Глава 25

      Что люди говорят, желая объясниться в содеянном, когда вина жжет кости и кипятит кровь? Что они говорят на смертном одре, чтобы обелить свою душу? Что они не виноваты, что у них не было выбора, что их вынудили обстоятельства, скрутив волю в сухую, никому не нужную вязь? Гермиона Грейнджер знала, что выбор есть. Каждый вдох был выбором, каждое слово – решение, каждое молчание – акт воли. И этот выбор сейчас был прямо перед ней, четкий и неотвратимый. Ей всего-то требовалось опустить щит и палочку, открывая свою грудь для проклятия, которым в неё сейчас кидала Джинни Уизли. Позволить свету Смертельного Проклятия поглотить её, ощутить последнее, мимолетное мгновение боли, а затем – ничего. Пустота. Мир без Гермионы Грейнджер, Пожирательницы Смерти. Мир, которому она так отчаянно и неуклюже пыталась принести спасение, пусть и ценой собственной души.       Смотря в покрасневшие, яростные глаза подруги, Гермиона знала, что делает это потому что так нужно. Так требовала их проклятая война, разделившая мир на черное и белое, не оставляя оттенков серого, где могли бы спрятаться такие, как она. Ей нужно было поддерживать видимость того, что она Пожирательница, быть безупречно злой в этой истории, чтобы добро, настоящее добро, в конце концов, победило. Чтобы Гарри и Рон, Бестии, чтобы все они, кого она предала своим существованием в лагере врага, могли жить и дышать в мире без тьмы. Поэтому она, стискивая зубы и сдерживая ком в горле, настойчиво отбивала, летящие в неё проклятия, каждое из которых казалось огненной плетью, обжигающей и без того израненную плоть.       Бой начался на рассвете, когда первые лучи солнца, нежно-золотые и обманчиво мирные, коснулись горизонта. Сигнальные чары Честера, установленные на периметре старых стен, сработали с пронзительным воем, разрезавшим предутреннюю тишину. Орден вернулся в покинутые стены – к тому, что когда-то было их убежищем, домом, крепостью надежды. Было ли это спланированным сражением, ловушкой, или глупостью, она не знала. Не знала и не хотела знать, поскольку была лишь одним из винтиков в этой гигантской, безжалостной машине войны. Она точно знала лишь одно - разрушенная стена, словно зуб, вырванный из пасти чудовища, и обвалившаяся крыша – не подлежат восстановлению. От её убежища, от места, где она когда-то чувствовала себя в относительной безопасности, остались лишь руины, осыпающиеся камни, пыль и горечь поражения, витающая в воздухе.       Джинни продолжала наступать, её движения были резкими, отточенными. Она не оставляла Гермионе ни секунды передышки, посылая проклятие за проклятием, каждое из которых было пропитано яростью и болью предательства. Её сердце, казалось, стучало в унисон с проклятиями Джинни – быстро, отчаянно, почти сломано. Она отчаянно пыталась ранить, сразить и убить её. И Гермиона практически дала ей эту возможность, практически решилась. Всего один удар, и всё закончится. Было бы неплохо умереть от руки знакомого человека, своей подруги, в этом было что-то почти справедливое. Справедливость, которой так не хватало в этом прогнившем, умирающем мире.       Лицо Джинни исказилось от нечеловеческого усилия, и новое заклинание, мощное и концентрированное, сорвалось с её палочки, целясь в грудь Гермионы. Это был шанс. Шанс на покой. Гермиона ослабила щит, почти позволяя проклятию дойти до цели, почти чувствуя его ледяное прикосновение. Мгновение. Доля секунды. И в этот последний момент, когда Гермиона уже приготовилась принять свою судьбу, Джинни отлетела в сторону, сбитая яркой вспышкой ослепительно-белого света. Ее тело безвольно рухнуло на груду обломков, палочка вылетела из руки и отскочила к разрушенной стене.       Локоть обожгла сильная, крепкая хватка. Малфой. Он стоял так близко, что сквозь запах пыли и гари она ощутила тонкий, неуместный в этой бойне аромат его сигарет. Вишня. – С ума сошла,Грейнджер? – его голос был низким и свистящим, пробирающим до мурашек. Он дернул её за локоть, оттаскивая от поверженной Джинни, и Гермиона едва не споткнулась, покачиваясь от неожиданности и нахлынувшего адреналина. – Что, мать твою, ты пыталась сделать? – В его глазах читалось жесткое, неприкрытое недовольство, смешанное с чем-то, что Гермиона не могла или не хотела распознать. Он никогда не позволил бы ей вот так просто умереть. Не теперь.       Она вырвала локоть из его хватки, но его пальцы, словно стальные тиски, только крепче сжались. - Отпусти меня, Малфой!– прошипела она, её голос был хриплым. Она не могла оторвать взгляд от неподвижного тела Джинни. Была ли она жива? Он не использовал Смертельное Проклятие, но… - Она… она в порядке? - В порядке? Грейнджер, ты серьезно? – Его губы искривились в фирменной насмешке, но глаза оставались напряженными, сканируя окружающее пространство. Хаос битвы нарастал, крики и взрывы заклинаний становились ближе. – Она просто оглушена. У нас нет времени на твои душевные терзания. Надвигается подкрепление Ордена…       Гермиона чувствовала, как кровь стучит в висках, а обломки разрушенной стены больно впиваются в её ботинки. Она была раздавлена между двумя мирами: миром, который она когда-то защищала, и миром, который теперь ей приходилось принимать, чтобы, как ей казалось, спасти первый. И посреди этой давящей двойственности, Малфой оказывался её единственным… спасителем? Защитником? Нелепо. Это было до смешного нелепо, до полного отчаяния. Ей нужно было быть плохой в этой истории, чтобы добро победило. Но почему-то каждый раз, когда она почти касалась края этой пропасти, он появлялся, дергал её назад, возвращал в реальность, заставляя продолжать играть свою роль, свою ужасную роль. Малфой, её проклятье и её якорь во тьме, настойчиво отбивал летящие в них заклинания, увлекая её за собой вглубь развалин, в неизведанное, куда более темное будущее.       Она видела нежность в его глазах, видела искреннюю улыбку, что затрагивала уголки его глаз, видела трепет его рук, касающихся её лица, что сейчас тянули её сквозь поле, вновь в безопасность. Он оберегал её, не потому что она нужна была ему для какого-то плана, не потому что он использовал её, а просто потому что она была важна. И это было так до боли иронично, что единственному человеку во всей этой истории, который смотрел на нее не как на солдата, не как на источник информации и не пытался использовать ее, не пытался её руками выхватить победу, отдавая взамен её душу – был Драко Малфой. Это ранило, это заставляло её быть уязвимой, заставляло показывать искренность в ответ, заставляло сердце ускорять свой бег. Именно поэтому она шла сейчас за ним, крепко сжимая его ладонь.       Вокруг них рушился мир. Камни сыпались с неба, поднятые взрывом, трещало дерево, а далёкие крики и вспышки заклинаний сплетались в жуткую симфонию гибели. Воздух был тяжёлым от пыли, дыма и запаха горелой магии. Малфой не отпускал её руки, тянул за собой, почти волоча по обломкам, перешагивая через разбросанные предметы и тела, едва различимые в хаосе. Гермиона спотыкалась, но не падала, его хватка была не просто сильной – она была жизненно важной, словно нить, связывающая её с реальностью. Он поворачивался, отзеркаливая её каждое движение, прикрывая её спину, когда они проскальзывали мимо очередного обрушенного дверного проема. -Куда мы идем? — успела прохрипеть она, когда они, чуть не столкнувшись с двумя Орденовцами, резко свернули за угол, и Малфой отбил влетевшую в них Аваду, которая прошла в миллиметре от её головы. Он даже не удостоил её взглядом, лишь сильнее сжал её ладонь, его глаза метались, сканируя каждый тёмный проход. -Туда, где нас не достанут, — отрезал он, его голос был низким, почти рычащим. Она почувствовала, как его спина напряглась, когда позади них раздался особо громкий взрыв, заставивший стены завибрировать.       Они углублялись в сумрак руин, словно погружались в чрево давно погребенного монстра. Темнота сгущалась, лишь изредка пронзаемая тонкими лучами света, пробивающимися сквозь щели в разрушенном потолке, освещая клубы пыли, висящие в воздухе, словно призраки. Шум битвы медленно угасал позади них, превращаясь в приглушенный гул, а потом и вовсе растворялся, уступая место звенящей тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием и скрипом гравия под ногами. Эта тишина была почти более зловещей, чем грохот войны. Она предвещала что-то неизведанное, не менее опасное.       Чувство предательства, пронзающее её кости, нарастало с каждым шагом. Джинни… Рон… Гарри… Она оставила их позади, оставила мир, который боролся за добро, чтобы следовать за тем, кто воплощал всё зло, против которого она боролась всю свою жизнь. Как она могла позволить этому случиться? Как она могла принять его руку, когда её друзья, возможно, сейчас умирают? Сердце Гермионы сжималось от боли, но парадоксально, рука в руке Малфоя, единственного, кто относился к ней как к живому человеку, а не к пешке, давала ей странную, опасную надежду. Это было отравленное исцеление. Он был ядом, который одновременно был и противоядием.       Они остановились в какой-то полуразрушенной нише, скрытой обломками древней кладки, куда не долетал даже дальний шёпот битвы. На мгновение воцарилась полная тишина, лишь их тяжёлое дыхание наполняло замкнутое пространство. Малфой опустил её руку, но остался стоять так близко, что она чувствовала тепло его тела. Он прислонился к холодному камню, его глаза закрылись на мгновение, а затем открылись, вглядываясь в темноту, словно он мог видеть сквозь неё. – Орден не отступит. – Его голос был уже не таким напряжённым, но в нем слышалась стальная решимость. – Мы должны двигаться дальше.       Гермиона кивнула, но слова застряли в горле. Она смотрела на него, на его бледное лицо, на тень усталости под его глазами, на то, как его волосы прилипли ко лбу от пота или дождя, не имело значения чего. Каждый штрих его облика казался высеченным из камня, отражая тяжесть происходящего. В воздухе висела какая-то невероятная, душная тишина, прерываемая лишь их прерывистым дыханием и далекими отголосками битвы, которые еще доносились из разрушенного дома. Впервые за долгое время она ощутила, что ее страх – не одинокий зверь, грызущий ее изнутри, а тяжелое, но разделенное бремя. – Зачем ты это делаешь, Малфой? – вырвалось у неё, хрипло и почти неразборчиво. Ее голос был надтреснут, как старая фарфоровая чашка, чудом уцелевшая среди осколков. Казалось, что этот вопрос стал чем-то вроде традиции в их диалогах. И в этих словах не было упрека, лишь чистое, ошеломленное недоумение. Почему он, Драко Малфой, стоял здесь, рискуя всем, ради нее? Он медленно повернул голову и встретил её взгляд. – Потому что я не хочу, чтобы ты умирала, Грейнджер, – его голос был тихим, почти шепотом, но в нём была такая сила, такая незыблемая решимость, что Гермиона задрожала. Не от холода, не от страха, а от осознания. Эти слова были простыми, но они пронзили ее сердце острее любого клинка, они упали в её душу, как первые дождевые капли в пересохшую землю, одновременно даруя спасение и обозначая начало чего-то фатального и необратимого.              Он снова протянул ей руку. Без слов она вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её, теплые и сильные, как якорь в бушующем океане. И в тот момент она знала, что последует за ним куда угодно, в любой мрак, который уготовила им эта изуродованная реальность. Она была сломлена, истерзана, изуродована войной и потерями, но не одна. И эта мысль была одновременно и её спасением, и её окончательным падением в неизведанную тьму, которую они теперь делили вдвоем, их судьбы, так долго идущие параллельно, отныне переплетенные в одну, искаженную зловещим сиянием Черной метки.       Они выбрались из дома молча, его горячая ладонь была единственной реальностью в этом нереальном существовании. Быстрыми шагами они преодолевали расстояние до кромки леса, что чернел мрачной стеной на горизонте, чтобы затем дойти до края антиаппарационного купола. Трава под ногами хрустела, запах земли смешивался с запахом чего-то горелого и горького, что оставалось после заклинаний.       Сегодня Пожиратели одержали поражение. Неожиданное, унизительное поражение, которое немедленно означало одно: Волан-де-Морт будет в ярости. Эта мысль накатывала волной, сжимая внутренности Гермионы в тугой узел. Она уже была морально готова к тому, что им предстоит перенести часы пыток Круциатусом.       К боли быстро привыкаешь. Это было ужасно, но организм адаптировался, превращая крики в сипение, а извивающееся тело – в безмолвную, напряженную массу, ожидающую неизбежного облегчения, которое принесет только потеря сознания. И она знала, что Малфой тоже привык. Эта общая, страшная привычка была еще одним невидимым звеном, соединяющим их.       Они шли молча, лес поглощал звуки их шагов. Ее рука в его руке казалась удивительно естественной, хоть и совершенно парадоксальной. И вдруг ее посетило чувство дежавю, столь сильное, что она почти споткнулась. Легкое дрожание в его пальцах, кажется, было единственным ответом на ее мысль. – Так странно, – нарушила она тишину, и ее голос прозвучал чужеродно в плотной тишине ночного леса. – Ты о чем? – не оборачиваясь, спросил он, продолжая тянуть её вперед. – Лес, сражение, антиаппарационный купол и мы с тобой, – она медленно говорила, словно собирая осколки воспоминаний, – все это уже было… правда тогда твоя палочка была направлена на меня.       Она почувствовала, как его пальцы дрогнули в её ладони, но он не остановился. Казалось, он пытался подавить внезапный приступ чего-то, чего Гермиона не могла разгадать. Вины? Сожаления? Ей вдруг стало ясно, что это воспоминание терзает его не меньше, чем ее.       Она помнила ту ночь, как если бы это было вчера, хотя прошло полгода. Ночь, когда она спасала двух маленьких девочек из сиротского приюта. Они бежали сквозь лес, спотыкаясь о корни, царапая ноги о кусты, ища спасения в чащобе, когда Малфой догнал их. Его появление было воплощением худших страхов. Она повернулась лицом к нему, заведя детей за спину. Его палочка была направлена прямо на нее, нацеленная, смертоносная. Рука, державшая палочку, дрогнула, а затем медленно, почти незаметно опустилась. Он не произнес ни слова, не произнес заклинания, хотя все тело Гермионы кричало, что сейчас прогремит «Авада Кедавра». Он просто смотрел на нее, на девочек, и в его глазах, на мгновение, вспыхнуло что-то… человеческое. Что-то, что было спрятано глубоко под маской высокомерия и жестокости. Он не выстрелил тогда, не нанес удар, который мог бы покончить со всеми тремя. Он не был тем чудовищем, каким ее всегда учили его представлять. Он был сломленным мальчиком, запертым в кошмаре, который не выбирал. Его бездействие тогда, в той давней ночи, было первым камешком в лавине событий, которая привела их сюда, в этот бег, в этой ночной тишине, где их руки были сплетены, а их судьбы – неразрывно связаны.       За спинами Малфоя и Гермионы, где минуту назад был антиаппарационный купол, послышался взрыв, одновременно с которым они аппарировали.          В этот момент, в момент отчаяния, наступающего после битвы, в моменты осознания, сколько крови добавилось на руки, Малфой Мэнор ощущался крепостью. Это было удивительно, когда она осознала, что облегченно выдохнула, стоило ступить на гравийную дорожку. Эти стена были её домом. В этой реальности, где она – Пожирательница смерти, держащая за руку Драко Малфоя – генерала армии Волан-де-Морта.       Стоило им зайти в Мэнор, она почувствовала легкую дрожь в руке Малфоя. Это было предупреждение, обещание грядущей расплаты. Волдеморт уже знал о поражении.       И он уже был в пути.              Завтрашний день будет долгим. Часы пыток, к которым они «привыкли», теперь казались неминуемыми. Но теперь, это была их общая пытка. С болью, они, почему-то, казались менее одинокими. И эта мысль, такая странная, такая извращенная, была единственной по-настоящему светлой искрой во всем этом мраке. Они не выбирали эту тьму, но они выбирали встретить ее вместе. И этого было достаточно.       Но на следующее утро Малфой Мэнор проснулся совсем не от визита Темного Лорда.

***

      Больше всего её волновало пугающее чувство острой необходимости Малфоя. Она по нему скучала, ей казалось, что она сошла с ума, потому что пока его не было в её поле зрения, сердце беспокойно металось, мысли накрывали, затягивали в пучину. А его присутствие дарило удивительное чувство ясности, словно его глаза были маяком в бушующем шторме её души. Она не понимала, влюбленность ли это, потому что даже себе не могла сказать, что это такое. Она любила Рона, но никогда не чувствовала что-то похожее рядом с ним, те чувства были другими.       И сейчас, смотря на профиль Малфоя, Гермиона не могла оторвать взгляда от его нахмуренных бровей. Ей хотелось протянуть руку и убрать это озабоченное выражение с его лица. Они битый час стояли, склонившись над столом в гостиной. Её взгляд давно замылился. Пожелтевшая карта расплывалась перед глазами. Им нужен был отдых, которого они не могли себе позволить.       Этим утром Малфой буквально вломился в её спальню с горящими глазами. В его движениях чувствовалась паника. Он что-то неразборчиво говорил, словно мысли опережали его речь. Сонная Гермиона уставилась на него, не в силах понять, что он хотел. — Я хочу, чтобы ты посмотрела, — произнес он, смотря ей прямо в глаза.       Гермиона медленно прощупала ментальные стены Малфоя и с удивлением не наткнулась ни на одну. Он полностью открыл ей свое сознание. Как только она погрузилась в него, к её удивлению обнаружила там библиотеку. Такую же, как и у неё. Эта была точная копия библиотеки Хогвартса. И почему-то это потрясло её даже больше, нежели нависшая угроза. Малфой легко повел её среди стеллажей, а затем они попали в воспоминание. - Чем обязан столь неожиданному визиту? – голос Малфоя был ровным.       Катарина раздражала его не меньше, чем Гермиону. Эта женщина была настоящей занозой и её визиты в мэнор больше походили на обыск и попытки выведать информацию.       Красный костюм на ней был другого кроя, однако сидел так же безупречно, как и всегда. Иногда Гермиона задавалась вопросом, сколько вообще у неё их. Женщина хищно улыбалась, смотря на Малфоя, её губы медленно касались края фарфоровой чашки. Но Гермиону не волновали откровенные попытки Катарины соблазнить парня, по телу разливалась волна удовольствия от острого чувства неприязни, смешанного с отвращением, которые испытывал Малфой, разговаривая с ней. — До меня дошли некие не самые приятные слухи, Дмитрий, — начала она медленно, её голос был похож на елей, обволакивающий, но с едким послевкусием. — Какого рода слухи? — в голосе Малфоя сквозила скука, тщательно выверенное безразличие. — Насчет вашей подопечной… — она на секунду задумалась, словно действительно вспоминала имя, — Найроби, кажется. — Наоми, — поправил её Малфой. Его голос остался абсолютно спокойным. — Да-да, Наоми, — невинно улыбнулась Катарина. — Осведомлены ли вы, что её нет ни на одном выпускном альбоме Ильвермони? — В её вопросе звучала насмешка, а глаза блестели удовольствием от произведенного эффекта. Это была не просто информация, это был удар, нанесенный с хирургической точностью. — Я не думал, что вы из тех женщин, Катарина, что бездумно верят слухам, — голос Малфоя понизился, в нем сквозила патока, от чего по телу Гермионы пробежали мурашки. Она чувствовала, как нарастает напряжение в комнате, почти физически ощущая его, словно струны, натянутые до предела.       Катарина одарила его надменной, всепонимающей улыбкой. «Патока», текущая из его голоса, была для нее лишь приглашением. Она медленно поставила чашку на блюдце, легкий звон фарфора разорвал звенящую тишину. Её взгляд пронзил Малфоя. В этом взгляде не было ярости, лишь холодный, расчетливый азарт хищницы, решившей до конца загнать жертву в угол. — Я верю фактам, Дмитрий, — произнесла Катарина, ее голос по-прежнему был вкрадчивым, но теперь в нем прорезался стальной оттенок. — А факты таковы: ни один реестр выпускников Ильверморни не содержит упоминания вашей подопечной. Ни в год ее предполагаемого выпуска, ни в любой другой. И вы же не станете утверждать, что в Ильверморни не ведут таких… скрупулезных записей? Или вы хотите сказать, что ваша Наоми – самозванка? Или… — она сделала паузу, словно позволяя каждому слову осесть в воздухе, — что она не так проста, как кажется? Что она и не Наоми вовсе?       Гермиона едва заметно вздрогнула. Чувство, что ее загнали в ловушку, стало почти осязаемым. Каждый нерв кричал об опасности. Его глаза были прикованы к Катарине, в них проскальзывало нечто, похожее на ледяную решимость, но никак не паника. Малфой был подобен змее, которая, кажется, замерла, но на самом деле готовилась к броску. — Что, если и так? — голос Малфоя оставался удивительно спокойным, даже скучающим. Он был мастером масок, и сейчас его безразличие было идеальной броней. — Вы утверждаете, что отсутствие имени в чьих-либо списках является поводом для подобных обвинений? В наше время, Катарина, когда истинные имена давно перестали быть чем-то незыблемым, и прошлое легко переписывается чернилами и заклинаниями? Кажется, вы забыли, в каком мире мы живем.       Катарина фыркнула, но ее глаза сверкнули удовольствием. Ей нравилось, как он сопротивлялся, как вытаскивал каждый аргумент из своего арсенала. Это делало победу слаще. Она знала о той власти, которую имела, о ниточке, за которую могла дернуть. — Я и не поверила, сначала… — она медленно откинула волосы за плечи, демонстрируя свою шею. — Уверен, что это какая-то ошибка, — безразлично бросил он, его лицо было маской. — Я лично проверял её перед тем, как она прошла отбор, кроме того Темный Лорд также проверил каждое из её воспоминаний. Или вы сомневаетесь в наших навыках? — В его голосе прозвучала угроза, не скрытая, но обернутая в холодную вежливость, от которой по спине пробегал озноб. — Нет, конечно, не сомневаюсь, — поспешно ответила она, хотя её глаза говорили об обратном. — Я советую вам не распространять эти слухи. Наоми — лучший из бойцов моего отряда и любимица Темного Лорда. Она не давала повода в себе сомневаться. — Малфой произнес это с такой уверенностью, с такой непоколебимой силой, что Катарина на мгновение замерла, считывая его решимость.       Внутри Гермионы поднималось тепло, потому что то, с каким накалом Малфой доказывал её невиновность, с каким рвением защищал - поражало до глубины души. Это было нечто большее, чем просто служба Темному Лорду. Это была личная преданность, или нечто еще более глубокое. — Ах, Дмитрий, ну какая же вы наивность, — ее губы изогнулись в кривой улыбке. — Это не просто отсутствие, это "подозрительное" отсутствие. Особенно для той, кто стала… так близка к вам. К Генералу Темного Лорда. Вы же понимаете, что наш Повелитель очень не любит сюрпризов. Он не разделяет склонность к… экзотическим гостям. Особенно тем, чье прошлое растворяется в воздухе, как туманные воспоминания.       Гермиона почувствовала, как по ее позвоночнику пробежал холодок. Катарина не просто копала. Она знала, что за этим вопросом стояло не любопытство, а подготовка к допросу. Допросам, которые они «привыкли» выносить. Но теперь, это касалось ее, ее истинной личности. — Наоми — моя подопечная. И ее прошлое, равно как и ее настоящее, находится под моей ответственностью. Этого достаточно, — обрезал Малфой, его голос неожиданно стал жестким, лишенным той «патоки», что была мгновение назад. Это была не просьба, а утверждение, приказ.       Катарина чуть приподняла брови, оценивая его перемену. Она, казалось, наслаждалась моментом, словно дегустатор редкого вина. В ее глазах плясали искры. — Достаточно? — Она театрально взмахнула рукой. — Для меня, возможно. Но вот для Повелителя… Не думаю. Мне кажется, ему захочется познакомиться с Наоми поближе. И узнать, почему ее имя стерто из истории магических учреждений. Возможно, у нее есть "очень" интересные связи, которые могли бы пролить свет на многие упущения в вашей «армии», Дмитрий. Или на причины некоторых… поражений. – Последнее слово прозвучало тихо, но звенело, как разбитое стекло. Оно было наполнено ядом, намеком на их недавнее отступление, на то поражение, которое неминуемо должно было привести сюда Волдеморта.       Гермиона с трудом сдерживала стон. Катарина попала точно в цель. Малфой, напротив, оставался невозмутимым. Холодная ярость просачивалась сквозь его обычно безупречную маску. Он не отвел взгляда от Катарины, его серебристые глаза были полны невысказанной угрозы. — Я передам Повелителю ваши опасения, Катарина. Он всегда ценит усердие своих слуг, — голос Малфоя вновь стал вкрадчивым, но теперь в нем была отчетливая издевка, привкус стали. Это был не мирный конец разговора. Это была четкая, недвусмысленная угроза. Обещание расплаты. Катарина поняла это. Ее улыбка сползла с лица, хотя в глазах все еще горел победный огонек. — Буду ждать с нетерпением, Дмитрий. До завтра. — С этими словами она развернулась и пошла к двери, ее шаги по паркету были легкими и хищными, словно у пантеры.       Дверь за Катариной мягко притворилась, и тишина вновь опустилась на гостиную, но теперь она была наполнена не только напряжением, но и звенящей пустотой после ее ухода.       Воспоминание померкло, и Гермиона снова оказалась в спальне, ощущая прохладу пола босыми ступнями. Пространство вокруг них, казалось, сжалось, стало плотным от тревоги и невысказанного страха. Малфой отстранился, его глаза были устремлены в никуда, а лицо бледнее обычного, почти восковое. Его обычно безупречные волосы теперь беспорядочно торчали, выдавая внутреннюю битву. Он сжал кулаки, словно пытаясь удержать в себе бушующую бурю эмоций, но дрожащие пальцы выдавали его. Тишина в комнате была давящей, прерываемой лишь неровным, сдавленным дыханием Малфоя. Каждая секунда казалась вечностью, наполненной невысказанным ужасом.       Гермиона протянула руку, собираясь коснуться его плеча, инстинктивно стремясь предложить утешение, но остановилась, не зная, что сделать. Замешательство сковало ее. Его открытость, его уязвимость, которую он только что показал, была для неё откровением. Она видела его гнев, его страх, его решимость – все, что он обычно скрывал за безупречной маской безразличия и презрительной усмешки. Это была такая яркая, обжигающая обнаженность чувств, что Гермиона едва могла вынести ее, чувствуя, как границы между ними стираются, обнажая общую уязвимость. — Она знает, — прошептал Малфой, его голос едва слышен. — Это может разрушить всё. И она использовала это, чтобы подобраться к нам поближе.       «К нам» — это было по-дурацки, мелочь в такой ситуации, но Гермионе понравилось, как это «мы» прозвучало на его губах. Оно прозвучало не как вынужденное объединение, а как признание. Это было странное, почти шокирующее подтверждение того, что их судьбы переплелись, и от этого простого слова ее сердце сделало кульбит, а внутри разлилось непонятное, но глубокое тепло.       И неважно, что это «мы» означало для мира. Для них двоих это значило спасение или гибель – вместе. Гермиона чувствовала, как внутри неё поднимается волна беспокойства, почти паники. Они были под угрозой разоблачения. А разоблачение в их мире означало смерть. Это был путь в никуда, без права на возвращение. Холодный пот выступил у нее на затылке. — Что делать? — Её голос был так же тих, как и его, такой же полный отчаяния и нерешительности. Она не могла представить себе выход из этого лабиринта, где каждая стена смыкалась все плотнее.       Малфой покачал головой, и в его глазах блеснула отблеск отчаяния. Ему нечего было предложить, и это было для него, всегда такого уверенного, хуже всего. Он, Драко Малфой, который всегда имел план, сейчас был так же потерян, как и она. — Катарина слишком хитра, — выдавил он. — Если она нашла эту информацию, она дойдет до конца. Она не остановится, пока не обнародует её, пока не уничтожит нас, пока не использует её до последней капли. Почему вы не подменили документы? Это самое очевидное упущение!       Гермиона почувствовала, как её сердцебиение участилось. Чувство вины обожгло ее. Отчасти это была и её вина. Она должна была настоять, проследить, проверить. Но кто же мог подумать, что Катарина выйдет на их след, да еще и доберется до такой скрытой информации? Её взгляд встретился с его. В его глазах она увидела отражение своих собственных страхов и неопределенности. Но также там была и решимость. Та самая решимость, которую она так ценила в нем, его непоколебимая, пусть и порой безрассудная, воля к победе. Это была единственная ниточка, за которую можно было уцепиться.       Они снова склонились над картой, но теперь их взгляды были осмысленнее, полны новой, более острой ясности, продиктованной страхом. Напряжение в воздухе ощущалось физически, словно плотный туман, обволакивающий каждую их мысль, каждое движение. И все же, рядом с Малфоем Гермиона чувствовала странное спокойствие, невесомое, но прочное. Возможно, это было просто осознание того, что она не одна в этой безвыходной ситуации, или, что более вероятно, это было признание, что в его безумии она находила собственную надежду. Невозможно было отрицать, что их судьбы переплелись. И это было уже не простое сотрудничество, не просто вынужденный союз. Это было нечто значительно большее, нечто, что заставляло её сердце трепетать и разум метаться в поисках ответов, которых, казалось, не существовало. И она была полна решимости найти эти ответы, во что бы то ни стало, вместе с ним. — Это все бессмысленно, – простонала Гермиона, опуская голову на стол, чувствуя, как усталость наваливается на неё всей своей чудовищной тяжестью. Мышцы болели, голова гудела, а перспектива казалась такой же туманной, как утренний туман над озером. — Мы не сможем обмануть. Будет подозрительно, если вдруг выпускные альбомы найдутся, да и подкинуть их в архив практически невозможно. Это не просто коробка с бумагами, это целый массив защит и проклятий! Архивы Ильверморни – это лабиринт, по которому даже директор не может пройти без специальных проверок. Каждое воспоминание, каждый документ там защищены мощнейшей магией, связанной с самой историей школы! Чтобы создать фальшивый альбом, нам понадобится аутентичная бумага, чернила, фотографии, которые по-настоящему выглядели бы как старые. А потом еще наложить на него заклинания старения, чтобы он выглядел правдоподобно. А где мы возьмем фотографии? Мы же не можем их просто нарисовать! Это, помимо прочего, потребует месяцев, если не лет подготовки, а у нас нет даже пары дней!       Малфой предлагал очень простой на словах план. Создать фальшивый альбом, а затем подкинуть его в архив Ильверморни, изменив воспоминание архивариуса. Он, видимо, не до конца осознавал грандиозность стоящей перед ними задачи — это был не просто обман, а целая магическая подделка высочайшего уровня, требующая ресурсов и знаний, которых у них не было. — Тогда я просто убью её, — вздохнул он, его голос был глухим от раздражения и бессилия, а рука уже непроизвольно потянулась к палочке, казалось, единственной вещи, дающей ему мнимую власть над ситуацией. Его волосы растрепались, лоб покрылся испариной – он тоже устал, его обычная холодная выдержка дала трещину. Казалось, он был готов на что угодно, лишь бы покончить с этим, даже на самое радикальное решение. — Нет, нельзя, — в который раз сказала она, поднимая голову и глядя ему прямо в глаза, пытаясь донести всю серьезность своих слов. — Мы уже обсуждали это, это вызовет подозрения. Убийство Катарины не решит проблему, а только усугубит её. Ее убийство вызовет вопросы, которые приведут прямо к нам. Мы не можем позволить себе оставить такой явный след. Нам нужна маскировка, обман, что-то, что не привлечет внимания. А убийство – это всегда взрыв, оставляющий после себя слишком много обломков. Мы должны быть умнее, тоньше. Найти способ удалить эту информацию, не привлекая при этом гнев всего мира к нашим головам. Но как? Как получить доступ к самому сердцу хранилища воспоминаний, не оставив ни единого следа? Малфой поднял на нее взгляд, по которому Гермиона поняла, что его голову осенила невероятно безрассудная идея. — Если я не могу убить её лично, я могу сделать так, что она самостоятельно пойдет ко дну — решительно сказал он.