Глава 37

      Холодный, сырой ветер пробирался сквозь щели в каменных стенах поместья Лестрейнджей, неся с собой запах влажной земли, тлена и страха. Этот запах стал для Гермионы доминирующим, вытеснив все остальные ароматы мира, который она когда-то знала. Темные времена нависли не просто тучами – они стали самой тканью бытия, сплетенной из отчаяния и безжалостной ярости. Ярости, которая исходила от Волан-де-Морта, темной, пульсирующей энергией, пропитывающей каждый уголок этого проклятого места.       Он был в гневе. Гермиона чувствовала это кожей, ощущала вибрациями в полу, слышала в едва уловимом изменении тона его голоса, когда он отдавал очередное распоряжение. Похищение крестража, заставило адское пламя буквально застилать его глаза. Все стало хрупким, опасным. Одно неверное слово, намек, даже полушепот – и голова летела с плеч. Казни проводились практически ежедневно, превратившись в будничное, отвратительное зрелище. На заднем дворе, где возвышался эшафот, Гермиона проводила большую часть своего времени. Не потому, что этого требовала ее ужасающая «служба», а потому, что это было единственное место, где она могла хоть как-то дышать, не чувствуя на себе всепроникающего, ледяного взгляда своего Повелителя, или, что еще хуже, его отсутствия.       Никогда раньше Гермиона не применяла столько непростительных заклятий за такой короткий промежуток времени. Каждая секунда, пропитанная ужасом, требовала от нее новой, леденящей душу жестокости. Круцио. Авада Кедавра. Сектумсемпра. Слова, которые раньше вызывали у нее тошноту и моральное отвращение, теперь слетали с ее губ с немыслимой легкостью, как профессиональный инструмент. Бессилие, осознание того, что она – всего лишь марионетка в руках абсолютного зла, будто сводило её с ума. С каждым новым актом насилия, совершенным по приказу, она чувствовала, как отмирает прежняя Гермиона, оставляя лишь оболочку, подчиняющуюся инстинкту выживания, искаженному до неузнаваемости.       Драко. Он был здесь, всегда где-то поблизости, частью этого жуткого антуража. Молчаливая и мрачная тень, возвышающаяся возле своего хозяина, когда тот пребывал в своем излюбленном состоянии гнева. Его бледное лицо, теперь было лишь маской, скрывающей бездну. Но каждый раз смотря в его глаза, она вспоминала каким оно было на самом деле – теплым, нежным, понимающем. Гермиона цеплялась за эти воспоминания изо всех сил, пытаясь не потерять себя. Они редко проводили время вместе. Или, точнее, «вместе» в прежнем смысле слова. Их редкие, украденные моменты были полны невысказанного ужаса, попыток поддержать, мимолетных касаний пальцев в желании сказать «еще немного, ты справишься, все будет хорошо». Он видел, что стало с ней, так же, как она видела, что стало с ним. Его безмолвное присутствие было молчаливым свидетельством их общей участи, их общего падения.       Ярость Волан-де-Морта обратилась не только на своих приспешников – на тех, кто не удержал крестраж, кто не смог донести весть, кто проявил малейший признак слабости. Она обрушилась с усиленной силой и против Ордена. Сражения были кровавыми, безжалостными, словно Волан-де-Морт пытался выплеснуть всю накопившуюся ненависть и унижение на врагов. Они приносили огромные потери в ряды Ордена, каждый бой был на грани выживания. Пожиратели, в попытке загладить вину перед своим повелителем, делали все возможное, чтобы выигрывать. Любая тактическая неудача, любой погибший товарищ, становился поводом для истерического гнева, который обрушивался на всех без разбора.       Гермиона помнила последний бой, который они провели недалеко от старой фермы в долине. Звуки заклятий, крики боли, запах горящей плоти – все смешалось в какофонию абсолютного хаоса. Ей пришлось отступить, когда один из Пожирателей, молодой, с лицом, искаженным фанатизмом, попытался прорвать оборону, ведомый паническим страхом возмездия. Его неуклюжая попытка завершилась печально. Гермиона, не задумываясь, навела на него палочку. «Авада Кедавра». Зеленый луч, яркий, как насмешка над самой жизнью, настиг его. Он упал, оставив после себя лишь пустоту и новый рубец на её совести.       Волан-де-Морт требовал абсолютного подчинения, абсолютной верности, абсолютной результативности. Его ожидания были непомерны, его гнев – разрушителен. Для него слабость была самым гнусным преступлением. И он научил своих последователей воспринимать её именно так. Отсюда и жестокость, и беспрестанные казни, и атмосфера паранойи, которая висела в воздухе. Даже те, кто служил ему верой и правдой, жили под постоянной угрозой. И никто не вызывался добровольно идти в бой, если не был уверен в полной победе, ведь поражение означало лишь усугубление страха и приближение собственного конца.       Гермиона часто смотрела на Драко, когда он стоял вполоборота, словно прислушиваясь к шепоту собственной совести или к пульсу безумия, исходящего от своего хозяина. Его руки, когда-то уверенно державшие палочку, теперь дрожали едва заметно. Иногда она задумывалась, осталось ли в них хоть что-то от прежних Драко и Гермионы? Или они уже тоже полностью растворились в этом мраке? Ей хотелось спросить, но слова застревали в горле. Что она могла сказать, что он мог ответить? Их общий опыт был слишком чудовищным, чтобы его можно было облечь в слова. Слова были слабы, как и надежда.       Она часто вспоминала дом, своих родителей, смех друзей. Эти воспоминания были как отголоски чужой жизни, которые она едва могла удержать в памяти. Чем дольше она находилась здесь, тем сложнее становилось отличить реальность от кошмара и каждое заклинание, срывавшееся с рук, напоминало ей о том, что у нее не осталось больше ни дома, ни родителей, ни друзей.       Зияющая дыра в груди не жгла, она медленно тлела там, где когда-то была вера, что все наладится. Что она вернется к Ордену, к Бестиям, к Гарри и Рону, что война закончится и они, наконец, будут счастливы. Но приказ Кингсли «ты должна подчиняться Волан-де-Морту, делать то, что он хочет, чтобы он верил тебе. Сейчас ты на пороге, он признал тебя, это на руку Ордену, это поможет нам. Сейчас нельзя отступать», подписывал ей еще один неумолимый приговор – она окончательно потеряет себя. Ей даже не было страшно предстать перед Визенгамотом, она действительно была преступницей.       Она не могла спать и, прижимаясь в ночи к горячему телу Драко, она думала о том, что не хотела всего этого. Наверное, никто не хочет стать монстром, никто не выбирает этот пусть самостоятельно. Ей казалось, что людей толкает на это необходимость.  Но в темноте спальни под звездным небом она признавалась сама себе, что это был ее выбор. Сначала она так боялась за жизнь Тонкс, не хотела становиться причиной ее смерти, но теперь ей казалось, что она могла бы проклясть себя в последний раз и прекратить все это.       Она ненавидела Волан-де-Морта, безгранично, всей своей существом, но еще больше она ненавидела себя. За слабость, за подчинение, за то, что не могла отказаться от приказов Ордена, когда те требовали стать шпионом, убийцей, предателем. Может, все это стоило прекратить? Просто покончить с собой? Она не могла больше этого выдерживать, это было слишком тяжким бременем.       Но в то же время, Гермиона прекрасно понимала, что теперь от нее зависит не только жизнь Тонкс, но и весь Орден. Благодаря ее сведениям, они начали выигрывать сражения, наносить точные, сокрушительные удары, подрывая инфраструктуру Пожирателей Смерти. Благодаря ее шпионажу у них был шанс, реальный шанс на победу. И Гермиона не могла быть уверена, что Драко, который уже не раз намекал ей о своих опасениях, продолжит им помогать, если с ней что-то случится. Он говорил ей, что если она исчезнет, он их просто уничтожит. Иногда ей казалось, что он ненавидит Орден так же сильно, как и Волан-де-Морта.       Каждый новый день начинался с нарастающего напряжения, предчувствия чего-то ужасного. Волан-де-Морт требовал жертв, требовал доказательств своей абсолютной власти. И она, Гермиона, становилась орудием этих кровавых требований. Бессилие приводило его в ярость, а её – в состояние, близкое к животному. Она чувствовала, как она меняется, трансформируется под давлением обстоятельств, становясь чем-то, что её прежнее «я» не смогло бы узнать, и даже не смогло бы принять. Это было её новое лицо, лицо выжившего, запятнанного кровью и отчаянием, готового на все, чтобы увидеть следующий рассвет, даже если этот рассвет будет таким же темным, как и прошедшая ночь.       Снег. Мелкие, колкие снежинки, казалось, пытались пробиться сквозь ткань ее мантии, но лишь скользили по ней, оставляя едва заметные влажные следы. Гермиона стояла у эшафота, холод пробирал не только тело, но и душу. Белый снег под ногами, привычно чистый, теперь был испещрен кровавыми пятнами – свидетельство того, что еще недавно здесь стояли живые люди, а теперь их не стало. Двое. Оба из Пуффендуя. Всего несколько лет назад она бы ни за что не поверила, что окажется на месте палача. На месте того, кто лишает жизни. Ненависть к Пожирателям Смерти, к Волан-де-Морту, к тому, что они символизировали, была такой глубиной, что, казалось, могла бы поглотить сам мир. Но это не делало ее убийцей. Убивать в пылу схватки, когда жизнь висит на волоске, когда каждый удар – это твое собственное выживание – это одно. Стоять перед толпой, которая беснуется, требует крови и зрелища, а затем, по приказу, совершить то, что от тебя требуют, глядя в глаза обреченных, – это совсем другое.       Внутренности неприятно сжались. Гермиона никогда не была жестокой. Даже ее стремление к справедливости, к порядку, всегда несло в себе оттенок сострадания. Но сейчас, стоя здесь, она ощущала лишь пустоту и отвращение к себе. Кровь капала с дерева, и каждый такой звук отдавался в тишине, как удар молота по ее собственному сердцу.       Внезапно, без шороха, без предупреждения, он возник рядом. Его фигура, окутанная тьмой, казалась чужеродной самой реальности, нарушающей покой окутанного снегом двора. Волан-де-Морт. Он встал так близко, что Гермиона могла почувствовать исходящий от него холод, который был куда сильнее зимнего. Он не произнес ни звука, просто молча наблюдал за той же картиной, что и она. Его змеиные глаза, казалось, видели все, проникали сквозь любую защиту, сквозь любой слой притворства. — Я хочу дать тебе урок, — его голос, тихий, зловещий, но удивительно спокойный, разрушил гнетущую тишину.       Гермиона вздрогнула, как от физического удара. Медленно, с неохотой, она обернулась, заставляя себя встретиться с его взглядом. В его глазах не было ничего, кроме холодной, целеустремленной жестокости. Отказаться было невозможно. Пытаться сбежать – означало бы подписать себе смертный приговор. Для настоящего Пожирателя Смерти обучение от самого Темного Лорда было бы бесценным даром, несравнимым ни с чем. Она вынуждена была принять этот «дар». Сжав до боли зубы, она заставила себя поклониться, демонстрируя благодарность. В этот момент она почувствовала прикосновение его длинных, скрюченных пальцев к своему предплечью. Они были холодными, как лед, и словно препарировали ее, ощупывая, изучая. — Ты слишком мягкая, — прошипел он, его слова были похожи на шелест змеиной чешуи. — Слишком человечная. Это слабость, которая может привести к гибели. Я научу тебя, как ее искоренить.       Мир вокруг Гермионы словно растворился. Последнее, что она помнила, – это острое ощущение страха, смешанное с каким-то странным, запретным любопытством.

***

      Когда она пришла в себя, ее окружила совершенно иная картина. Не привычная мрачность поместья, не гнетущий холод войны, а величественная, первозданная красота. Горные вершины, покрытые нетронутым, сверкающим на солнце снегом, простирались до самого горизонта. Воздух был кристально чистым и таким холодным, что при каждом вдохе легкие обжигало. Гермиона сделала глубокий вдох, и ее на мгновение захватило дыхание этой дикой, необузданной красоты. Горы, казалось, существовали вне времени, вне человеческих страстей и конфликтов.       Но потом она вспомнила, кто стоит рядом. Фигура Волан-де-Морта, окутанная в черное, выглядела здесь абсолютно чужеродно. Неправильно. Как болезненная тень, упавшая на чистый холст. Его присутствие нарушало гармонию этого места, делало ее зловещей. — Где мы? — спросила она, ее голос дрожал, несмотря на все попытки сохранить спокойствие. — Карпаты, — ответил Волан-де-Морт, повернув к ней голову. Его глаза, казалось, отражали всю глубину окружающего неба, но без всякого тепла. — Румыния. Место, где природа еще не была полностью покорена человеком. Место, где выживают сильнейшие.       На его лице мелькнула улыбка, резкая, лишенная всякой теплоты. Она не предвещала ничего хорошего. Он сделал несколько шагов, его босые ступни ступали по снегу. Каждый шаг оставлял четкий, но быстро исчезающий след. — Я хочу научить тебя кое-чему, — повторил он, и в этой фразе была заключена вся его сущность: желание трансформировать, сломать, перековать её. — Я научу тебя ценить силу, которая исходит из истинного понимания беспощадности. Я научу тебя видеть мир таким, какой он есть на самом деле, без иллюзий и сантиментов.       Гермиона посмотрела на него, пытаясь понять, что он имеет в виду. Это было больше, чем просто изучение Темных Искусств. Это было погружение в самую суть его философии. — Ты видела сегодня смерть, — продолжил он, его голос стал более глубоким, словно эхо гор. — Ты видела, как легко жизнь ускользает. Но ты не почувствовала силы в этом. Ты почувствовала отвращение. Это неправильно. Истинная сила заключается не в том, чтобы избегать жестокости, а в том, чтобы использовать ее. Чтобы понимать ее и управлять ею. Он остановился, обернувшись к ней лицом. Ветер трепал его черный плащ, и казалось, что он сам соткан из ветра и тьмы. — Твой страх перед причинением боли, твоя жалость к слабым – всё это якоря, которые тянут тебя вниз. Они мешают тебе достичь истинного потенциала. Сегодня, здесь, ты начнешь учиться его освобождать.       Он пошел вперед, легко ступая по снегу, и Гермиона, как будто прикованная невидимой нитью, последовала за ним. Она чувствовала, как ее тело постепенно привыкает к холоду, но внутренне она была охвачена тревогой. Что он собирается ей показать? Чему хочет научить?       Они шли долго, вверх, к заснеженным вершинам. Волан-де-Морт часто останавливался, указывая на что-то – на следы хищника на снегу, на кости, обглоданные дикими животными, на замерзшую птицу, упавшую с ветки. — Смотри, Наоми, — говорил он, его голос звучал необычно спокойно, почти как лекция, но с таким ужасающим подтекстом. — Жизнь – это борьба. Каждый организм стремится к выживанию. И для этого он готов убивать, пожирать других. Это закон природы. Законы магии ничем не отличаются. Только жестокость, решимость и полное отсутствие колебаний позволяют добиться величия. Твое сочувствие, твоя мораль – это выдумки слабых, призванные защитить себя от реальности.       Он остановился у края обрыва, откуда открывался захватывающий вид на долину, укрытую белым одеялом. — Там, — он указал рукой на далекие, едва различимые вершины. — В глубине этих гор, обитают существа, которые понимают истинную природу силы. Они выживают, руководствуясь древними законами, которые твоя цивилизация давно забыла или извратила. Я покажу тебе, что значит быть настоящим хищником. Что значит не колебаться, когда приходится свершать необходимое.       Его взгляд остановился на ней, и Гермиона почувствовала, как ее пробирает дрожь. Она знала, что он не остановится. Он был одержим идеей совершенства, а в его понимании совершенство было синонимом безжалостности. Он видел в ней потенциал, который, как он считал, нужно было высвободить: потенциал к тому, чтобы стать такой же, как он. — Сегодняшний урок, — прошептал он, склонившись к ней, его дыхание было холодным. – Начнется с того, что ты поймешь, насколько хрупка жизнь, даже если это жизнь сильнейшего хищника. И насколько вкусна власть, которая приходит с ее отнятием.       В этот момент Гермиона увидела в отражении его глаз не холод, а пламя – пламя разрушения, которое он так желал разжечь и внутри нее. Ей предстояло понять, на что она готова пойти, чтобы выжить, и сохранится ли в ней хоть что-то, что делало ее Гермионой Грейнджер, когда она столкнется с чистой, неразбавленной жестокостью, преподнесенной ей самим Темным Лордом в объятиях дикой, безжалостной природы.

***

      Гермиона стояла у края плато, где скалы, изборожденные ветрами тысячелетий, терялись в дымной серой дали. Горизонт сливался с небом в туманную, безрадостную полосу, словно намекая на неизбежность грядущего. Внезапно в этой бесконечной пустоте возникло нечто. Сначала крошечная точка, она стремительно росла, обретала очертания, приближаясь с ужасающей скоростью. Гермиона замерла, мышцы напряглись, ощущая, как кровь стынет в жилах.       Большая, всепоглощающая тень накрыла ее, отрезая от неба, от мира. Два исполинских крыла, будто сотканные из самого воздуха и силы, раскинулись над ней, а из пасти, зияющей гибельным пламенем, вырвался поток жидкого огня, разбивающийся о скалы вдали раскаленными брызгами. Она подняла голову, не в силах отвести взгляд от этого величественного и кошмарного зрелища. Воланд-де-Морт, стоявший неподалеку, не двигался, лишь уголки его губ едва заметно приподнялись в подобии улыбки. — Драконы? — прошептала Гермиона, и в ее голосе смешались не только ужас, но и почти забытое детское восхищение. — Да, — голос Воланд-де-Морта был спокоен, гипнотичен, нисколько не отражая величия зрелища. — Очень умные существа, мудрые, — он сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании Гермионы. — А еще сильные. Я ценю силу больше всего остального. Она — абсолютна. Но их сородич не смог защитить то, что принадлежало мне. Поэтому они недостойны этой силы.       Гермиона вздрогнула. Сила. Это слово, произнесенное им, всегда несло в себе оттенок разрушения. И теперь дракону в небе придется поплатиться за то, что дракон Гринготтса – старый, полуслепой, напуганный и измученный пытками не смог противостоять желанию быть свободным. — Зачем мы здесь?— вопрос сорвался с ее губ, больше похожий на мольбу, чем на любопытство. — Я же сказал, чтобы научить тебя не сожалеть об убийствах. Я решил начать с них. Ты должна почувствовать вкус подчинения, вкус триумфа над тем, что кажется непобедимым. Дракон — существо сложное, могучее, но повергнуть его — реально. — Его красные глаза, казалось, горели в полумраке. — Когда ты его одолеешь, Наоми, ты почувствуешь этот вкус. Вкус победы, что перекрывает любой страх, любую жалость. Этот вкус — абсолютная власть над жизнью и смертью.       Гермиона посмотрела на него с неприкрытым ужасом. Убить дракона? Это было немыслимо. Драконы были не просто сильными существами; они обладали разумом, древней мудростью, они чувствовали, понимали. Убить такое существо, невинное в своей сути, не сделавшее ей ничего плохого, — это было против всего, во что она верила. Это было чудовищно. Ее внутренний моральный компас кричал от отвращения, от этой противоестественной задачи.       Она стояла, как вкопанная, наблюдая, как величественный дракон, словно почувствовав напряжение, вновь сделал широкий круг, его силуэт вырисовывался на фоне серого неба. Его движения были грациозны, несмотря на колоссальные размеры. Он был совершенен в своей дикой, первобытной красоте. — Выбери цель и сделай это, — произнес Воланд-де-Морт, и в его голосе не было ни тени сомнения или снисхождения. На его лице играла та самая улыбка, от которой Гермиона сжималась внутри, — улыбка абсолютной уверенности в своей власти, в своей правоте.       Она поняла. У нее не было выбора. Это не была просьба или предложение. Это было принуждение, урок, который он собирался преподать ей, хочет она того или нет. Он хотел сломить ее, переделать, научить видеть силу и ценность в совершенном убийстве, даже если это убийство было несправедливым.       Гермиона сделала шаг, затем, с невыносимой тяжестью в сердце, оглянулась. Воланд-де-Морта уже не было рядом. Он переместился, появившись на самой высокой, острой вершине одной из ближайших гор, откуда открывался беспрепятственный обзор. Он сидел там, словно незыблемый идол, наблюдая за ней. Его намерение было очевидно — он хотел, чтобы она почувствовала полную изоляцию, полную ответственность, полную безысходность.       Глубокий, дрожащий вздох вырвался из ее груди, смешиваясь с ветром. Ей придется это сделать. Против собственной воли, против собственных убеждений. Она стиснула кулаки, пытаясь найти в себе хоть искру решимости, хоть каплю силы, которую мог бы оценить Воланд-де-Морт. Она пошла вперед, к подножию более пологого склона, где, как ей казалось, один из драконов мог спуститься ближе, чтобы оценить незваную гостью. Гермиона притаилась за большим, шершавым валуном, который служил ей укрытием в этом каменистом пейзаже.       Ее разум лихорадочно работал, перебирая все известные заклинания, все тактики, которые могли бы помочь в этой, казалось бы, безнадежной схватке. Но как убить такое существо? Ее знания, ее магия, все казалось ничтожным в сравнении с этой первобытной силой, с этой древней жизнью. Она слышала шорох ветра, шелест снега под ногами, но реальный звук, звук приближающегося дракона, был еще впереди.       Затем, вновь, накрыла тень. Гораздо ближе. Небо над головой исчезло, поглощенное огромным телом. Дракон, один из тех, что кружили вдалеке, снизился. Теперь он был виден отчетливо: чешуя, отливающая бронзой и медью, исполинские когти, морда, из которой исходил едва уловимый пар. Он шел по земле, его тяжелые шаги сотрясали камень. Он будто что-то чувствовал, что-то необычное в этом месте, в присутствии этой крошечной фигуры, затаившейся за камнем. Дракон обеспокоенно кружил вокруг, его большая голова склонилась, ноздри раздувались, втягивая воздух, глаза, похожие на расплавленное золото, казалось, искали источник этого странного напряжения.       Гермиона затаилась, стараясь дышать как можно тише, чувствуя, как ее сердце колотится в груди, заглушая даже шум ветра. Он был так близко. Реальный. Живой. Страх смешивался с удивительным, запретным чувством — ощущением чего-то, что нужно защитить, а не уничтожить. Это было ужасно.       Ее мысли метались. Драконы были не просто огромными рептилиями, изрыгающими пламя. Они были существами древними, чья магия не просто исходила от них, но пропитывала их до самых костей. Их чешуя, подобно зеркалу, отражала и преломляла заклинания, делая атаку заклинаниями прямого поражения, вроде Авады Кедавры, практически бесполезной, если только она не была абсолютной, без колебаний, без сомнений. Она вспомнила строки из староанглийских легенд, где драконы были хранителями, мудрыми стражами, а не просто монстрами. Но Воланд-де-Морт никогда не следовал общепринятым нормам. Для него сила была абсолютом, а сложность противника — мерилом величия победы. Он видел в драконе лишь препятствие, урок, а не живое существо. Это различие в восприятии было пропастью, и Гермиона понятия не имела, как ей перепрыгнуть эту пропасть.       Волан-де-Морт явно жаждал зрелища. Он хотел увидеть ее борьбу, возможно, даже ее поражение. Внутри Гермионы клокотала ненависть, настолько сильная, что ей захотелось бросить все – этот чертов шпионаж, эту изнурительную борьбу, умереть прямо здесь, но умереть, сражаясь с ним, а не играя по его правилам. Пусть бы он растерзал ее, пусть бы пепел остался от нее. Но она не могла. Приказ был ясен, ставки слишком высоки. Сжав зубы до скрипа, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони.       Гермиона осторожно выглянула из-за камня. Дракон, пройдя мимо ее укрытия, остановился. Он явно чувствовал ее присутствие, но не мог определить, откуда исходит угроза. Он издал низкий, рокочущий звук, который, казалось, исходил из самой глубины горных пород. Это было похоже на предупреждение, на выражение недоумения. Гермиона знала, что ей нужно действовать, что каждая секунда промедления будет лишь усиливать давление Воланд-де-морта, усиливать его уверенность в ее слабости. — Проклятье! — шепнула она, пытаясь собраться. Она должна найти выход. Может быть, есть другой способ «одолеть» дракона, не убивая его? Но Воланд-де-Морт был ясен: «не сожалеть об убийствах». Это подразумевало смерть. И вкус триумфа от совершённого убийства.       Она снова посмотрела на вершину горы. Фигура Воланд-де-морта была там, как точка на карте, но ее присутствие ощущалось как всепоглощающая тяжесть. Она чувствовала его глаза, прожигающие ее, словно лучи чистой ненависти и ожидания. Ему было неважно, как именно она это сделает, главное — чтобы она сделала. Этот урок был о ее морали, о ее стойкости, о том, сможет ли она стать такой же, как он, или останется в его глазах жалкой, слабой девочкой.       Гермиона достала палочку. Она не хотела применять насилие, но против воли того, кто желал ей зла, ей придется бороться. Дракон медленно развернулся, готовясь к взлету, а затем взмахнув крыльями, вызывая сокрушительный порыв ветра, оторвался от земли. Его золотистые глаза сфокусировались на камне, за которым пряталась Гермиона. Он принял ее за добычу. Гермиона знала, что этот момент — её единственный шанс. Собрать всю свою волю, всю ненависть к Воланд-де-Морту, к этой ситуации, и направить ее в одно единственное усилие. Она не хотела убивать, но она не собиралась становиться жертвой.       Урок Воланд-де-Морта должен был научить ее не сожалеть. Но что, если истинный триумф заключался в отказе от следования его учению, в сохранении своей сущности, даже перед лицом смерти? Это был бы совсем другой урок, урок сопротивления. И пока она не сделает своего выбора, пока не столкнется с драконом, она не сможет ничего решить. Ей предстояло пройти свой путь, принять свое решение, здесь и сейчас, под безжалостным взглядом повелителя тьмы.       Кружащий в небе дракон, казалось, почувствовал ее приближение, его низкий, утробный рев прокатился по склонам, сотрясая камни. Он был величественен и ужасен одновременно, его чешуя переливалась в свете солнца, как тысячи граней обсидиана. При каждом взмахе могучих крыльев воздух замирал, а затем с ревом вырывался обратно. Гермиона бросила первый оглушающий вызов, но дракон лишь неохотно накренился, его рев стал громче. Дракон встряхнул головой, будто отгоняя надоедливую муху. Его хвост, покрытый шипами, взметнулся в воздух и рухнул вниз, едва не раздавив Гермиону. Она откатилась в сторону, снег обжигал щёки.       Гермиона стояла неподвижно, пальцы сжимали палочку так крепко, что суставы побелели. Глаза дракона, узкие и горящие, следили за каждым её движением. Мощный взмах крыльев — и он ринулся вперёд, когтистые лапы вонзились в снег, хвост, усеянный шипами, взметнулся, рассекая воздух. Гермиона едва успела отпрыгнуть в сторону, когда удар хвоста раздробил скалу за её спиной. Острые осколки льда впились в плащ, но она не чувствовала боли — только адреналин, жгучий и острый.       Дракон развернулся, его пасть разинулась, и поток пламени вырвался наружу. Огненная стена обрушилась на неё, ослепительная, смертоносная. Она успела вскинуть палочку — ледяной щит взметнулся перед ней, но жар всё равно прожёг кожу. Рукава одежды обуглились. Боль была невыносимой, жгучая волна прокатилась по рукам, оставляя красные, вздымающиеся волдыри. Но она не издала ни звука, лишь почувствовала, как пот смешивается с кровью.       Дракон ревел, разъярённый тем, что добыча ещё жива. Он взмыл вверх, крылья раскинулись, закрывая небо, и снова ринулся вниз. Гермиона не ждала. Она бросилась вперёд, скользя между его лап, палочка описала резкую дугу — и с вершины скалы сорвалась глыба льда, обрушившись на дракона с оглушительным грохотом. Огромная туша дракона, пораженная мощью заклинания, потеряла управление. С оглушительным свистом, за которым последовал такой же оглушительный грохот, она полетела вниз, врезаясь в снежные пики гор.       Она не дала ему опомниться. Ещё один взмах — и невидимые цепи сжали крылья дракона, пригвоздив его к земле. Он бился, рвал магические оковы, но она уже подбежала ближе, палочка направлена прямо в его глаза.       Собрав последние силы, она начала плести сложное заклинание, направленное прямо в сердце чудовища, заклинание, требующее точности, выносливости и невероятной концентрации. Дракон, видимо, почувствовал смертельную угрозу. Он замедлился, его взгляд, казалось, сфокусировался на ней как никогда прежде. Ослепительная вспышка, и ярость в глазах дракона погасла. Веки дрогнули, тяжёлая голова опустилась. Смерть пришла внезапно, но яростно, окрашивая белоснежные склоны в кроваво-алый цвет. Тишина. Только ветер выл среди скал, да снег медленно засыпал следы битвы. Гермиона стояла над поверженным зверем, грудь вздымалась от напряжения, руки дрожали. Ожоги пылали, но это не имело значения. Она победила.       Гермиона пошатнулась, ее нога оступилась на скользком от льда камне. Она начала скользить вниз по крутому склону, в неглубокую лощину. Она, кувыркаясь, скатилась вниз по склону, останавливаясь с замиранием сердца, пытаясь отдышаться. Перед ней, в центре низины, обнаружилось гнездо. Три драконьих яйца, размером с крупный арбуз, покоились среди камней, под ними догорали угли, их тепло уже почти угасло.       Она почувствовала его прежде, чем кто-либо мог бы его увидеть или услышать. Присутствие Волан-де-Морта, холодное, всепроникающее, как сам ад. Он стоял неподалеку, наблюдая. — Неплохо, — произнес он, и его сухой, скрипучий голос словно треснул лед. — В награду за такое представление, ты можешь взять одно из яиц.       Гермиона не повернулась. Ее взгляд был устремлен на яйца, на три потенциальных жизни, которые теперь были ее – или, по крайней мере, должны были стать. Внутри нее боролись отвращение и странное, болезненное любопытство. — Благодарю, Повелитель, - едва слышно прошептала она, голос ее дрожал от смеси боли, гнева и страха.       Она позволила себе расслабиться лишь тогда, когда столб черного дыма разорвал небо - последний след исчезающего Волан-де-Морта. Колени сами подкосились, и она опустилась в снег, дрожа всем телом.       Перед ней лежали яйца. Совершенные, хрупкие, лишенные теперь материнского тепла. Чувство вины накатило такой тяжелой волной, что перехватило дыхание. Она сжала кулаки, чувствуя, как обожженная кожа протестует против этого движения.       "Я убила их мать..." - эта мысль кружилась в голове, как снежинки в зимнем вихре. Не защищаясь, не спасая чью-то жизнь - просто потому что так велел Он. Холодный расчет, бессмысленная жестокость.       Горло сжалось так сильно, что невозможно было сделать вдох. Слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать, оставляли ледяные дорожки на щеках. Сколько еще таких потерь она причинит? Сколько еще душ возьмет на себя?       Снег хрустел под коленями, когда она осторожно потянулась к яйцам. Их скорлупа была теплой, пульсировала едва уловимым ритмом зарождающейся жизни.       Собравшись с силами, Гермиона вновь разожгла угли под яйцами, стараясь, чтобы они давали достаточно тепла. Затем она сделала единственное, что пришло ей в голову –рискованное, что она когда-либо совершала, но, возможно, единственно верное – послала патронуса Чарли Уизли.       Да, это было опасно, чрезвычайно опасно, но она убила мать этих детенышей. Без нее, здесь, в этой холодной горной долине, они просто погибнут. Она знала, что Чарли сейчас в Румынии, в заповеднике. Она отправила патронуса, наполнив его точными координатами, указав, что слонялась по окрестностям и наткнулась на место гибели дракона, где осталось гнездо.       После чего, наложив на угли стазисные чары, чтобы сохранить их температуру, она взяла одно из яиц – нельзя было пренебрегать подарками Волан-де-Морта и аппарировала, оставив позади кровавый снег и звенящую тишину.       В ее руке яйцо было теплым, живым. Это тепло было одновременно утешением и новым, ужасающим напоминанием о цене, которую она платит каждый день, каждый час, за то, что называлось победой.       

***

      Гермиона вернулась в Мэнор на дрожащих ногах, прижимая к себе яйцо дракона. Холод пробирал до костей, но сильнее его был внутренний тремор, вызванный пережитым. Проходя мимо зала собраний, она увидела удивительную картину, которая мгновенно заставила ее остановиться.       Вокруг массивного, инкрустированного резными узорами стола столпились Драко, Владислав, Астория и Тео с Пэнси. Они о чем-то жарко спорили, по их напряженным лицам было видно, что разговор далек от приятного. Владислав, обычно спокойный, размахивал руками, пытаясь донести свою точку зрения, а Драко напряженно молчал, скрестив руки на груди, его серебристо-серые глаза пристально следили за каждым движением собеседников.       Неожиданно Астория, повернувшаяся в сторону двери, подняла голову и столкнулась с ней взглядом. На мгновение в ее изумрудных глазах отразилось неверие, затем – буря эмоций. — Гермиона! — воскликнула она, и ее голос, пронзительный и звонкий, эхом разнесся по залу.       Все мигом развернулись, словно гипнотически притянутые к ней. Гермиона увидела на их лицах смесь шока, абсолютного удивления и... облегчения. Это было почти осязаемо. Прежде чем она успела моргнуть, Драко, оттолкнув кого-то из присутствующих, и быстрым шагом подлетел к ней. Он не сказал ни слова, лишь осторожными, но сильными руками обхватил ее лицо, словно пытаясь убедиться, что она реальна.       Его пальцы, слегка дрожащие, прошлись по ее щекам, затем он оттянул края капюшона, осматривая ее, словно искал следы травм. Его взгляд метнулся к яйцу, которое она прижимала к груди, словно драгоценную реликвию, затем скользнул ниже, к ее рукам. Он заметил, как под тонкой тканью свитера виднелись обожженные, покрасневшие участки кожи, и его глаза вспыхнули гневом вперемешку со стахом, который, казалось, мог испепелить. — Что происходит? — еле слышно прошептала она, голос ее дрожал, несмотря на попытку сохранить самообладание. Оковы страха, сковывавшие ее, казалось, начали таять, уступая место недоумению. — Где ты была? — Голос Драко вибрировал от сдерживаемых эмоций, отзвуки его паники еще слышались в глубине глаз. — Я видел, как Волан-де-Морт забрал тебя прямо со двора моей тетки. Я… я чуть с ума не сошел…       Гермиона перевела взгляд за его спину, туда, где, слегка отступив, столпились остальные. Она заметила оценивающий, изучающий их взгляд на себе, словно они пытались прочитать ее, понять, что с ней произошло. — Всё нормально, — тихо ответила она, сосредоточившись на мгновение. — Почему Астория назвала меня Гермионой? — внезапно спросила она, ведь Астория явно узнала ее. Драко, словно переключившись, слегка отстранился, но не выпустил ее из своих объятий. — Пошли, я все расскажу, — произнес он, его голос теперь звучал более твердо, но в глазах все еще плясали отблески пережитого страха. Он повел ее в малую гостиную, его рука надежно лежала на ее плече, направляя.       Там, усевшись на мягкий диван, он помог ей снять заледеневшую от мороза мантию, словно сбрасывая с неё шлейф пережитого кошмара. Затем он осторожно забрал из ее рук яйцо дракона, и передал его Владиславу, который удивленно оглядел его, словно никогда прежде не видел подобных существ. Слизеринцы, как тени, рассредоточились по гостиной, окружая Гермиону, создавая плотный круг. — Это действительно ты… — прошептала Пэнси, ее обычно холодные, пронзительные глаза теперь были полны недоверия и изумления. Она наблюдала, как Драко, словно заботливо склонился над Гермионой. — Что происходит? — вновь тихо спросила Гермиона, ее взгляд был прикован к Драко, который теперь сосредоточенно рылся в своем чемодане, доставая на низкий столик ряды банок с мазями, бутылочки с зельями и какие-то перевязочные материалы. Она чувствовала себя одновременно в безопасности и в плену таинственных обстоятельств. Драко поднял на нее взгляд. Он выглядел слегка виноватым, словно не знал, как начать. — Мне пришлось рассказать им, Гермиона, — произнес он, поджимая губы. Он снова перевел взгляд на ее руки, аккуратно обрезая магией обугленные рукава ее свитера, обнажая красную, болезненную кожу. — Вообще-то, ты забыл сказать, что у тебя не было выбора, старина, — парировал Тео, откидываясь на спинку дивана. Его едкий комментарий заставил Гермиону вздрогнуть.       Гермиона продолжала напряженно смотреть на них, ощущая легкие, но нежные прикосновения пальцев Драко, который осматривал ее ожоги, тщательно нанося успокаивающую мазь. — Почему? — ее голос едва слышно прозвучал, но вопрос, казалось, повис в воздухе. — Мы напали на него, — на лице Тео расцвела самодовольная ухмылка, совершенно не вязавшаяся с тем, что он сказал. Как будто говорить о нападении на Дмитрия – это обычное дело. — Что вы сделали? — голос Гермионы подскачил на октаву, наполненный тревогой и ужасом. У нее перехватило дыхание. — Напали, — виновато произнесла Астория, и Гермиона заметила, как она бросила мимолетный взгляд на Владислава, который внимательно смотрел на ее лицо, поджимая губы. В его глазах читалось напряжение. — Зачем вы это сделали? — непонимающе спросила она, чувствуя, как волна холода пробегает по спине. Драко глубоко вздохнул, поднимая взгляд и, встретившись с ее глазами.       Драко вернулся в поместье, как только увидел, как Волан-де-Морт, без всяких предупреждений, с легкостью забрал Гермиону прямо из двора Мэнора его тетки. Внутри него клокотал первобытный страх, смешанный с неистовым гневом. Он помнил, как она рассказывала ему о преувеличенном внимании Темного Лорда к ее персоне. Он боялся, что тот о чем-то догадался, что-то заподозрил. Ему нужно было найти ее, и немедленно.       В этом бездумном, паническом состоянии его и застали врасплох. Он мчался по пустым коридорам поместья, пытаясь найти Владислава, чтобы предупредить его. Он хотел попросить его спрятаться в Пентхаусе, потому что не был уверен, что после всего, что он собирался сейчас сделать, поместье все еще будет безопасным местом. В спальне друга его не оказалось. Тогда он рванул на первый этаж.       Ворвавшись в одну из гостиных, он замер. Посреди нее, привязанный к массивному стулу, сидел Владислав. Кляп был во рту, а его глаза, широко распахнутые, полнились немым ужасом. Драко рванул к нему, не обращая внимания на мебель, которую он опрокидывал на своем пути. Он вырвал кляп изо-рта друга, и сердце забилось еще быстрее, словно пытаясь выпрыгнуть из груди. Неужели это все? Неужели поместье оказалось под контролем Пожирателей Смерти? Вопросы роились в голове, требуя ответов, которые казались лишь ухудшающимися с каждой секундой. — Знаешь… — начал Драко, его голос дрогнул, когда он посмотрел на Гермиону, на ее перепуганное лицо. — Когда я увидел, как он взял тебя, я не стал ждать. Я знал, что там, где он, тебя будут пытать, использовать. Я не мог этого позволить. Я собрал все, что мог – зелья, артефакты, запасные палочки. Я должен был найти тебя. — Он умолк, его взгляд скользнул по обожженным рукам Гермионы. — Это ловушка, – прошептал Влад, напряженно вглядываясь в полумрак просторной гостиной. Отголоски далекого взрыва заставили его замереть.       Битва, казалось, могла быть короткой – он, несомненно, уничтожил бы нападавших. Если бы не одно "но": прямо перед ним, на мраморном  полу, лежали трое его друзей. Его бывшие одноклассники. Те, с кем он провел все свое детство, разделяя секреты и мечты под сводами темного замка. Драко издал звериный, полный боли рев. — Зачем? — вымученно спросил он, наклоняясь к Тео, лицо которого сейчас искажала смесь гнева и отчаяния. — Я не хочу вас убивать. — Да? — с горькой усмешкой парировала Пэнси, ее глаза метали ледяные искры. — А мне всегда казалось, что для тебя убийство – нечто вроде развлечения, что-то вроде игры. Драко выпрямился, плавно подойдя к Владу. Он осторожно освободил друга от сковывающих чар. — Влад, ты должен уйти отсюда. Немедленно. — Что? — Влад тряхнул головой, не в силах поверить услышанному. — Нет. — Послушай меня, Влад! – голос Драко прервался. — Скоро здесь, в Мэноре, будет совсем небезопасно. Она у него.       Эти слова, сказанные едва слышно, заставили Влада ахнуть. Он перевел тревожный взгляд на слизеринцев, все еще лежащих на полу, но уже начинающих приходить в себя. — Скажи им, – молил он, пытаясь удержать взгляд Драко. Влад знал, чего добивается. Он хотел, чтобы Драко наконец признался. Чтобы рассказал, что никакого Дмитрия не существует. Чтобы подтвердил, что он, Драко, жив, здоров и, самое главное, что он против Волан-де-Морта. — Скажи им, что ты не с ним! — Нет, – твердо ответил Драко, его взгляд стал непроницаемым. Он хотел уйти, оставить эту битву позади, спасти того, кого искал. — Послушай, они могут помочь! – крикнул Влад, хватая его за рукав, когда Драко предпринял новую попытку двинуться к выходу. — Я сказал – нет, Влад! Они напали на меня! — Потому что они не знают, кто ты! — почти выкрикнул Влад, его голос дрожал от смеси отчаяния и понимания.       Слизеринцы, обездвиженные на полу, прислушивались к их разговору, их лица были полны смешанных чувств: подозрения, боли, и, возможно, крохотной надежды. — Уходи, Влад, пожалуйста, я должен ее спасти, – Драко резко вырвал руку из хватки Влада и развернулся, направляясь к выходу. — Драко! – крикнул вслед Влад. Но Драко, казалось, уже не слышал. Слизеринцы на полу зашевелились. Затем Драко замер, словно почувствовав нечто неуловимое. — Драко? – послышался тихий, колеблющийся голос Тео. В тот же миг Драко увидел, как его бывшие одноклассники с удивлением подняли брови. Они увидели его. Теперь они знали. Он прочел это в шоке на их лицах, в широко распахнутых ртах. — Как такое возможно? – прошептала Астория, ее глаза не отрывались от него. — Ты же… ты же… – Пэнси не смогла закончить фразу, ее голос застрял в горле. Драко медленно посмотрел на них. На секунду закрыл глаза, погружаясь в пучину воспоминаний и предстоящих решений. — Влад, забери их с собой в Пентхаус, но не снимай заклинаний. Келли тебе поможет, – сказал он, снова разворачиваясь, но уже к выходу. — Я должен идти. — Черт, Драко, подожди! – крикнул Тео, его голос был полон внезапной решимости. Драко уже не слушал, он ускорил шаг, направляясь к выходу из этой проклятой гостиной. — Ты же ищешь Наоми? — не унимался Тео, его крик заставил Драко остановиться как вкопанного. — Я думаю, я знаю, где она.       И Драко пришлось остаться. Пришлось выслушать их. Пришлось рассказать всю правду. Что Наоми – это Гермиона. Полностью, без утайки. Ему пришлось поведать им все. Он взял с них Неприложный Обет, чтобы они никому не смогли рассказать о ней.       Тео, чей взгляд уже не выражал прежнего гнева, а смотрел с надеждой и опасением, рассказал о неком заброшенном замке в восточной Румынии, куда, по их данным, прибыл Волан-де-Морт совсем недавно.       Драко многое узнал за то время, пока они, сбившись в тесный круг, обсуждали план действий. Он узнал о существовании целой подпольной сети, которая именовала себя «Третьей силой». Они сражались на своей стороне, тайно, не примыкая ни к Ордену Феникса, ни к Пожирателям Смерти. Их шпионы были повсюду. Это была теневая сторона войны, закулисные игры, о которых мало кто подозревал. Они не верили в безусловную доброту или зло ни одной из фракций, однако, как ни парадоксально, считали Орден чуть меньшим злом, чем сам Волан-де-Морт. Драко слушал, и не мог поверить своим ушам. Впервые за долгие годы он услышал о движении, которое боролось с его бывшим хозяином, но на своих условиях, не следуя догмам и идеалам, которые казались ему такими чужими.       Слизеринцы продолжили свой рассказ. У них было задание: схватить Дмитрия и доставить на их базу. Они прекрасно понимали, что в открытом бою у них вряд ли что-то получится против его силы, которую они, очевидно, успели оценить, но хотели сыграть на эффекте внезапности, использовать элемент неожиданности, надеясь застать его врасплох. Теперь же, когда оказалось, что Драко в сущности на их стороне, что его истинная цель – смерть Волан-де-Морта, и что он готов идти против него, не считаясь с последствиями, всё изменилось. Они договорились о его встрече с их тайным лидером, той самой фигурой, которая координировала все операции «Третьей силы», – той, кто мог бы объяснить ему цели и методы их группы, а также, возможно, предложить реальную помощь в спасении Гермионы. Слова Тео, как и его действия, породили в душе Драко искру, которую он давно считал потухшей. Надежда. Возможно, не все потеряно. Возможно, есть те, кто по-прежнему готов бороться за свет, даже если их методы темны, а замыслы скрыты. — Я никому не позволю ей навредить. И если кто-то из вас попытается…— голос Драко стал низким, угрожающим. — Мы не сделаем ничего подобного, Драко, – перебила его Астория. — Знай, что мы все хотим одного: устранить Волан-де-Морта. И мы готовы рискнуть всем, чтобы это сделать. И даже больше – мы готовы рисковать всем, чтобы спасти тех, кого любим.       Ее взгляд задержался на Драко, и в нем читалось нечто большее, чем просто сочувствие. Это было понимание. Понимание того, что иногда приходится выбирать стороны, даже если эти стороны не кажутся идеальными. А иногда нужно бороться с силами, которые правят миром, из глубин теней, рискуя всем, ради призрачной надежды на лучшее будущее. И теперь, когда Драко и его бывшие одноклассники оказались на одной стороне, даже такой хрупкой и опасной, как «Третья сила», у них появилась возможность сделать нечто большее, чем просто выжить. — У нас мало времени, – вновь напомнила Пэнси. — Нам нужно действовать быстро. Следующая остановка – Румыния.       Драко посмотрел на своих друзей, на их невозмутимые, но полные решимости лица. Это был их шанс. Шанс исправить ошибки прошлого. Шанс возродить добро, пусть и самым нетрадиционным способом. Шанс спасти человека, который стал его миром. — Когда мы разрабатывали план по твоему освобождению... – говорил Драко, его голос снова стал серьезным, – ты как раз появилась в дверях.       Гермиона слушала рассказ с замиранием сердца. Каждый оброненный ингредиент, каждое мерцание отблеска в глазах Драко – всё это проникало в нее, оседая холодом и тревогой. Она не могла поверить в услышанное. Третья сторона войны? Подпольная организация, действующая в тени, пока весь мир, и так отчаянно, бился между двух огней? Это было настолько неожиданно, настолько чуждо привычному ходу событий, что мозг отказывался полноценно обрабатывать информацию.       Ставки выросли, теперь всё стало еще сложнее, запутаннее, окутано тенями. Внутри нее разразилось беспокойство, червем закрадываясь в самые потаенные уголки сознания. А вдруг они победят Волан-де-Морта, а потом придется бороться еще и с этой «третьей силой»? Бесконечная, изнуряющая борьба, казалось, никогда не закончится. В воздухе висел вопрос, тяжелый, как камень, угрожающий поглотить ее целиком. — Мы были в Карпатах…Темный Лорд… Преподал мне урок, – сказала она, опуская взгляд. Слова слетали с губ, словно пыль со старой книги, затерянной в забытом углу библиотеки. — Мне пришлось… Я убила дракона.       Почему-то ей было стыдно смотреть в их глаза. Особенно в глаза Драко. Еще недавно они лежали в кровати, на смятых простынях, и разговаривали о драконах, о звездном небе, о своих страхах и надеждах. Он почти признался ей в любви, слова застряли на краю его губ, но были сказаны глазами, жестами, всей его напряженной, жаждущей близости фигурой. А теперь… Теперь она здесь, и на ее руках кровь, пусть и не человеческая, но кровь невинного. Образ идеального, прекрасного существа, которое она отправила в небытие, застрял в памяти, болезненный, как осколок стекла.       Она почувствовала легкое касание его пальцев к ее подбородку. Он заставил ее посмотреть в его глаза. Они были нежными, теплыми, понимающими и полными невысказанного сочувствия. В их глубине не было осуждения, той резкости, которая так часто мелькала в его взгляде в прошлом. Только свет, мягкий, как полуденное солнце, пробивающееся сквозь листву.       Она заметила, как все тихо покинули гостиную, оставляя их одних. Лишь приглушенный шепот и затем – тишина. Оглушительная, обволакивающая тишина, в которой звучало только их дыхание. — Ты не виновата, – прошептал он, и голос его потонул в ее мыслях, мягко касаясь сердца. — Ты не виновата... — Ты постоянно это говоришь, – она помотала головой, не в силах оторвать взгляда от его лица, от этих серых глаз, в которых сейчас отражался целый мир, такой знакомый и такой незнакомый одновременно. — Но это не правда. — Ты не виновата, — повторил Драко, и его голос звучал твёрже, чем прежде, обретая стальную ноту, которую она знала, но которая теперь была обращена не против нее, а для ее защиты. Его пальцы, всё ещё касаясь её подбородка, слегка сжались, заставляя её удержать взгляд, не отвести его в сторону, не спрятаться от этого присутствия.       Гермиона хотела отвернуться, хотела уткнуться в его плечо, скрывая слезы, которые, казалось, вот-вот прорвутся. Но не смогла. Притяжение было слишком сильным. В его глазах не было осуждения – только бездонное понимание и что-то еще… что-то, от чего ее сердце сжалось, одновременно болезненно и приятно. Это было чувство, которое она так долго подавляла, острые ощущения, которые, казалось, навсегда спрятаны под толстой коркой брони.       Гермиона сжала кулаки, инстинктивно, словно пытаясь удержать ускользающее равновесие. Она чувствовала, как заживающие ожоги на ладонях напоминают о себе тупой, ноющей болью. Как будто ее тело помнило каждый удар, каждую отданную команду, каждое принуждение. — Он учил меня убивать без сожаления, — ее голос дрогнул, в нем звучала не только боль, но и ужас от осознания того, насколько глубоко этот урок впечатался в нее. — Хотел, чтобы я перестала чувствовать… чтобы стала машиной. Чтобы мои руки не знали сомнений, когда им придется отнимать жизнь. Это было… его главное наставление.       Ее голос дрогнул, и она замолкла, не в силах продолжить, не в силах описать всю ту бездну, в которую ее пытались низвергнуть. Драко не дал договорить. Его руки, словно понимая ее невысказанную мольбу, скользнули вниз по ее плечам, легкими, почти невесомыми прикосновениями, опустились к локтям. — Но ты чувствуешь, — его губы едва коснулись ее лба, теплое, ласковое прикосновение, проникающее под кожу, словно бальзам на израненную душу. — Чувствуешь так сильно, что это сводит тебя с ума. Ты ощущаешь боль, сожаление, любовь… всё то, что он старательно пытался из тебя выжечь.       Она задрожала, не от холода, а от внутренней дрожи, которая охватила ее. Его дыхание было теплым на ее коже, создавая ощущение близости, столь желанной и столь пугающей. Было ли это реальностью, или просто иллюзией, рожденной из ее отчаяния? — Это и есть твое сопротивление, Гермиона, — произнес он, и в его голосе звучала уверенность, которая начала пробиваться сквозь ее собственный страх. — Твое настоящее я. То, что он никогда не сможет убить, потому что оно глубже, чем его проклятья и обещания.       Его ладони обхватили ее лицо, мягко, но настойчиво, заставили поднять взгляд. В серых глазах пылало что-то невыносимо живое, что-то, что отзывалось в ней самой, пробуждало чувства. Это был огонь, но не разрушительный, а согревающий, указывающий путь. — Но это ничего не меняет! – вырвалось у нее, отчаянный крик души. – Это не имеет значения! Я совершила это, несмотря ни на что! Я подчинилась. Я сломалась. — Имеет, — его ответ был тихим, но абсолютным. —Ты совершила это, потому что тебя вынудила обстоятельства, а не потому, что ты этого хотела. Сожаление – это то, что отличает тебя от него.       Он взял ее руку – нежно, но так, чтобы она не могла вырваться, не могла отступить. Его пальцы обхватили ее запястье, и она почувствовала пульс – частый, неровный, бьющийся в унисон с ее собственным. Это было так реально, так осязаемо. Его тепло, его дыхание, его голос, его рука, держащая её. — Ты сожалеешь. Значит, он проиграл. Он не смог тебя сломать, — произнес он, и каждое слово проникало в нее, отзываясь внутри, словно тихий удар колокола, возвещающий о конце чего-то и начале чего-то нового. Гермиона замерла, пытаясь осмыслить всю глубину его слов. — Пока ты чувствуешь эту боль, пока ты чувствуешь это сожаление… ты все еще живешь. Это доказывает, что твоя душа не очерствела, что ты всё еще – это ты. — А если я сломаюсь? — прошептала она, ее взгляд снова затуманился, отражая страх, который не отпускал ее. — Если однажды я устану чувствовать? Если однажды я перестану сожалеть, и боль утихнет? Что тогда?       Драко не ответил сразу. Он смотрел на нее, словно пытаясь прочесть самые потаенные мысли, словно искал ответ не снаружи, а внутри нее самой. — Тогда я напомню тебе, кто ты, — прошептал он ей в волосы, и это было обещание, такое чистое и сильное, что оно колыхнуло в ней что-то глубоко внутри. —Так же, как и ты каждый день напоминаешь мне, кто я.       Ее тело дрогнуло, не от страха, а от какого-то неведомого облегчения, от прикосновения к чему-то настоящему, не запятнанному войной и ненавистью. Драко притянул ее ближе, и вдруг между ними не осталось ни войны, ни приказов, ни страхов – только это: его сердце, бьющееся о ее ребра, его руки, держащие не бойца, а просто... Девушку.       Она хотела возразить. Хотела сказать, что это слабость, что жалость к себе – это путь к поражению. Что Волан-де-Морт не проиграл – он просто еще не закончил свою работу, и ее чувства, ее сожаление, могут быть лишь временной паузой перед новым натиском. Хотела быть сильной, непоколебимой, как прежде.       Но вместо этого она просто закрыла глаза. Поддалась этому моменту, этой единственной, драгоценной возможности. И на мгновение – всего на одно, короткое, но такое важное мгновение – позволила себе просто дышать. Пока его пальцы всё еще сжимали ее запястье, напоминая о ее присутствии, о ее жизни. Позволила себе просто быть. Не солдатом, которого учили убивать. Не оружием, готовым исполнить приказ. Не Гермионой Грейнджер, одной из самых умных и блестящих волшебниц своего поколения, не человеком, сломленным войной. Просто собой. Девушкой, которая плачет, которая сожалеет, которая чувствует. И в этом, где-то глубоко внутри, она почувствовала проблеск чего-то, что можно было назвать победой.       Ее собственной, странной, хрупкой победой над собой