаю, что ты не хотел. Это было… трудное время для всех нас.       Владислав поднял на нее глаза, и в них мелькнула благодарность. Затем его взгляд потускнел, и он отвел его в сторону. Гермиона почувствовала, что он готов поделиться с ней чем-то еще. Возможно, тем, что так мучает его. — Драко… он рассказал мне, — начала она осторожно, наблюдая за его реакцией. — Про твою сестру. Про Анну. И… про то, как ты стал… ну, ты знаешь. Вампиром.       Владислав вздрогнул. Его и без того бледное лицо стало совсем серым. В его глазах появилась глубокая, пронзительная печаль. Эта боль, казалось, исходила из самой его сущности, окутывая его тяжелой дымкой. — Да, — прошептал он, его голос был едва слышен. —И это… это часть моей проклятой жизни. Знаешь, Наоми, очень трудно жить в теле чудовища. Каждый день, каждый час это напоминание о том, кто я. О том, что я сделал. Обо всех, кого я потерял.       Он замолчал, погрузившись в свои мучительные воспоминания. Гермиона видела, как он с трудом дышит, как каждое слово дается ему с усилием. Она почувствовала волну сочувствия к нему. Она привыкла видеть Владислава веселым, сильным. Но сейчас он был перед ней обнаженным, уязвимым. Он был таким же, как и все, кто был сломлен этой войной.       И тут, глядя на его изможденный вид, на ввалившиеся щеки,Гермиона осознала. Он не просто бледен. Он истощен. — Ты не пьешь кровь, не так ли? — осенило ее, и ее сердце подскочило от тревоги. — Поэтому ты такой бледный в последние дни. Ты совсем не ешь?       Владислав медленно поднял на нее глаза. В них читалась неизбывная тоска и стыд. — Я… я не могу. Мне противно. Я не могу заставить себя. — Он покачал головой. — Уже много месяцев.       Ужас охватил Гермиону. Много месяцев? Это было немыслимо! Он был на грани. На грани смерти, несмотря на свою… иную природу. Без крови он был просто человеком, истощенным до предела. Магия поддерживала его, но не могла заменить жизненно необходимое. — Но это опасно! — воскликнула она, вскакивая с кресла. — Владислав, тебе нужно поесть! Немедленно! Ты ведь погибнешь!       Она подошла к нему, пытаясь рассмотреть его лицо, найти в нем хоть какой-то признак сопротивления, но он был слишком изможден, чтобы спорить. На ее лице читалась такая искренняя забота, которую он, возможно, не испытывал уже много лет. — Пойдем, — решительно произнесла Гермиона, беря его за руку. Его кожа была холодной, почти ледяной. — Пойдем на кухню.       Он позволил ей вести себя, как ребенка. Его шаги были неуверенными, спотыкающимися. Они медленно пошли по коридорам, залитым лунным светом, к кухне. Гермиона чувствовала, как ее собственное сердце колотится в груди от тревоги, но она знала, что должна быть сильной ради него.       В холодной, просторной кухне запасы хранились в темном чулане, за магическими печатями. Гермиона разглядела несколько стеклянных сосудов с темно-красной жидкостью. Она протянула один из них Владиславу. Он взял его дрожащими руками, долго смотрел на содержимое, его лицо исказилось от внутреннего отвращения. Но потом, с глубоким вздохом, он поднес сосуд к губам и начал пить.       Первые глотки были мучительными. Он поперхнулся, его тело содрогалось. Но затем, по мере того как жидкость наполняла его, что-то изменилось. Его глаза закрылись, и по его щекам потекли слезы. Он пил и плакал, и эти слезы были не от боли, а от облегчения, от смеси стыда и невероятной, долгожданной потребности. Слезы о сотнях дней одиночества, о потерях, о ненависти к себе, о проклятии, которое легло на него. И Гермиона понимала. Она не отходила от него ни на шаг. Она просто стояла рядом, поглаживая его по плечу, крепко сжимая его свободную руку. Она ничего не говорила, потому что слов не было нужно. Ей хотелось лишь поддержать его, дать ему понять, что он не один, что он не чудовище, каким он себя считал. В этот момент он был просто измученным существом, нуждающимся в поддержке и понимании. И Гермиона, которая всегда была на стороне тех, кто страдает, давала ему это. Она была его молчаливым утешением в его темный час.       Далеко за полночь вернулся Малфой, он невидимой тенью проскользнул в гостиную, где Гермиона сидела на диване и нежно гладила волосы Владислава, уснувшего у нее на коленях. Она смотрела не его трепещущие веки, и ей хотелось забрать всю его боль, хотелось, чтобы он понял, что он не чудовище, чтобы он увидел в себе того, кого видела она – прекрасного молодого человека, веселого и надежного, чуткого и ранимого, вампира, который был самым человечным из всей их компании, из всех, кого она встречала за годы войны.       Малфой стоял в дверном проеме, наблюдая за этой картиной и когда Гермиона его, наконец, заметила, ее лицо озарила улыбка. Он вернулся. Она ждала. Он поманил её пальцем, и она тихо встала, чтобы не разбудить Владислава. Они вышли на веранду. Холодный ноябрьский воздух обжег легкие, когда Гермиона вышла на веранду. Луна, бледная и холодная, освещала профиль Малфоя – резкие черты, напряженный подбородок, тени под глазами. Он курил, и дым клубился вокруг него, словно живая вуаль. - Где ты был? – спросила она, вглядываясь в серебристые глаза. - Катарина больше нас не потревожит. – уверенно сказал он. - Ты убил ее? – медленно спросила она. - нет, но у меня получилось договориться со Снейпом. Я послал ему весточку, он согласился. Мы осуществим наш план и она больше нас не тронет, Грейнджер.       Нас. Снова это нас. Что разливалось патокой в груди. Малфой стоял слишком близко. Его присутствие, этот запах сигарет и чего-то неуловимо опасного, обволакивали ее. Она почти чувствовала его тепло, несмотря на прохладный ноябрьский воздух, который щипал кожу. – Спасибо, – прошептала она, и ее голос дрогнул, едва слышно растворяясь в тишине. В ее словах заключалась не просто благодарность за избавление от Катарины, но и за его возвращение, за его готовность защитить. За то, что он видел ее, Гермиону, частью своего 'нас'. – Не за что меня благодарить, Грейнджер, – Малфой выдохнул облако густого дыма, которое тут же подхватил ветер и унес прочь. Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен куда-то в темноту, за деревья, туда, где начинались бесконечные поля. Но Гермиона чувствовала, как его слова, произнесенные хриплым, низким голосом, проникают под кожу, оседая где-то в груди, там, где только что разливалось это сладостное 'нас'.       Молчание повисло между ними, плотное и звенящее. Было что-то еще, что-то невысказанное, висевшее в воздухе так же осязаемо, как и папиросный дым. Гермиона знала, что Малфой не из тех, кто говорит лишнее. Его слова всегда имели вес, его поступки — последствия. И то, как он просто, без фанфар, без пафоса, решал проблему Катарины, лишь подтверждало это. – Ты сильно рисковал, – тихо произнесла она, осознавая всю глубину его поступка. – Я всегда рискую, Грейнджер, – Малфой наконец посмотрел на нее. Его серебристые глаза, в которых отражались мириады звезд, были глубоки и бездонны. – Это моя жизнь. И… – он сделал едва заметную паузу, – иногда риск оправдан.       Он снова выдохнул дым, и на этот раз он окутал Гермиону легким облаком. Она вдохнула его, и этот горьковатый запах стал для нее почти родным. В его словах, в его взгляде, было что-то новое, что-то, что заставляло ее сердце биться сильнее.       Дымка витала вокруг них, придавая сцене сюрреалистическую, почти кинематографичный флер. Малфой выглядел до неприличия спокойно, отстраненно, словно весь мир для него заключался в тонкой сигарете между пальцами.       Гермиона почувствовала, как в груди сжимается что-то горячее и тяжелое. Воздух между ними был густ от невысказанного, от того, что витало где-то на грани слов и молчания. — Ты играешь с огнём, Малфой, — прошептала она, и её голос дрогнул, будто задев невидимую струну.       Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки — не насмешливой, не холодной, а какой-то… иной. — Огонь — единственное, что ещё может согреть в этом мире, — ответил он, и в его голосе прозвучала странная нота, будто он говорил не только о Катарине, не только о заговоре, а о чём-то гораздо большем. О чём-то, что касалось их обоих.       Он раздавил окурок под каблуком, и последняя струйка дыма растворилась в ночном воздухе. — И что теперь? — спросила Гермиона, не в силах отвести взгляд от его профиля, вырезанного лунным светом. — Теперь? — Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло что-то неуловимое. — Теперь мы смотрим, как рушится мир, который она так тщательно выстраивала.       Где-то вдали прокричала сова, и ветер донёс до них шелест листьев, будто сама тьма затаила дыхание в ожидании развязки. А Гермиона вдруг поняла, что больше не боится. Не боится ни Катарины, ни Тёмного Лорда, ни даже этой странной, необъяснимой связи, что протянулась между ней и Малфоем, как тончайшая нить паутины, невидимая, но неразрывная.       Потому что в этой игре они перестали быть пешками.       Они стали игроками. — Игроками… — повторил Драко, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка удивления, будто он только сейчас осознал это сам. — Хотя, если быть точным, Грейнджер, ты всегда была игроком. Просто теперь у тебя появился достойный партнёр.       Он наклонился чуть ближе, и лунный свет скользнул по его бледным ресницам, отбрасывая причудливые тени на скулы. Гермиона замерла, чувствуя, как учащается её пульс. — И что же нам делать с этим партнёрством? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Драко задержал взгляд на её губах — всего на мгновение, но она это заметила. — То, что делают все хорошие партнёры, — медленно проговорил он. — Доверяют друг другу. Даже когда это кажется безумием.       Мир сузился до серебристого свечения в глазах Малфоя, до тихого шёпота его дыхания, до невысказанного вопроса, витающего между ними. — Ты же знаешь, что я не умею доверять просто так, — прошептала она. — А я не умею просить, — он едва заметно улыбнулся. — Так что, видимо, нам обоим придётся научиться чему-то новому.       Ветер снова зашелестел листьями, будто торопя их. Но времени, казалось, больше не существовало. — С каких пор ты куришь? - Она выгнула бровь дугой, желая разрядить обстановку, отвлечься от того факта, что меч, нависший над ними еще сегодня утром, растворялся в небытие. — С этих самых, — на его губах играла усмешка, легкая, почти незаметная, но Гермиона ее уловила. Она видела, как он наслаждается ее негодованием, и это только усиливало ее собственное раздражение. — Малфой! — воскликнула она, ее голос прозвучал резче, чем ей хотелось бы. Это было больше не заявление, а обвинение, и ее глаза сузились, изучая его, пытаясь разгадать его мысли за этой маской безразличия. — Напомни, почему я должен перед тобой отчитываться? — он выразительно на нее посмотрел, пальцем стряхивая пепел, который медленно осыпался, как крошечные серые снежинки. Жест был нарочито небрежен, предназначенный, без сомнения, для того, чтобы вывести ее из себя. — Тебе следует бросить, — она и сама поморщилась от того, насколько занудно прозвучала эта фраза. Она чувствовала себя матерью, или, еще хуже, учителем, отчитывающим нерадивого ученика. Это было не то, чего она хотела, но слова сами собой вырвались наружу, движимые неким внутренним контролером, который всегда напоминал о правилах и последствиях.       Драко посмотрел на нее с оттенком вызова, его глаза сверкнули в табачном дыму. — Ты действительно так думаешь?— Малфой демонстративно затянулся, выпуская грустное облако дыма ей в лицо. Дым окутывал ее, словно пытаясь скрыть ее, затуманить ее мысли, но она по-прежнему держалась прямо, не отступая ни на дюйм. — Да, — кивнула она, ей пришлось замазать руками перед лицом, чтобы развеять дым. Волна табачного запаха ударила в ноздри, заставляя ее поморщиться. — Ты убиваешь себя, ты в курсе?- Ее голос смягчился, в нем проскользнула нотка искренней тревоги, которую Малфой, казалось, пропустил мимо ушей. — Ты невыносимая зануда, Грейнджер, ты в курсе? — он закатил глаза к потолку, выражая скуку, которая, была больше наигранной, чем искренней. — А ты упертый баран, Малфой, — она ответила ему с такой же легкостью, как он бросал свои колкости. Их старая динамика, казалось, никогда полностью не исчезала, всегда готовая вспыхнуть при малейшей провокации. — Ты когда-нибудь вообще веселилась? — Малфой посмотрел на нее с сомнением, склоняя голову на бок. В его глазах читалась какая-то странная смесь любопытства и легкого пренебрежения. — Уверен, ты даже никогда не была на знаменитых пятничных вечеринках Хогвартса, потому что они отвлекали тебя от нумерологии. - Усмешка вновь тронула его губы, и Гермиона почувствовала, как в ней закипает негодование.       Гермиона смотрела на него, сведя брови на переносице. Он просто насмехался над ней! Это было так похоже на него, задевать ее за живое, указывать на ее единственную, по его мнению, слабость — ее бесконечную любовь к знаниям. И хотя часть ее хотела возразить, отстоять свои идеалы, другая часть начала сомневаться, неужели он прав? — Черт, ты действительно никогда не напивалась?— в его глазах плескалось удивление вперемешку с грустью, что было так несвойственно для Малфоя, что Гермиона чуть не поперхнулась воздухом. — Напивалась, — неожиданно вспомнила она. Память была туманной, размытой, но она определенно была там. — На восемнадцатилетние Джинни. Мы выпили полбутылки вина!- Она произнесла это с ноткой гордости, словно это было великое достижение. — Полбутылки? — Малфой прыснул, и звук его смеха был таким неожиданным, таким искренним, что она чуть не забыла о его словах. Его плечи тряслись, а светлые глаза искрились весельем. — Поразительно.- Его голос звучал так, будто он был искренне поражен, и это было смешно, и в то же время слегка обидно.       Гермиона смотрела на его улыбку и внезапно осознала, поняла то, о чем он говорил. Не о вине, не о вечеринках, а о чем-то гораздо большем, о чем-то, что она давно похоронила глубоко внутри себя. Против воли на ее глазах навернулись слезы, горячие и жгучие, и потекли по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. — Ты плачешь? — в его голосе прозвучали нотки паники, и он резко выпрямился, его усмешка мгновенно исчезла, сменившись выражением тревоги. — Перестань, Грейнджер.- Его тон был почти умоляющим, и это было настолько странно, настолько нехарактерно для Драко Малфоя, что Гермиона едва сдержала новый приступ слез. — Нет, Малфой, ты прав,— проронила она, едва слышно, словно обращаясь к призраку собственных надежд. Она подняла на него взгляд, ее глаза были влажными от слез, но в них появилось и что-то новое — решимость, хрупкая, но острая, как осколок стекла. — Кажется, я действительно просидела всю молодость в учебниках. Мечтала сдать лучше всех СОВ, пройти стажировку в Министерстве, а затем стать Министром Магии. И в погоне за этим всем я потеряла драгоценное время. Я даже не целовалась ни с кем по пьяни, меня не ловили учителя. Я откладывала это все на потом. Думала, что успеется, — она хмыкнула, горький, насмешливый звук, который эхом разнесся в тишине разрушенного зала. — Но я ничего не успела. Началась война, и все мои труды и старания совершенно потеряли смысл. Какая разница, какие у меня отметки СОВ, если вокруг погибают мои друзья? - Ее голос надломился на последних словах, и она отвернулась, не желая, чтобы он видел ее в таком состоянии, не желая, чтобы кто-либо видел ее такую уязвимую, такую сломленную.       Малфой стоял в нескольких шагах от нее, его фигура была неясной в сумеречном свете, лишь контуры его лица были отчетливыми. Он слушал молча, его обычно надменное выражение лица было совершенно лишено какой-либо иронии или превосходства. Что-то в ней изменилось, что-то в его поведении сигнализировало о том, что он больше не тот Малфой, которого она знала. Или, по крайней мере, не полностью им был. — Грейнджер, твои труды не бесполезны, — голос Малфоя дрогнул, и он шагнул к ней, его лицо было серьезным и сосредоточенным. — Ты самая удивительная ведьма, какую я когда-либо знал. - Он медленно приблизился. Совсем рядом. Слишком близко. Сердце Гермионы неожиданно забилось быстрее. — На втором курсе я прожужжал о тебе все уши родителям настолько, что Люциус пригрозил наслать на меня Империус на время всех каникул, чтобы я больше не болтал. И все потому что я завидовал тебе, потому что ты была лучше меня. Во всем. Тогда и сейчас. - Слова, сказанные с такой правдивостью, были настолько неожиданными, настолько ошеломляющими, что Гермиона забыла, как дышать. Зависть? От Малфоя? От того, кто всегда презирал ее, считал грязнокровкой? Эта искренность была подобна удару под дых, выбившему весь воздух из ее легких, и одновременно бальзаму для израненной души. В одном мгновении рухнули годы предубеждений, выстроенных между ними.       Гермиона подняла взгляд на него, это было настолько искренне, что у нее дрогнуло сердце. Серебристые глаза внимательно смотрели в ее карие. Он протянул руку, осторожно вытирая щеку от слез большим пальцем. Его прикосновение было легким, почти невесомым, и от него по ее коже пробежали мурашки. Не от холода, а от неожиданно вспыхнувшего жара, пронзившего каждую клеточку ее тела. Она чувствовала его тепло, его дыхание, видела в его глазах отражение своих собственных, заплаканных глаз. — Если хочешь напиться, устроить вечеринку, только скажи, — он улыбнулся, и на его правой щеке появилась едва заметная ямочка, в которую Гермиона засмотрелась. Это была такая несовершенная, но очаровательная черта на его обычно идеальном лице, казавшаяся свидетельством его человечности, его уязвимости. Он больше не выглядел как холодная статуя, он был живым, дышащим, рядом с ней. — И если захочешь поцеловать кого-то по пьяни, то я всегда здесь…- Его голос был тихим, почти шепотом, но каждое слово прозвучало в воздухе, словно самостоятельная сущность, наполненная невысказанными обещаниями. Весь мир сузился до этого момента, до его улыбки, до его глаз, до его присутствия.       И Гермиона поцеловала его. Не по пьяни, совершенно трезвая, ее разум был кристально чист. Она поцеловала его просто потому что хотела. Потому что её тянуло к нему, к этому изменившемуся, более настоящему Малфою, который вдруг открылся ей в своей искренности и уязвимости. Она почувствовала мягкость его губ, легкий привкус вишневых сигарет и чего-то еще, необъяснимого, но такого манящего. Руки Малфоя, теперь обнявшие ее лицо, были слишком нежными, его большие пальцы поглаживали ее щеки, словно пытаясь успокоить, растворить всю боль, что накопилась в ней. Ее пальцы, запутавшиеся в его волосах, были слишком решительными, сжавшимися в мягкой платине, словно она боялась, что он исчезнет, испарится, оказавшись лишь миражом. И потому что его слова, только что сорвавшиеся с его губ, были слишком искренними, чтобы их игнорировать.       В этот момент, среди воспоминаний, среди боли прошлого и неопределенности будущего, их миры сошлись в одном нежном, но решительном прикосновении. Поцелуй был недолгим, но страстным, полным скрытых эмоций, невысказанных слов и забытых обещаний. Он был ответом на годы неприязни, на годы непонимания, на годы, проведенные по разные стороны баррикад. В нем не было ничего от ненависти, никакой враждебности, только чистое, неразбавленное желание быть ближе, понять друг друга. Гермиона чувствовала, как весь мир вокруг них исчезает, остается только они вдвоем, в объятиях друг друга, в гуще войны, но при этом изолированные от нее, в своей собственной тишине, где царила лишь нежность.       Его губы были мягкими и теплыми, его дыхание спуталось с ее. Она перестала плакать, слезы высохли на ее щеках, замененные огнем, разгорающимся внутри. Она чувствовала, как его рука скользит по ее скуле, затем по шее и нежно опускается, обнимая ее за талию, притягивая еще ближе. Ее тело инстинктивно подалось навстречу, словно всегда ждало этого сближения. В ответ на это Малфой углубил поцелуй, и Гермиона ответила ему с такой же пылкостью, чувствуя, как границы между ними стираются. Это было не просто прикосновение губ, это был обмен душами, обещание, данное без слов. Впервые за долгое время Гермиона почувствовала не надежду на спасение мира, а надежду на собственное спасение, на собственную частичку счастья, спрятанную в этих серебристых глазах, в этой чуть заметной ямочке на щеке, в этих словах, сказанных в самый нужный момент. Она больше не чувствовала себя одинокой, заброшенной, потерянной. Она чувствовала… его. И этого было достаточно. Поцелуй длился целую вечность, или же всего лишь мгновение, но когда они в конце концов оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, мир вокруг них изменился.       Он мягко отстранился, но его рука осталась на ее щеке, большой палец вновь провел по влажной коже. Его глаза, все еще серьезные, смотрели на нее с какой-то новой глубиной, с пониманием, которого она никогда не видела в его взгляде раньше.       Это было слишком много, слишком интенсивно, слишком неожиданно. Но в то же время, это было именно то, что ей было нужно. Она чувствовала в себе новую силу, не силу знаний, не силу магии, а силу человеческого единения, силу неожиданной связи, которая зародилась в самый неожиданный момент, между самыми неожиданными людьми. Они стояли рядом, на веранде Малфой Мэнора, словно два последних человека на Земле, связанных невидимой, но прочной нитью, выкованной из уязвимости, искренности. Воздух пах железом и дымом, но для Гермионы он пах надеждой.