Глава 36

      КОШМАР В ГРИНГОТТСЕ: ДЕРЗКОЕ ОГРАБЛЕНИЕ ПОД ВИДОМ ЛЕСТРЕЙНДЖЕЙ ЗАКОНЧИЛОСЬ КРОВАВОЙ БОЙНЕЙ И ПОБЕГОМ НА ДРАКОНЕ

      Отдел магических преступлений в шоке: двое неизвестных, выдававших себя за Беллатрису и Растабана Лестрейнджей, проникли в самый защищённый сейф банка и скрылись, создав хаос.

Рита Скитер, эксклюзивно для «Ежедневного Пророка»

      Сегодня утром в 9:00 произошло беспрецедентное нападение на банк Гринготтс, потрясшее весь магический Лондон. По данным нашего источника в Министерстве Магии, двое злоумышленников — мужчина и женщина под действием Оборотного зелья — явились в банк, приняв облик Беллатрисы и Растабана Лестрейнджей.       "Гибель врагов" оказалась бессильна. Преступники сумели обезвредить водопад, смывающий все маскировки, и проникли в сейф принадлежащий семье Лестрейндж. По словам гоблина Горньюка, сопровождавшего «гостей», он почувствовал неладное, однако преступники предъявили палочку мадам Лестрейндж, которая оказалась подлинной. Когда охрана Гринготтса попыталась задержать преступников, те оседлали дракона, прорвавшегося сквозь защитные чары и разрушившего часть крыши банка.       В последовавшем хаосе погибли двенадцать волшебников и четыре гоблина, еще пятеро сотрудников банка находятся в критическом состоянии в отделении колдомедицины Св. Мунго.        Кто стоит за нападением?       Министерство магии отказывается комментировать, но наши источники утверждают: среди подозреваемых — члены террористической организации «Ордена Феникса». — Это акт беспрецедентной дерзости, — заявил высокопоставленный чиновник. Что было украдено остается неизвестным. Следите за обновлениями в следующем выпуске.

Комментарии читателей (стр. 4)

Объявления о розыске (стр.6)

Мнение экспертов по безопасности (стр. 7)

      Пламя в камине колыхалось, отбрасывая призрачные тени на стены гостиной. Гермиона сидела за дубовым столом, вцепившись пальцами в пожелтевшую газету «Ежедневного пророка». Ее пальцы были побелевшими от силы сжатия, глаза нервно скользили по строчкам, анализируя каждое слово, выискивая скрытые смыслы и намеки на последствия. В воздухе витала смесь сырости, доносившаяся с улицы сквозь приоткрытое окно, золы из камина и того горького запаха страха, который она так отчаянно пытались подавить.       У камина, в профиль, стоял Драко. Он перебирал обрывки пергамента с их планами и расследованиями, которые медленно отправлялись в огонь. Пламя жадно пожирало их, превращая в танцующие угольки. Его лицо, обычно такое выразительное, сейчас было каменной маской, но напряжение, проступавшее в едва заметном подергивании скулы и резком движении рук, выдавало бурю, бушующую внутри. Никакая маска не могла полностью скрыть его борьбу.       Внезапно Гермиона с силой швырнула газету на стол, звук удара был слишком громким в наполненной тишиной комнате. Она резко встала и начала нервно прохаживаться по комнате. Ее шаги были быстрыми, прерывистыми, словно она пыталась преодолеть невидимую стену. Она остановилась, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Ты видел, что творится в банке? — ее голос был тихим, но в нем звенела медь, приглушенная  тревогой.       Когда они планировали это дерзкое ограбление, она сосредоточивалась на цели, на необходимости добыть чашу Пуффендуя, на стратегической важности. Она не зацикливалась на последствиях, не давала себе времени думать о человеческих жизнях, которые могли быть потеряны. Не только Пожиратели Смерти, но и гоблины, с которыми они были вынуждены столкнуться; невинные люди, чьи судьбы были разорваны в клочья под обломками крыши.       Драко подошел к ней. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, их дыхание смешивалось в холодном воздухе. Ее взгляд встретился с его, и она увидела в глубине его глаз тень вины, отражение собственных чувств, но также и стальную решимость, которая заставляла ее сердце биться быстрее. Он осторожно, почти невесомо, положил руку ей на щеку, нежно поглаживая, словно пытаясь успокоить ее бушующие мысли, приручить дикого зверька внутри нее. — Нельзя колебаться сейчас, — его слова были почти шепотом, но в них была сила, которая могла бы смять камень. Она не отвела взгляда, ее глаза горели, отражая пламя камина и, возможно, что-то еще – гнев, решимость, отчаяние. — Я не колеблюсь, — ответила она, голос стал тверже. — Но мы должны быть умнее его. Намного умнее. Если он поймет, что мы действительно ищем крестражи…       Драко внезапно схватил ее за руку, которая покоилась на его плече, и прижал палец к ее губам, заставляя ее замолчать. Его взгляд метнулся к двери, где скрипнула ступенька, звук, который пронзил тишину, как удар кинжала. Они замерли, прислушиваясь, каждый мускул натянут, каждый нерв обострен до предела. Тишина, которая последовала, была тяжелее любого шума, наполненная ожиданием и страхом. Через мгновение, когда стало ясно, что звук исчез, он отпустил ее, но не отступил. Его рука осталась на ее плече, якорь в бушующем море. — Тогда мы умрём, — прошептал он, его голос дрожал от невысказанных эмоций. — Но не раньше, чем уничтожим его. И не раньше, чем убедимся, что все, что мы делали, имело смысл.       Гермиона медленно кивнула, ощущая, как внутреннее напряжение немного ослабевает, сменяясь новой, более холодной решимостью. В ее глазах, которые минуту назад были полны сомнений, теперь горел огонь непоколебимой воли. Это был не просто договор, это был союз тех, кто обрек себя на смерть ради надежды.       Он протянул ей руку, и после секундного, едва заметного колебания, она сжала ее. Этот жест был больше, чем рукопожатие; это был союз заговорщиков, клятва обреченных. Союз, рожденный в огне войны и взаимного отчаяния.       Внезапно оба почувствовали это – призыв Волан-де-Морта. Гермиона поняла это по тому, как напряглись плечи Драко, как он едва заметно нахмурил брови, как его рука с темной меткой непроизвольно вздрогнула. Это был сигнал, который они ждали, но к которому никогда не могли быть полностью готовы. — Готовься, — его голос звучал глухо, лишенный прежней нежности. — Скоро начнётся охота.       Гермиона обернулась, ее взгляд упал на газету, лежащую на столе, как немой свидетель их беспокойства. Она взяла ее, подошла к камину и, не колеблясь, бросила ее в огонь. Пламя поглотило заголовки, чернильные строчки скрутились, оставляя лишь тонкий слой пепла, уносимого дымом. — Пусть охотятся, — она пожала плечами, легким, почти пренебрежительным движением, которое скрывало под собой стальную решимость. — Мы будем готовы.       Когда они отправились к Волан-де-Морту, Гермиона не чувствовала ужаса, подобного тому, что был раньше. Страх был, но он был острым, сфокусированным, не всепоглощающим. У них было алиби, тщательно продуманное и отточенное до совершенства. Они не просто не были вызваны, когда Гринготтс подвергся нападению – они были где-то в другом месте.       Они вместе выбрали подходящий день из воспоминаний, когда находились в поместье, где Драко обучал ее тонкостям боя. Они занимались обыденными делами, демонстрировали фасад спокойствия и обыденности. Ни тени подозрения, ни малейшего намека на их настоящую деятельность. А затем, чтобы придать убедительности, Гермиона заполнила этот образ нужными эмоциями – удивление, праведный гнев, непонимание, неподдельная ярость – в тот момент, когда она «увидела» выпуск «Пророка» с новостью об ограблении. Они даже разыграли короткий, но напряженный диалог, в котором она спрашивала его, будучи «возмущенной», почему их двоих не вызвали во время такого значительного события. Они были готовы столкнуться с любым допросом, с любой пыткой, с любым коварным вопросом Волан-де-Морта. Каждый элемент их истории был выверен. Они были готовы. И сейчас, шагая в объятия неизбежного, они шли вместе, объединенные своим общим, смертельно опасным путем, который вел их к сердцу тьмы, но также и к их единственной надежде на победу.       Драко обернулся, его глаза встретились с ее, и в их взгляде можно было увидеть все: понимание, доверие, предчувствие грядущей битвы, и, возможно, что-то более хрупкое, что только начало расцветать в этом адском пламени. Его пальцы сцепились с ее крепче.

***

      Их план сработал. Сработал до жути безупречно. Гермиона вела Волан-де-Морта по лабиринтам воспоминаний, осторожно выстраивая иллюзии, запуская пыль ему прямо в обманчиво-ясные глаза. Он верил. Он, Темный Лорд, повелитель страха, верил в своего «Генерала» и свою «любимицу». Гермиона чувствовала глубокое, почти болезненное удовлетворение, смешанное с леденящим ужасом. Она и не думала, что ей удастся зайти так далеко в лояльности Волан-де-Морта. Когда-то она была лишь безликой тенью в его глазах, обычным солдатом, одним из тысяч, кто оттенял его величие. Теперь же он признавал ее. Он выделял ее из толпы. И Гермиона одновременно была горда собой — чудовищно и недопустимо горда — и ненавидела это чувство до глубины души. Потому что его внимание было похоже на холодные, липкие щупальца, или на тиски, которые могли в любой момент сомкнуться на ее шее.       Охота действительно началась. Волан-де-Морт не выяснил, откуда у воров появилась палочка Беллатрисы Лестрейндж. Он не знал, что это был результат предательства из самой сердцевины его же круга. Он так и не узнал, что Драко отобрал ее у хозяйки в тренировочном бою, когда обучал Пожирателей Мороку. Он сумел призвать ее, когда это было нужно.       Тем временем, пока его ярость бушевала внутри, он отдавал приказы по усилению защиты Хогвартса, созывая к стенам замка десятки Пожирателей и вселяя в Гермиону уверенность - еще один крестраж спрятан именно там, в стенах школы.       Гермиона наблюдала за суетой среди Пожирателей, за тем, как напряженно они переглядывались, ожидая очередного приказа. Каждый из них чувствовал на себе взгляд Лорда, ощущал, что его собственная жизнь висит на волоске.

***

      Декабрьский ветер, ледяной и безжалостный, выл за окнами Мэнора, заставляя древние стены дрожать. Каждый порыв был подобен вздоху мира, замерзающего под натиском нового, темного королевства. Внутри, однако, царил холод иного сорта – тот, что рождается в душах, измученных войной, потерями и невыносимым грузом ответственности. Гермиона и Драко вернулись глубокой ночью, обессиленные, каждый из них – живое воплощение усталости.       От мелькнувшей мысли об уничтожении Чаши голову вело туманом. В темноте спальни, когда оставалось только прижаться друг к другу, найти единственно доступное утешение в общих объятиях, они были способны лишь молчаливо поддерживать друг друга. Притаившись, словно потрепанные в бою звери, они собирали остатки сил для следующего удара. И каждый день был шагом к новой бездне.       Ее собственный отсчет тоже шел неумолимо. Декабрь, с его колдовской тишиной и укутывающим землю снежным саваном, казался ускорителем неизбежного. Близился день, когда ей предстояло получить свою Метку.       Драко, чувствуя эту близость, этот холодное дыхание судьбы, все чаще просил её уехать. Бежать. Скрыться где-нибудь, подальше от этого вихря, от опасностей, которые, казалось, липли к ней, как к магниту. Но все их споры, короткие, отчаянные, всегда заканчивались ее резким отказом. Слова, брошенные среди шелковых простыней, были подобны трещинам в стекле их хрупкого мира.       Она не могла уйти. Не сейчас. Не тогда, когда в нем, после всего пережитого, после предательства, после всего того, что они оба считали незыблемым, она нашла свой дом. Надежду. И, возможно, самую сокрушительную, самую опасную любовь. Она не могла бросить его разбираться со всем этим в одиночку. Один на один с прошлым, с наследием, которое грызло его изнутри, с Орденом, в котором он был чужим. С крестражами. С Волан-де-Мортом. Она не могла. Это было бы равносильно предательству самой себя. Они лежали, прижавшись друг к другу, но между ними, плотным, невидимым завесом, витал холод неразрешенного спора. Его руки обнимали её, привычно, но в каждом прикосновении, в каждом ласковом жесте чувствовалось напряжение, словно он боялся соприкоснуться слишком сильно, боялся разбить ее или, наоборот, не смог удержать. — Нам нужно уничтожить Чашу, – прошептала она, и в ее голосе дрожала отчаянная, почти болезненная настойчивость. Ее пальцы впились в ткань его рубашки, словно она пыталась уцепиться за саму реальность, переубедить не только его, но и время, и судьбу. – Пока крестраж цел, все под угрозой. Его могут найти, Драко. — Гермиона… – его голос прозвучал устало, почти надломлено, словно каждая буква давалась ему с неимоверным трудом. Он провел пальцами по ее волосам, заправляя непокорную прядь за ухо. – Мы уже говорили об этом. Идти туда одной – это безумие. — Что со мной случится, Драко? – она резко отстранилась, в глазах сверкнуло раздражение, смешанное с болью. – Это Орден, а не логово врага! Они не тронут меня. Я поговорю со Снейпом. Он поможет. — И что ты скажешь? – его голос стал резче, брови сдвинулись в темной, угрожающей складке. – Почему ты вдруг решила вернуться? Откуда у тебя Чаша? Ты думаешь, они поверят твоей истории? — Скажу, что искала крестражи, – она пожала плечами, но в ее движениях читалась такая нервозность, что это было очевиднее любого признания. – Скоро Сочельник… Никто не удивится, если я вернусь на праздники. — Я им не верю, Гермиона, – он отвел взгляд, словно не мог больше выдержать ее - упрямый, полный решимости. — Почему? – ее брови взметнулись вверх, подчеркивая недоумение, которое переходило в возмущение. – Мы на одной стороне, Драко! — Ты действительно так думаешь? – в его глазах вспыхнул огонь, тот самый, что она видела раньше, когда он боролся с самим собой, с кровью, с клеймом, которое на нем поставили. Он резко сжал ее руку, пальцы его были холодны, но хватка – железная. – Из-за них ты здесь. Из-за них ты сражаешься против тех, кто когда-то был твоими друзьями. Из-за них ты связана Непреложным обетом, который может стоить тебе жизни! — Его голос сорвался, став почти рычанием, полным неприкрытой ярости и отчаяния. — Они используют тебя, Гермиона. Каждый из них. Им плевать, что с тобой будет, пока они достигают своих целей. Разве цель оправдывает средства? Они никогда не ценили тебя по-настоящему. Ты для них – инструмент. Ты всегда была для них просто умной, сильной и послушной девочкой, которая делает работу за них.       Тишина повисла между ними, тяжелая, как предгрозовое небо, готовое разразиться ливнем, но застывшее в напряжении. Она хотела возразить, хотела крикнуть, что он не понимает, что она знает, на что идет, что она верит в их правое дело. Но слова застряли в горле. Его слова, брошенные с такой яростью, как будто пронзили ее насквозь, попав в самые уязвимые места. Она чувствовала, как ее уверенность трещала по швам. А он смотрел на нее – с болью, с яростью, с бессилием, которые, возможно, было еще тяжелее видеть, чем его злость. — Ты прав… – тихо сказала она, ее голос звучал приглушенно, словно эхо прошлых сражений. – Но я сама согласилась на это. — Гермиона… – начал он, его голос затих, но она его оборвала. — Нет, Драко, я пойду туда. Все будет хорошо, – она мягко коснулась его щеки, оставляя на его губах легкий, мимолетный поцелуй, полный обещания и мольбы. – Позволь мне сделать это. Поверь мне. Поверь мне, хотя бы раз. У нас нет иного выхода, мы должны уничтожить Чашу.       Драко тяжело вздохнул, его плечи опустились, словно с них сняли непосильную ношу, оставив лишь гнет поражения. Он закрыл глаза. В этом жесте, в этой неподвижности, она почувствовала, что он сдается. Что он, наконец-то, согласен. Она не знала, спасет ли это их, или станет последним шагом к их погибели, но это была их общая дорога. И она была готова пройти ее, чего бы это ни стоило.       Он открыл глаза, и в глубине их она увидела не смирение, а лишь отчаяние, смиренно прикрытое завесой роковой решимости. — Но знай… – он запнулся, пытаясь подобрать слова, которые не разорвали бы их окончательно. – Если они хоть пальцем тебя тронут… Если ты не вернешься… Я уничтожу их всех. Всех до единого. Независимо от того, кто будет стоять по другую сторону. И это не угроза, Гермиона. Это обещание.       Драко молча смотрел на нее, его лицо было непроницаемым, но в глазах все еще читалась все та же мучительная боль. Она подошла к нему, прижалась на мгновение, чувствуя, как его тело напрягается, как он едва сдерживает желание удержать ее. Но он знал – ее решение было окончательным. Слишком много было на кону. — Вернись, — прошептал он, его голос был хриплым. – Просто… вернись.        Гермиона лишь кивнула, не в силах произнести ни слова. Слова были слишком мелки для тех чувств, что клокотали в ее душе. Она прижалась к нему еще раз, вдыхая его запах. В ее голове уже выстраивался план. Разговор со Снейпом, встреча с Орденом. Информация всегда была ее силой, но теперь ей предстояло использовать ее, чтобы прорваться сквозь завесу недоверия и страха, что построили вокруг себя люди, которых она считала союзниками.       В ее сердце был пожар, и она не знала, сможет ли он когда-нибудь погаснуть. Но пока билось ее сердце, она будет сражаться. За него. За их будущее. Даже если для этого придется пройти через ад в одиночку.       Она вышла в рассвет. Декабрьский снег падал крупными хлопьями, покрывая мир чистым, безмолвным покровом. Казалось, природа замерла в ожидании. Но для нее битва только начиналась

***

      Гермиона аппарировала бесшумно, почти не нарушая торжественной тишины зимнего леса. Воздух был студеным, пропитанным запахом хвои и влажной земли, и она едва не задохнулась от острого, почти забытого ощущения. Хижина. Она не была здесь слишком давно, но каждый бревенчатый сруб, каждый замёрзший куст казался до боли знакомым. Природа замерла, погружаясь в зимний сон, окутанная пеленой морозной паутины. Даже птицы, казалось, перестали петь, затаившись в ожидании.       Гермиона знала, что Снейп почувствовал ее присутствие. Она не стала тратить драгоценное время на попытку связаться с ним из Мэнора. Стоя посреди вытоптанной лужайки, она просто ждала. — Мисс Грейнджер? — его голос, всегда казавшийся укутанным в бархат и снег, звучал подозрительно строго. Она уловила в нём нотки, которые не мог скрыть даже он – нотки взволнованности, возможно, даже беспокойства. — Что вы здесь делаете?       Гермиона медленно обернулась. Снейп стоял на пороге хижины, окутанный своей неизменной длинной черной мантией, которая казалась продолжением ночи. Из-под его острых бровей на нее смотрели два внимательных, темных глаза. Она решительно пошла к нему, не снижая темпа, не позволяя себе замедлиться или проявить колебание. — Мне нужно в Орден, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё сжималось от напряжения. — Зачем? — его брови удивленно взметнулись вверх, нарушив привычную мрачную линию. — Что случилось?       Гермиона замялась, словно пытаясь подобрать слова, которые не выдали бы истинну. Объяснить, почему она пришла сюда, в это укромное, полузабытое место, было непросто. Это было не просто сообщение, не просто просьба о помощи, которую можно было передать через третье лицо. — Мне нужно кое с кем встретиться, — ответила она, глядя прямо в его глаза, пытаясь передать всю важность своих слов. — Если вам нужно передать информацию, — начал он, и Гермиона перебила его, покачав головой. — Нет. Мне хочу увидеть Гарри.       Снейп замер. Он стоял в замешательстве, разглядывая свою бывшую студентку, словно пытался расшифровать сложный код, зашифрованный в ее глазах. Возможно, он увидел в них ту же неукротимую решимость или блеск, который говорил о чем-то гораздо более глубоком, чем обычная просьба. Он кивнул, его губы поджались в тонкую линию. — Я свяжусь с Кингсли, — произнес он, и в его голосе прозвучала легкая нотка вызова. — Я не знаю, в каком из безопасных домов сейчас находится Поттер.       За этим последовало короткое, по меркам времени, но ощутимое прощание. Снейп впустил Гермиону внутрь хижины, а сам аппарировал. Гермиона осталась одна в тишине, вдыхая горьковатый аромат зелий, которые тихонько булькали в котлах. Она начала ходить по комнате, привычно осматривая свое прежнее убежище. Здесь, в этой скромной хижине, она когда-то провела целый месяц, готовясь к своей самой опасной миссии — миссии шпионки. Здесь же, в этой самой комнате, она принесла Непреложный Обет Кингсли, и здесь же, по сути, было начало конца. Мысли о прошлом настигли ее, вызывая странное смешение чувств – ностальгии, горечи и едва уловимого страха.       Треск аппарации вывел ее из задумчивости получасом спустя. Дверь хижины со скрипом открылась, и на этот раз на пороге появился Кингсли Бруствер. Гермиона неожиданно почувствовала острую волну ненависти к этому человеку. Он был отличным стратегом, хладнокровным и расчетливым, но в ее личной истории он был причиной ее боли и разочарования. Она раздумывала над словами Драко, и понимала, что он был прав. Границы между добром и злом стерлись, размывшись в кровавой бойне, и теперь она не могла назвать Орден - светлой стороной. Они были ей когда-то, но в бесконечной войне против Волан-де-Морта они сами испачкались в этой черни, стали теми, кого должны были победить. — Гермиона, — кивнул Кингсли, проходя в комнату, его взгляд мгновенно остановился на ней, но не выражал никакого удивления, скорее – понимание. — Что ты тут делаешь? — Кингсли, мне нужно увидеть Гарри, — повторила она. — Зачем? — Его вопрос был более мягким, чем у Снейпа, но все же содержал ту же нотку любопытства. — Это связано… — она на миг замолчала, колеблясь, ища правильные слова, которые бы не звучали слишком драматично, но и не приуменьшали важности. — С заданием Дамблдора.       Никто, кроме узкого круга посвященных, не знал, что именно поручил Дамблдор Гарри перед своей смертью. Кингсли знал, что это важное, крайне важное задание, которое могло изменить ход войны. Его брови нахмурились, выражение лица стало более сосредоточенным. — Гермиона, что бы ты ни хотела ему сообщить… — он слегка осекся, подбирая слова. — Я не уверен, что тебе стоит возвращаться в Орден. Я могу передать ему послание. — Что? — В устах Гермионы это было не столько вопросом, сколько восклицанием, полным недоумения и возмущения. — Понимаешь, когда ты отправилась на задание… — он отвел взгляд, словно ему было стыдно признаться в том, что стало известно ему самому. — Не многие поняли твоего ухода. Я пытался объяснить им, что ты вновь странствуешь, как это было прежде, но они не приняли этого…       Сердце Гермионы болезненно сжалось. Они думали, что она предала их? После всего, через что она прошла, после всех жертв? — Плевать, — махнула она рукой, отбрасывая это как неважную деталь. — Это важнее всего.       Кингсли посмотрел на нее, оценивая ее решимость. Он видел, что она не отступит, что ее волнует нечто, что превосходило его собственное недоверие или недомолвки других членов Ордена. Его взгляд смягчился он кивнул и вышел на улицу.       Снейп возник словно из ниоткуда, как всегда, бесшумный, угрожающий, окутанный собственной мрачной аурой.  Он подошел к ней, молча, его длинный черный плащ шуршал по полу, как крылья летучей мыши. Его пальцы, удивительно тонкие для его общего сурового вида, холодные, как мрамор, коснулись мочки ее уха. Медленно, с непривычной почти нежностью, он начал снимать серьги – артефакты, которые скрывали ее, маскировали. Возвращение к истинному облику, неловкое, болезненное, как сбрасывание старой кожи.       Первая серьга была снята. Его пальцы задержались чуть дольше, чем требовалось, словно не решаясь оборвать последнюю нить ее тщательно выстроенной маскировки. Тягучее мгновение, наполненное невысказанным. — Мисс Грейнджер…       Голос его был тише шепота сухих листьев, почти теряясь в гуле огня. Но в нем слышалось напряжение, как если бы он взвешивал каждое слово, каждое дыхание на невидимых весах, опасаясь ошибки, опасаясь последствий.       Она подняла взгляд. Его глаза, черные и, казалось, бездонные, отражали дрожащий свет огня. В них не было обычно той колкой насмешки или презрения, только глубокая, какая-то унылая предосторожность. — Я знаю, как вы… преданы Ордену, — продолжил он, и в этих простых словах, адресованных ей, прозвучало что-то странное, что-то, что заставило ее насторожиться. Не похвала, не утверждение, а скорее… намек на опасность, предостережение. — Но?       Он медленно снял вторую серьгу. Его тонкие, всегда напряженные губы сжались в невыразительную линию. В этот момент в нем чувствовалась вся тяжесть мира, вся боль прожитых лет, вся ложь, которую ему приходилось нести. — Свет не всегда означает правду, — произнес он, и эта фраза повисла в воздухе, как дым от погасшей свечи, густая, осязаемая, въедливая. — А верность… бывает слепа. Гермиона почувствовала, как что-то холодное и тяжелое сжимается внутри нее, словно кулак, стискивающий ее сердце. — Вы говорите загадками, — прошептала она, пытаясь сохранить спокойствие, но голос ее предательски дрогнул.       Снейп слегка наклонился вперед, и его тень накрыла ее, словно крыло хищной птицы, погружая ее в еще большую темноту. — Когда война закончится, победители перепишут историю. И те, кто сегодня зовет вас союзником… завтра могут назвать иначе.       Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в ее сознание, как яд, медленно, но верно отравляя привычные картины мира. Гермиона резко вдохнула, потрясенная дерзостью и глубиной его слов. Это был намек на то, что Орден, их единственное прибежище, их символ надежды, мог обернуться ловушкой? — Вы намекаете, что мне не стоит доверять Ордену?       Снейп отступил немного назад, растворяясь в полумраке, лишь бледный отсвет пламени скользнул по его острому профилю, подчеркивая его изможденность. — Я лишь говорю… что даже самые прочные стены иногда скрывают трещины. И если вы не хотите упасть вместе с ними – лучше заранее знать, где они. Следите за тем, что… и кому… рассказываете. — Его пальцы сжали вынутые серьги, будто заключая в кулак невысказанную тайну, или, возможно, истину, которую он тщетно пытался ей донести. Затем он медленно сложил их в бархатный мешочек и передал ей. — Будьте умнее других, мисс Грейнджер. Потому что, когда наступит время выбирать стороны, а оно неизбежно наступит… вас могут не спросить.       И прежде чем она успела ответить, прежде чем смогла сформулировать даже первый вопрос, Снейп исчез, растворился в воздухе, как тень, тающая в предрассветных сумерках. Но его слова продолжали звенеть в ее ушах, повторяясь эхом, как натянутая струна, готовая лопнуть.       Губы ее дрогнули. Разве Орден не был тем самым маяком, за который они все держались, рискуя всем, теряя близких? Разве не ради этого они проливали кровь, шли на немыслимые жертвы, видели самые страшные кошмары?       Она медленно опустилась на грубую деревянную скамью, чувствуя, как в груди разливается тяжелое, темное понимание. Снейп только что дал ей урок, который никто из ее «союзников» никогда не удосужился преподать. Урок о том, что в мире, управляемом силой и амбициями, истина – это роскошь, и часто – самая опасная из них.       «Когда битва закончится, победители перепишут историю.» А что, если они уже переписывают ее сейчас? Она всегда верила, что сражается за правду. Но что, если правда – это всего лишь удобная версия для тех, кто держит перо, кто плетет паутину слов и событий?       «Те, кто сегодня зовет вас союзником… завтра могут назвать иначе.» Она резко сжала край скамьи, ногти впились в шершавое дерево. Неужели он прав? Неужели все, во что она верила, все, чем руководствовалась, было построено на шатком фундаменте? Тишина хижины давила на виски, будто тугое заклятие. Гермиона медленно выдохнула, наблюдая, как её дыхание рассекает холодный воздух. Предательница.       Это слово вдруг обрело вес, осязаемость, впилось в кожу. Она всегда считала себя солдатом. Верной, дисциплинированной, готовой на всё ради победы. Когда Кингсли впервые предложил ей эту миссию — внедриться в ряды Пожирателей под ложным именем — она согласилась без колебаний. И она верила. Верила, что после войны всё встанет на свои места. Что друзья поймут. Что Гарри и Рон простят её ложь, её жестокость, её вынужденные злодеяния. Но сейчас, в ледяном одиночестве этой хижины, до неё наконец начало доходить. Они не простят.       Она сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Что, если после победы её отдадут под суд? Ведь кто-то должен ответить за убитых. За заложников. За пытки. И даже если всё это было "приказами", "прикрытием", "миссией" — разве это что-то изменит для тех, кто потерял близких из-за неё?       Она вдруг представила себя перед судом Визенгамота. "Гермиона Джин Грейнджер, обвиняется в пособничестве Тёмному Лорду..." Рон где-то на задних рядах, его лицо искажено ненавистью. Гарри отворачивается. А те, ради кого она всё это делала — члены Ордена — молча сидят в зале, не встречая её глаз. "Мы не могли предвидеть, что она перейдёт границы", — скажет Кингсли. И тогда она поймёт: её уже предали.       Гермиона резко встала. Снейп знал. Он прошёл этот путь. Он понимал, каково это — быть орудием в чужих руках, а потом стать козлом отпущения. И теперь он предупредил её. Не из доброты. А потому что видел в ней своё отражение. Она подошла к зеркалу в углу хижины и вгляделась в своё лицо. Кто смотрел на неё теперь? Гермиона Грейнджер? Или та, кем она притворялась столько месяцев? И главное — осталось ли между ними различие?       Снаружи послышался шорох, приближающиеся шаги. Кингсли. Его возвращение было неизбежным, конец их уединенного разговора – предрешен. Она попыталась собраться, пригладить свои мысли, как приглаживают волосы.       Когда Кингсли появился в дверном проеме, его лицо выражало обычную смесь усталости и решимости, но Гермиона не смогла вымолвить и слова. Она лишь кивнула, чувствуя себя опустошенной, словно из нее выкачали всю суть. Они аппарировали, оставляя за собой пустую хижину, застывший лес, и звенящую в ушах Гермионы тишину, наполненную лишь голосом Снейпа и немой вопросом: кому теперь верить?

***

      Дом №12 на Гриммоу, приютившийся между двумя обычными, ничем не примечательными фасадами Лондона, продолжал свою безмолвную, угрюмую жизнь. Он словно врос в подернутую туманом реальность, его полуразрушенная краска, некогда, возможно, темная, теперь сливалась с серостью неба, делая его еще более мрачным. Окна, плотно затянутые занавесками, пропускали лишь узкие, скупые полоски света, точно глаза древнего существа, неохотно приоткрывающего веки, чтобы взглянуть на незваного гостя, и тут же закрывающиеся, словно не желая его видеть.       Гермиона, почувствовав, как дрогнули пальцы, прежде чем коснуться холодной, потускневшей бронзовой ручки черной двери, остановилась. Рядом стоял Кингсли, его вечная невозмутимость служила слабым утешением. Дверь, повинуясь чьей-то невидимой воле, отворилась без единого скрипа, будто ждала их – или, по крайней мере, ее. Шагнув внутрь, Гермиона вдохнула знакомые, но теперь чужие запахи: старого дерева, воск, и что-то неуловимо иное – может быть, новый парфюм, возможно, просто время, которое здесь шло своим, замедленным, или, наоборот, ускоренным, но определенно иным путем, пока ее не было.       Прихожая тонула в тусклом, желтоватом свете фонаря, выполненного в форме полумесяца. На стенах, как и всегда, висели головы домовых эльфов. Теперь, в этом приглушенном свете, их стеклянные глаза казались не просто осуждающими, а гипнотизирующими, полными глубокого, неисчислимого презрения. Или, может быть, это она сама проецировала на них свое собственное, растущее чувство беспокойства. Гермиона замерла, прислушиваясь. Тишина, которая раньше была здесь гнетущей, почти осязаемой, теперь была прорезана звуками, которые заставили ее сердце сжаться в тоскливой предчувствии.       Смех. Настоящий, искренний смех, тот, что рождается только тогда, когда люди полностью доверяют друг другу, когда души их открыты и уязвимы. — Ну и ну, Рон! – звонкий голос Лаванды, чуть насмешливый, но полный теплоты. — Да ладно тебе, я просто… – последовало ворчание Рона, но оно было без тени раздражения, скорее смущенное, почти счастливое.              Сердце Гермионы сжалось так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Этот звук, этот смех, этот обмен репликами – всё это было так чуждо ее собственному опыту последнего времени, когда каждый день был борьбой, каждая ночь – кошмаром, а смех был роскошью, о которой приходилось забыть.       Она сделала шаг вперед, переступив порог прихожей, и перед ней открылась картина, от которой мир, казалось, накренился. Гостиная, которая когда-то была воплощением строгости, почти пустой, обителью суровых отголосков прошлого, теперь пребывала в состоянии живописного, домашнего хаоса. Подушки – всевозможных форм и расцветок – были разбросаны перед камином, образуя уютное ложе, на котором расположились ее друзья.       Рон лежал у самого очага, его рыжие волосы, всегда такие яркие, теперь переливались золотисто-медными оттенками в отблесках пламени. Лаванда сидела, прижавшись к нему боком, настолько близко, что их колени соприкасались – маленькое, едва заметное прикосновение, которое говорило о близости больше, чем могли бы сказать любые слова, любые клятвы. Ее пальцы легли на его предплечье. Глаза Лаванды смотрели на Рона с нежностью, которой Гермиона не видела в них, пожалуй, никогда.       Гарри сидел, прислонившись спиной к старому, потертому дивану, а Джинни, словно домашний цветок, прикорнула у его ног, ее голова удобно покоилась на его коленях. В ее руках была раскрытая книга, с которой она, судя по всему, читала ему вслух – палец все еще отмечал строк, не давая потерять нити повествования. Эта картина совместной, тихой жизни, пропитанная взаимной заботой и нежностью, была для Гермионы как удар под дых.       В дальнем углу, в старом, видавшем виды кресле, которое когда-то принадлежало Сириусу, сейчас устроилась Мэри. Ее пальцы ловко орудовали спицами, что-то зеленое медленно обретало форму. Стук спиц вторил негромкой музыке, льющейся откуда-то из глубины дома, создавая фон для этой почти идиллической сцены.       На низком столике перед камином стоял поднос с печеньем и несколько дымящихся кружек, источающих аромат какао. Все это было частью картины такого... такого мирного, такого устоявшегося счастья, что Гермионе стало физически больно. Это было не просто наблюдение; это было вторжение в чужой, но для нее такой болезненный мир.       Кингсли, словно призрак, тихо проскользнул мимо нее, не привлекая внимания, и направился в сторону Гарри.       Она застыла в дверном проеме, точно привидение, незваный и совершенно невидимый гость в собственной истории. Они… они были счастливы. Без нее. И это счастье, такое естественное, такое живое, казалось, выжигало ее изнутри. Ей вдруг стало холодно, несмотря на то, что комната была душной от жаркого дыхания камина. Воздух словно стал более плотным, отказываясь пропускать ее, отталкивая.       Раньше они никогда так не проводили время вот так вместе с Бестиями и мальчиками, даже в самые темные дни. Раньше они только прятались, сражались, боялись. Их существование было пронизано страхом и необходимостью выживать. А теперь, когда у них была информация, которую она, Гермиона, с риском для жизни добывала, когда у них была основа для этой новой, более спокойной жизни, они могли позволить себе просто жить. И в этой абсолютно новой для них жизни, в этой умиротворенной реальности, ощутимой в каждом жесте, в каждом взгляде, для нее, казалось, не было места. Место, где она была бы нужна.       Гермиона сделала робкий шаг назад, будто пытаясь раствориться в тени прихожей. — Кингсли? – голос Мэри был едва слышен.       Гарри поднял голову, его зеленые глаза расширились от неожиданности, отражая трепет, который, казалось, передался всему воздуху в комнате. На мгновение повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь треском огня. Затем взгляд Рона метнулся к ней, застывшей в дверном проеме. Его глаза, обычно такие живые и выразительные, теперь казались загнанными, растерянными. — Гермиона? – Рон резко выпрямился, отодвигаясь от Лаванды, которая не успела даже моргнуть. – Ты… ты вернулась? – пробормотал он, и в его голосе была нота, которую Гермиона не могла расшифровать. Это не была ни радасть, ни злость, а скорее что-то неуловимое, что-то, отдаленно напоминающее растерянность. — Да, – ее собственный голос прозвучал чужим, словно принадлежал кому-то другому, кто говорил за нее. Голос, лишенный той уверенности, которая всегда была ее отличительной чертой.       Она окинула взглядом комнату, пытаясь удержать контроль над собой, но это было слишком сложно. В глазах Лаванды мелькнул странный огонек – смесь удивления и явной неприязни, почти злости. Такого взгляда Гермиона никогда не удостаивалась от Лаванды – это было как новый, неожиданный удар под дых. Джинни неловко улыбнулась, стараясь, казалось, смягчить напряжение, но ее улыбка была слишком натянутой. Мэри даже не посмотрела на нее. Гермиона видела, как побледнели костяшки ее пальцев, когда она сжала спицы, ее тело напряглось, словно перед ударом.       Гермиона стояла посреди комнаты, чувствуя себя так, будто ее тело состоит из тончайшего стекла, и малейшее неловкое движение, малейший неверный шаг – и оно разлетится на миллионы сверкающих, но острых как бритва осколков, готовых поранить всех вокруг. — Гарри… –голос Кингсли вырвал ее из тумана собственных мыслей. Он окликнул Гарри, одновременно делая ему легкий, но настойчивый жест рукой. – Нам нужно поговорить.       Гермиона не стала ждать ответа. Она повернулась, чтобы, возможно, уйти, вернуться в ту пустоту, из которой она пришла. И в этот момент, когда она уже отворачивалась, ее взгляд упал на Мэри. Она увидела, как она перехватывает быстрый, почти незаметный взгляд с Лаванды. Этот мимолетный, едва уловимый обмен взглядами, эта едва заметно кивнувшая голова Лаванды – это сказало ей больше, чем любые слова, которые могли бы прозвучать.       Кабинет на площади Гриммо был тесным и душным, словно сама эпоха, заключенная в старые стены, отказывалась выпускать свой въевшийся запах безысходности и пыли. Узкое окно, затянутое ветхой, пыльной гардиной, пропускало лишь тусклый, желтоватый свет фонаря, который, казалось, больше стеснялся проникать внутрь, чем освещать. Половина комнаты оставалась в зловещей тени, где, казалось, жили невысказанные страхи и забытые надежды. Кингсли невозмутимый, как скала, высился у стола, скрестив руки на широкой груди. Его присутствие заполняло собой пространство, придавая ему официальности, которой здесь, в этой штаб-квартире сопротивления, хотелось как можно меньше. — Гермиона хотела увидеть тебя, Гарри, — его низкий, рокочущий голос звучал на удивление формально, без малейшего намёка на ту теплоту, которая обычно связывала их, как боевых товарищей, как друзей. — Я оставлю вас. Удачи.       Он кивнул им обоим, взгляд его скользнул по напряженному лицу Гарри, задержался на мгновение на Гермионе, чьи плечи, казалось, непроизвольно сжались под грузом его слов, и вышел, закрыв за собой массивную дверь с тихим, негромким щелчком. Звук щелчка эхом отразился в тишине, заставив обоих вздрогнуть.       Гермиона сжала руки в кулаки, ощущая, как влажные ладони скользят друг по другу. Тремор, который она так старательно подавляла, проступал даже здесь, в этой проклятой тишине. Гарри не двигался с места. Он стоял напротив, его поза была напряженной, застывшей, словно он готовился к атаке, а взгляд – острым, как лезвие, проникающим сквозь все ее попытки казаться спокойной. — Гарри, я… — она начала, но его голос, резкий и холодный, перебил ее, не давая договорить, словно не желая слушать никаких оправданий, никаких объяснений. Его голос, который она знала как свои пять пальцев, который когда-то согревал ее, теперь звучал чуждо, враждебно, потеряв в себе ту самую дружескую теплоту, что когда-то казалась ей незыблемой. — Где ты была? — его голос был жестким, лишенным даже намека на беспокойство, которое, как она надеялась, мог тлеть где-то под этой ледяной оболочкой. Все, что осталось — это обвинение. — Я искала крестражи, — ответила она, стараясь говорить ровно, контролируя дрожь в голосе, каждое слово — Ты сбежала. — Я не сбежала! — ее голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Это важнее всего! Если мы не уничтожим их, ничто другое не будет иметь значения! Ничто из этого, что мы делаем сейчас, не будет иметь значения, если мы не позаботились о том, что дает ему силу! — Важнее? — он резко шагнул вперед, и в его глазах вспыхнуло что-то холодное, что заставило ее отшатнуться. Холод, который она видела и раньше, но который никогда не был направлен на нее. — Ты даже не подумала о своём отряде. О Бестиях. Ты знаешь, что они пережили после твоего ухода? Ты знаешь, как им было страшно, когда ты ушла, как они пытались найти тебя, понять? Почему ты нас бросила и даже не попрощалась?       Ее сердце сжалось от боли, но она знала, что не могла позволить себе это чувство сейчас. — Сейчас это неважно, — сказала она, пытаясь поверить в это сама. — Неважно? — он рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья, только горькая усмешка, словно он увидел самое худшее в мире. — Да! — она почти закричала, и в голосе ее прорвалось отчаяние, накопившееся за долгие месяцы одиночества, страха и вынужденной лжи. — Пусть вы все возненавидите меня, пусть я стану самым худшим другом, но у меня получилось! Я сделала это!       Она резко достала из складок своего плаща небольшой, искусно сделанный предмет. Чашу. Она положила ее кончиками пальцев на пыльную поверхность стола, между ней и Гарри. Холодный металл, словно насмешка, отражал тусклый свет. — Это… — Крестраж. Да, — она отвела взгляд, не в силах вынести его пристальный взгляд, полный недоверия. — Мне пришлось пройти через многое, Гарри. Такое, о чем ты даже не можешь себе представить.       Он медленно протянул руку, но не взял ее, лишь провел кончиком пальца по холодному, гладкому металлу. — Где ты его нашла? — голос его стал чуть мягче, но остался напряженным. — Это не имеет значения, — она не поднимала глаз. Сказать правду означало раскрыть всю свою жизнь последних месяцев, жизнь, полную отвратительных маневров, компромиссов и самоотречения. Жизнь, которую она вела, чтобы достичь этой цели. — Имеет. Мне важно знать, как ты это сделала, Гермиона. — Нет, — твердо сказала она. — То, как я это сделала, это моя ноша. Важно лишь то, что это сделано.       Она посмотрела на него, в ее глазах отражалась решимость, закаленная в огне испытаний. — Уничтожь её. Мечом Гриффиндора.       Тишина повисла в воздухе, густая и тяжелая, как одеяло, которое душило последние остатки их былой близости. Каждый вдох казался мукой, каждый выдох — напоминанием о разрыве. Гермиона сделала шаг назад, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Мне пора, — прошептала она. — Опять? — его голос стал еще резче, в нем звучала неподдельная боль, смешанная с гневом. — Ты снова просто уйдешь? Оставишь нас, как в прошлый раз, не сказав ни слова?       Она закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как что-то внутри нее рвется на части. Они не знают. Никто не знает, через что ей пришлось пройти. Как она жила среди Пожирателей, как лгала им, как смотрела в глаза тем, кто убивал, как сама убивала. Каждое ее действие было расчетом, каждый взмах палочкой — необходимостью. Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как слова застревают в горле, как будто огромный камень преграждает ей путь. — Гермиона… — его голос звучал теперь совсем по-другому, в нем была мольба, но было и обвинение, тяжесть которого ее раздавила.       Но она уже повернулась и вышла в коридор, оставляя его одного с чашей, с тысячей вопросов, с невысказанной яростью, которая, она знала, теперь навсегда поселилась между ними. Дверь закрылась за ней с глухим стуком, отрезая ее от него, от тепла, от понимания, которое она так жаждала, но не могла получить.       Ее пальцы уже сжимали холодную дверную ручку, когда за спиной раздался голос, знакомый, привычный. — Уходишь? Опять?       Гермиона обернулась. В полумраке коридора, освещенного лишь тусклой магической лампой, стояла Мэри. Ее обычно спокойные, внимательные глаза теперь горели обидой, а тонкие губы были плотно сжаты.       За ее спиной, словно тень, возникла Лаванда. Скрестив руки перед собой, она смотрела на Гермиону с таким презрением, что та почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод, проникающий до самых костей. Былая дружба, общая борьба, все казалось теперь ничтожным, стертым. — Мэри, не удерживай её, — прозвучал ледяной, безэмоциональный голос Лаванды. — Она уже сделала свой выбор. Она нас бросила, когда мы в ней больше всего нуждались, и теперь, судя по всему, снова собирается.       Гермиона стояла, словно пригвожденная к месту. Комок в горле мешал дышать, а глаза предательски затуманились. Перед ней были не просто товарищи по оружию – это были те, с кем она делила скудные пайки в походах, выживала ночами напролет под открытым небом, те, кто спал плечом к плечу в тесных палатках, кто клялся стоять за нее до конца. И теперь они смотрели на нее как на врага. — Я не жду, что вы простите меня, — ее голос дрогнул, но она заставила себя говорить, пытаясь донести хоть крупицу истины. — Но однажды… однажды вы поймете. Я не могу остаться.       Лаванда фыркнула, демонстративно отвернувшись. Каждое ее движение источало презрение. — Тогда и не возвращайся, — слова ее ударили, как пощечина, громкая и унизительная.       Гермиона больше не сдерживала слез. Они текли по ее лицу горячими дорожками, неся с собой всю боль, которую она копила в себе. Соленые дорожки застывали на губах, смешиваясь с горьким привкусом потери. Она хотела крикнуть, что все это – ради них. Что каждый ее шаг во тьме, каждое предательство, каждый грязный поступок, который ей пришлось совершить, все это было ради того, чтобы они могли вот так стоять здесь, в безопасности, в полной уверенности в своей правоте, и ненавидеть ее. Но слова не шли.       Гермиона даже не стала задерживаться, чтобы переговорить с Кингсли. Если ему будет что-то нужно, он всегда может с ней связаться через Снейпа. Сейчас ей хотелось просто сбежать.Она молча повернулась, снова взялась за холодную дверную ручку и толкнула дверь, уходя туда, где её ждала новая порция ошибок и одиночества, туда, где не было ни Гарри, ни Лаванды, ни Мэри, никого, кто бы мог ранить ее еще больше, чем она сама себя ранила.       Холодный ночной воздух обжег лицо, проникая сквозь ткань плаща, казалось, до самых костей. За спиной дверь захлопнулась с окончательным, бесповоротным звуком – не просто закрылась, а будто вырвала последний, самый дорогой кусок из нее, оставив зияющую пустоту там, где раньше билось сердце. И в этот самый момент, стоя посреди пустой, залитой лунным светом площади, Гермиона поняла: её никто не ждал и дома больше нет.       Колени подогнулись сами собой, но она едва ли это заметила. Она шагнула в темноту, в сырость, в неизвестность, оставив позади не только свет, но и смех, который еще недавно казался таким настоящим, и тех, кто когда-то называл её сестрой. Теперь осталась лишь тень, гонимая ветром, который, казалось, подхватил её плащ, будто торопя ее уйти быстрее – туда, где ее предательство, ее выбор, ее боль еще могли что-то изменить – или, что вероятнее, просто раствориться в небытии. Ночь ненадолго задержала дыхание, а затем проглотила её целиком, не оставив и эха.       Гермиона бежала по мокрым улицам Лондона, не разбирая дороги. Дождь вперемешку со снегом, холодный и мелкий, хлестал по лицу, смешиваясь с горячими, беззвучными слезами, которые она даже не пыталась смахнуть. Каждый вздох обжигал легкие, словно она вдыхала не разбавленный озоном воздух, а мельчайшие, раскаленные осколки стекла, рассыпающиеся внутри.       «Не возвращайся.» Слова Лаванды, сказанные с такой жгучей смесью презрения звенели в ушах громче любого заклинания, громче любой бомбарды. Они были вирусом, поразившим всё, что она пыталась сохранить. Вирусом, который уничтожил ее изнутри. Она споткнулась. О неровный край брусчатки, об иллюзию безопасности, об обманчивое ощущение земли под ногами. Падение было резким, безжалостным. Колени впились с силой в грязную, ледяную лужу, поднимая фонтан темной, мутной воды. Пальцы впились в промозглую землю, как будто она пыталась ухватиться за что-то, что уже нельзя было вернуть, за кусочек прошлого, за миг до того, как всё рухнуло.       Гарри, который смотрел на неё с такой холодной отстраненностью, как на чужую, как на ошибку, которую нужно исправить. Мэри, чьи глаза, обычно полные искреннего тепла, отражали лишь бездонное разочарование, обвинение, которое било больнее любых слов. Гермиона сжала кулаки до побелевших костяшек, стиснула зубы, но сдержать рвущийся наружу крик не было больше сил. Она закричала – не словами, не звуком, а чистым, первобытным воплем, полным всей той боли, которая скопилась в ней за долгие месяцы, за годы борьбы, за это последнее, унизительное отрицание. Воплем, который, казалось, мог разорвать ночную тишину, заставить звезды упасть с неба.       Но никто не услышал. Никто не пришел. И в этой полной тишине, когда силы оставили ее, оставив лишь дрожащую оболочку, она поднялась. Руки её не подвластны были разуму, они дрожали, как листья на ветру, но послушно достали палочку. И, не раздумывая, Гермиона крутанулась на месте, чувствуя, как мир вокруг размывается в потоке серой акварели.       Аппариция ударила как удар хлыста, молниеносно, без предупреждения. Хлопок – и всё стало замерзшим. Она очутилась перед чёрными коваными воротами Мэнора. Лунный свет скользил по острым, зазубренным прутьям, превращая их в клетку – огромную, безжалостную клетку, обрамляющую призрачный, темный силуэт особняка. Гермиона схватилась за холодный, обжигающий металл, не в силах сделать шаг вперед, не в силах даже дышать. — Гермиона?       Голос, низкий и бархатный, с ноткой тревоги, заставил её вздрогнуть. Она медленно, словно каждое движение требовало неимоверных усилий, повернула голову. Драко. Он стоял всего в нескольких шагах, в тени у ворот, его бледное лицо выделялось в темноте, как призрачное видение, как мираж в пустыне. — Ты... — Он не закончил, не успел. Слова застряли на полуслове, потому что в этот момент её ноги подкосились.       Драко бросился вперёд, молниеносно, поймав её за миг до того, как она бы упала на влажную землю. Его руки обхватили её за плечи, крепко, упираясь в лопатки, и она вдруг почувствовала, как сильно, как отчаянно дрожит всё её тело. — Ты промокла насквозь, — пробормотал он, и его голос, обычно такой колкий, теперь был удивительно тихим, почти беспомощным. В нем было что-то тёплое, что-то, чего она сейчас, казалось, совершенно не заслуживала. — Они... они... — слова застревали в горле, превращаясь в нечленораздельные рыдания, в булькающие звуки, в которые выливалась вся невысказанная боль.       Драко не сказал больше ничего. Он просто притянул её к себе, обняв так крепко, так отчаянно, что ей стало больно, но эта боль ощущалась как подтверждение реальности, как якорь. Его пальцы вцепились в её мокрый, холодный плащ, будто он боялся, что она рассыплется, обратится в пыль, если он отпустит. — Тише, — прошептал он ей в волосы, вдыхая запах дождя и отчаяния. — Тише, всё нормально.       Но это была ложь. Ледяная, обжигающая ложь. Ничего не было нормально. Она вцепилась в его мантию, в тёмную, плотную ткань, как утопающий хватается за соломинку, последнюю надежду в безбрежном океане, и дала волю слезам. Всё, что копилось месяцами – страх, боль, унижение, ненависть, предательство – вырвалось наружу, разрушая последние стены, которые она старательно возводила. — Я потеряла их, — выдавила она сквозь задыхающиеся рыдания, чувствуя, как его грудь сжимается в ответ. — Они ненавидят меня.       Драко осторожно прикоснулся к её подбородку, мягко, но настойчиво заставляя поднять голову. В глубине его серых глаз, под тусклым светом фонарей, она увидела что-то большее, чем простое сочувствие. Странное, глубокое понимание. Понимание, проросшее из собственного опыта. — Я знаю, — сказал он просто, и эти два слова, казалось, разрешили её мучительный вопрос, сняли невыносимый груз.       И в этот момент, когда его глаза встретились с её, она поняла, что он действительно знал. Знал, каково это – быть отвергнутым, когда ты нуждаешься в поддержке больше всего на свете. Знал, каково это – чувствовать себя чужим среди тех, кто должен быть твоей семьей. Он медленно провёл большим пальцем по её щеке, смахивая прилипшую слезу, оставляя нежный, но ощутимый след. — Пойдём. Ты замёрзла, — он отступил на шаг, давая ей возможность взять себя в руки, хотя сама мысль об этом казалась абсурдной.       Гермиона позволила ему вести себя по аллее, к особняку, который теперь, как ни парадоксально, как самая горькая усмешка судьбы, стал её единственным, пусть и призрачным, убежищем. Каждый шаг по гравию сопровождался отголосками её собственного внутреннего краха. Она плакала по дружбе, которой больше не было, по доверию, которое невозможно вернуть, по той Гермионе Грейнджер, которая когда-то верила, что свет всегда побеждает тьму, что доброта и верность – это не пустые слова, а непреодолимая сила.       Драко крепче сжал её руку, его прикосновение было слабым, но ощутимым, будто чувствуя её мысли, её скорбящую душу. — Всё кончено, — прошептала она, чувствуя, как последние надежды утекают вместе с ледяной водой. — Нет, — он покачал головой, его взгляд устремился на темные, массивные двери особняка, и, распахивая перед ней одну из них, он произнес, и в его голосе звучала сталь и что-то ещё, что-то неопределимое.              И тьма Мэнора, холодная, неприветливая, величественная, приняла её, как родную, словно зная, что у неё больше нет другого места, куда можно было бы пойти.