Глава 43.

      Прошло несколько дней, но рана, оставленная внезапной смертью Тонкс, не затягивалась. Наоборот, она казалась всё глубже, свежее, зияла в груди, не позволяя воздуху просочиться в легкие. Гермиона двигалась по мрачным залам поместья, как тень — понурая, почти невидимая. Её обычно острый, аналитический ум был затуманен липкой пеленой горя, делая даже простые задачи непосильными. Она редко оставалась одна. Драко, чьё присутствие было молчаливым, но твёрдым, как гранит, стал её неотступной тенью, единственной константой в этом рушащемся мире, который, казалось, перевернулся с ног на голову.       Они собрались в библиотеке. Не потому, что искали утешения или компании в привычном смысле, — для этого в их нынешнем состоянии не было места, — а просто потому, что так было легче. Быть рядом, ощущать чужое дыхание, делить молчание, которое звенело тысячей невысказанных слов. Тео, Астория, Пэнси, Влад и Драко — они стали её странной, ненадёжной, но, как ни горько было признавать, единственной семьёй в этой опустошённой реальности.       Влад, как всегда, был у стола с напитками, его движения были отточены и плавны, словно он дирижировал невидимым оркестром. Он часто разливал всем вино – по чуть-чуть, без напора, позволяя аромату смешиваться с запахом старых книг и приглушённой скорби. Его низкий, спокойный голос, когда он заговаривал, казалось, действовал как бальзам на истерзанные нервы. Он никогда не лез с неуклюжими попытками утешения, но его саркастичные, точные замечания о нелепости и абсурдности происходящего вокруг, о мелочности былых склок на фоне надвигающейся тьмы, заставляли уголки её губ иногда дёргаться в подобии той забытой лёгкой улыбки.       Тео, напротив, предпочитал более агрессивный метод маскировки боли — язвительные комментарии. Он мог сказать что угодно, но сегодня даже его обычная едкость звучала приглушённо, словно увязнув в общем унынии. — Итак, наша северная королева, — произнёс он, кивая на карту, разложенную на массивном дубовом столе, — желает, чтобы мы прокрались в министерские архивы. Прекрасно. Я всегда мечтал провести рождественские каникулы, разбирая пыльные свитки в подвале, населённом призраками забытых бюрократов. Веселье гарантировано.       Гермиона устало вздохнула, её взгляд был прикован к линии на карте, которая теперь казалась такой же бессмысленной, как и всё остальное. — Это необходимо, Тео, — прошептала она, голос её был охрипшим от долгого молчания. — О, необходимость — мать всех скучных приключений, — парировал он, но в его глазах не было той остроты, что обычно сопровождала его колкости.       Астория сидела в тихом уголке, её пальцы ловко управлялись с иглой и нитью, лоскуток ткани постепенно превращался в нечто чудесное, узоры которого были столь же замысловаты, сколь мир, от которого они пытались спрятаться. Её присутствие было тёплым и ненавязчивым, как мягкое вечернее свечение. Периодически она поднимала глаза, предлагая принести ещё чаю, или испечь свежее печенье, и её молчаливая, ненавязчивая забота была той невидимой нитью, что удерживала их на плаву.       Все они погрузились в своё горе, в свои попытки наметить, хоть и крайне неохотно, пути к спасению, к следующему шагу, который казался таким далёким и нереальным. Гермиона пыталась сосредоточиться на карте, Тео – на предстоящих трудностях, Драко – на невидимых угрозах, Влад – на тихом созерцании, Астория – на создании красоты из ничего. Но их усилия были хаотичны, словно птицы, бьющиеся в клетке, загнанные страхом.       Именно тогда Пэнси, наблюдавшая за ними со стороны, за этой отчаянной, но явно бесплодной попыткой планировать миссию сквозь плотный туман общего уныния, внезапно нарушила тягучую тишину своим острым, чётким голосом. Этот голос, всегда умевший прорезать любую атмосферу, сегодня звенел с новой, почти клинической ясностью. — Это бесполезно, — заявила она, откладывая перо, которым делала пометки. — Вы все сейчас до такой степени подавлены, что не сможете проникнуть даже в детскую спальню, не подняв при этом тревогу. Ваша сосредоточенность равна нулю.       Все удивлённо подняли на неё глаза. Даже Влад чуть приподнял бровь, а Тео перестал крошить в пальцах печенье. — Нам нужно сменить тему, — продолжила Пэнси, её взгляд скользнул по уставшим, бледным лицам. — До Рождества меньше недели.       В библиотеке повисла тишина, более плотная, чем прежде. На этот раз она была наполнена недоумением. — Рождество? — Тео поднял бровь, словно услышал самое нелепое предложение в своей жизни. — Мы что, будем украшать ёлку между очередными пытками и допросами? Или, может, зажжём бенгальские огни на руинах Министерства? — Нет, — Пэнси посмотрела на него с тем строгим, деловым взглядом, который она обычно применяла, когда Тео ее особенно раздражал. — Мы проведём приём.       Шок был почти осязаем. Гермиона не могла поверить своим ушам. Астория тихо ахнула, а Драко хмыкнул, его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на неверие. — Приём? — переспросила Гермиона, её голос дрогнул. — Именно, — Пэнси выпрямилась, и в её глазах загорелся тот самый дьявольский огонёк, который она так часто демонстрировала при обсуждении сложных финансовых махинаций или выработке хитроумных стратегий. — Мы должны поддерживать легенду. «Дмитрий» — фигура крайне важная, особенно теперь. Его полное отсутствие на светской сцене в это время года вызовет вопросы. Серьёзные вопросы. Возможно, даже подозрения. Нам нужно, чтобы мир видел, что всё идёт по плану, что «Дмитрий» находится под надёжным контролем Темного Лорда. Она сделала паузу, давая своим словам осесть. — Кроме того, — её взгляд снова скользнул по их измождённым лицам, — это отвлечёт нас. Всех. Мы настолько увязли в собственном несчастье, что рискуем потерять не только стратегическую бдительность, но и себя. — Устраивать приём... когда...— Гермиона не могла унять дрожь в голосе. Мысль о празднестве, когда её сердце обливалось кровью, казалась кощунственной, чудовищной. — Особенно сейчас, — мягко, но твёрдо парировала Пэнси, её голос смягчился, но решимость не ослабла. — Она бы не хотела, чтобы ты угасла, Гермиона. Она бы хотела, чтобы ты жила. И сражалась. — Её взгляд метнулся к Драко. — Твоя мать... у неё был безупречный вкус. Её рождественские приёмы были легендарны. О них говорили с трепетом, упоминая в течение всего года, вплоть до следующего сезона. Это было событие, знак величия и неуязвимости. — Она сделала небольшую, почти незаметную паузу, выбирая слова, чтобы не вызвать ненужного раздражения. — В отличие от твоего отца, — продолжила она, — который, будем честны, всегда был кретином с деньгами и властью, но без намёка на стиль.       Драко, до этого мрачно молчавший, напряжённо внимавший каждому слову, неожиданно фыркнул. Звук был коротким, хриплым, абсолютно лишённым веселья, но это был хоть какой-то признак жизни, вырвавшийся из его панциря. — Спасибо за такую лестную характеристику, Пэнси, — наконец произнёс он, его голос звучал неестественно низко. — Я передам твоё... почтение, если решу навестить семейный склеп. Возможно, оставлю записку для предков.       Aстория тихонько улыбнулась, её пальцы на мгновение замерли над вышивкой. — Я могу помочь с цветами, — предложила она. — У меня есть контакты в лучших оранжереях. Мы сможем создать... такую атмосферу, что гости забудут обо всём, кроме красоты. — А я обеспечу алкоголь, — тут же подхватил Тео, его искорки в глазах стали чуть ярче.— «Самый лучший. Не просто напитки, а эликсиры забвения. Чтобы наши дорогие гости забыли не только свои имена, но и к какой стороне они вообще принадлежат, когда покинут этот дом.       Все взгляды обратились к Владу, который всё это время невозмутимо держал свой бокал, медленно вращая его, словно изучая в глубине напитка отражение грядущих событий. — Я обеспечу… атмосферу, — произнёс он загадочно, пригубив вино. Его взгляд был непроницаем. — И, разумеется, присмотрю за некоторыми особо назойливыми гостями. Незаметно. Чтобы никакая нежелательная информация не утекла, и никакие нежелательные взгляды не задержались там, где им не место.       Медленно, словно в тумане, Гермиона начала понимать. Это был не просто план. Это был их способ сражаться. Не палочками и заклятиями, не открытой войной, которая могла их поглотить, а серебром, шёлком и, метафорически, ядом в бокалах. Их способ сказать миру, который, казалось, забыл о них, что они всё ещё здесь. Что они не сломлены. Что даже в тени смерти они найдут силы жить, праздновать и, главное, продолжать свою борьбу, используя совершенно иное оружие — очарование, интригу и опасную игру на публике, когда истинное лицо скрыто за маской.       Это был ответ. Молчаливый, дерзкий, но удивительно сильный. И именно поэтому, Гермиона знала, они должны были это сделать. Ради Тонкс, ради себя, ради той хрупкой надежды, что ещё оставалась в их сердцах.Она сделала глубокий вдох и посмотрела на Пэнси. — Хорошо. — Её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — С чего начнём?       Идея Пэнси зародилась внезапно, как пузырек из ниоткуда, на удивление стойкий и не спешащий лопаться. Она взмыла в воздух библиотеки, странная, почти нелепая, но вместо того, чтобы рассеяться, она начала обретать вес, обрастать очертаниями, становясь все более осязаемой. Вокруг царил хаос планирования, но это был предсказуемый, деловой хаос, к которому Гермиона привыкла. Тео, небрежно откупорив бутылку вина, уже язвительно комментировал винную карту, явно не принимая всерьез предстоящее мероприятие. Астория и Влад, сосредоточенно нахмурившись, быстро записывали что-то на пергаменте, рисуя замысловатые схемы рассадки гостей, обдумывая каждую деталь. Гермиона наблюдала за ними, пытаясь удержать нить обсуждения, но мысли ее блуждали. Где-то глубоко в груди, там, где раньше лежал тяжелый, как камень, груз тревоги и отчуждения, что-то начало сдвигаться. Медленно, почти неощутимо, он отступал, освобождая пространство для чего-то нового. Хрупкого, живого, еще не до конца оформившегося, но уже ощутимого.       Ее взгляд скользнул по комнате и остановился на Драко. Он сидел в своем кресле, которое казалось естественным продолжением его властной осанки, откинувшись назад, пальцы сложены домиком перед собой, создавая миниатюрный, задумчивый барьер. Его внимание было приковано не к разгорающемуся спору о количестве свечей на столах или предпочтениях в размере канапе. Оно было приковано к ней.       Его взгляд, острый и пронзительный, ощущался почти физическим прикосновением, которое нежно, но настойчиво скользило по ее коже, словно пытаясь прочесть скрытые строки где-то между ее размышлений.Эта уверенность, эта тихая, но всепоглощающая пристальность, словно молния, осветила ее собственную растерянность. В одно мгновение пазл сложился. Идея, родившаяся из этого молчаливого наблюдения, из этого понимания, которое исходило от Драко, вдруг приобрела четкие очертания. Гермиона встала, так же бесшумно, как и сидела, и направилась к нему.       Она подошла к Драко и остановилась прямо перед ним, чувствуя, как пылинки танцуют в луче солнца, пробивавшемся сквозь высокое окно библиотеки. Воздух между ними был плотным, насыщенным невысказанными словами и давними историями. — Твой рояль, — сказала она тихо, ее голос был едва слышен за гулом собственных мыслей.       Его чуть приподнялись от искреннего удивления, которое смягчило привычную линию его челюсти. Он кивнул, безмолвно соглашаясь, его взгляд оставался прикованным к ее лицу. — Может быть, ты сыграешь на приеме? — продолжила она, и в ее голосе появилась нотка, которую она сама едва уловила – легкий, почти неуловимый вызов, смешанный с чем-то более глубоким, более уязвимым.       Драко смотрел на нее несколько долгих секунд. Его пронзительный взгляд, казалось, проникал сквозь все ее маски, сквозь стены, которые она так тщательно выстраивала многие годы. Он видел не только ее боль, но и ее отчаянную попытку достучаться до него через эту боль, использовать ее как мост. И в тот момент, когда Гермиона уже была готова отступить, уголки его губ дрогнули, образовав намек на улыбку — ту самую, которую она почти забыла. — Он сейчас в Зеркальном зале, — сказал он так же тихо, его голос приобрел бархатистые, резонирующие обертоны, которые, казалось, отзывались в глубине ее души.       Драко поднялся, его движение было плавным, почти изящным, словно он был ожившей статуей. Его пальцы, длинные и точеные, на мгновение, почти невесомо, коснулись ее локтя. Это было безмолвное приглашение, знак, понятный только им двоим, невидимая нить, протянувшаяся между их мирами. Они вышли из библиотеки, оставив позади своих спорящих спутников, словно войдя в параллельную реальность, где существовали только они двое.       Зеркальный зал встретил их холодной, пустынной тишиной. Высокие, стрельчатые окна отражали бледное, зимнее небо, придавая всему вокруг оттенок серой меланхолии. Стены, покрытые бесчисленными зеркалами, множили их отражения до бесконечности, создавая призрачную армию одиноких фигур, которые, казалось, наблюдали за ними из другой перспективы. В самом сердце зала, величественный и внушительный, как древний страж, стоял огромный рояль. Его полированная черная поверхность ловила тусклый свет, отражая его в маслянистых бликах, и весь он казался спящим зверем, готовым пробудиться от прикосновения.       Драко подошел к нему, его шаги казались единственным звуком, нарушающим благоговейную тишину. Он провел рукой по прохладной, гладкой крышке, словно здороваясь со старым другом. Затем, одним плавным движением, он откинул ее, обнажив клавиши, готовые издать свои первые звуки. — Садись, — сказал он, не глядя на нее.Гермиона подошла, подобрала под себя ноги и села на скамью рядом с ним, ощущая легкое покалывание на коже от его близости. Она просто ждала, затаив дыхание, зная, что сейчас произойдет нечто важное. Он опустился рядом, еще ближе, их плечи почти касались.       Его пальцы легли на клавиши. Он медлил. Казалось, Драко не собирался играть, а просто слушал эту новую, еще не рожденную музыку, вбирал в себя тишину, чтобы потом наполнить ее звуком. Он сделал глубокий вдох, и его плечи опустились, словно сбрасывая невидимый, но тяжелый груз, который он нес на себе. Это была та самая ноша, которую Гермиона начинала понимать, которую видела в его глазах, но никогда не могла назвать.       И тогда он начал играть. Это была не та музыка, которую Гермиона знала. Это было нечто иное, нечто первобытное и глубокое. Мелодия, которая вытекала из него, была полной тоски, настолько пронзительной, что казалось, будто она способна вырвать сердце из груди. Она переходила в яростные, почти разрушительные аккорды, которые звучали как отчаянный крик, как буря, сметающая всё на своем пути. А затем снова сникала, уступая место тихому, безнадежному течению, которое текло, как вечная река скорби. В этой музыке Гермиона слышала завывание метели по бескрайним, пустынным равнинам, звон сабель в битве, горечь невосполнимых потерь, шепот ушедших душ и, где-то в самом сердце, дикую, неукротимую волю к жизни, которая отказывалась сдаваться.       Он играл без нот, без видимых усилий, его пальцы двигались с невероятной скоростью и точностью, словно направляемые не им самим, а самой музыкой. Он импровизировал, вкладывая в каждую ноту всю свою боль, всю свою скрытую ярость, всю свою темную, сложную, многогранную душу. Это была исповедь, рассказанная на языке, понятном только сердцу. Гермиона не дышала. Она смотрела на его напряженную спину, на движение мышц плеч, на его пальцы, порхающие по клавишам, то нежно касающиеся, то врезающиеся с невероятной силой, извлекая из инструмента все, на что тот был способен.       Она слышала его. По-настоящему. Без масок, без стен, без привычной холодности или сарказма. Он говорил с ней на этом языке, понятном на уровне инстинктов, и она понимала каждую ноту, каждую паузу, каждый вздох. Это было откровение, настолько полное и глубокое, что оно проникало сквозь все ее собственные защиты, касаясь самых потаенных уголков ее души. Она чувствовала, как что-то внутри нее откликается на его музыку, как ее собственная боль, спрятанная так глубоко, находит свое отражение в его звуках.       Последний аккорд, яростный и пронзительный, прозвучал в тишине зала, разлетелся эхом и растаял в холодном воздухе, оставив после себя звенящую, оглушительную тишину. Эта тишина была не пустой, она была наполнена отголосками музыки, воспоминаниями и невысказанными чувствами. Гермиона не двигалась, завороженная, словно прикованная к месту. Ее сердце билось где-то в горле, учащенно и громко, отдаваясь в ушах. Она почувствовала влагу на своих щеках еще до того, как осознала, что плачет. Беззвучно, откуда-то из самой глубины души, поднимались слезы и катились по коже, горячие и соленые, смывая не только боль, но и чувство одиночества, которое раньше казалось ей вечным спутником. В этих слезах была не только скорбь, но и облегчение, и хрупкая надежда, возникшая из созвучия двух душ, нашедших друг друга в тишине и музыке. Она не отводила взгляд от него. От его профиля в полумраке, от его рук, всё ещё лежавших на клавишах, будто прощавшихся с только что рождённой музыкой.       Драко повернул голову. Его глаза, тёмные и бездонные, нашли её заплаканное лицо. В них не было удивления. Было лишь глубокое, безмолвное понимание. Он медленно поднял руку, и его большой палец, прохладный от прикосновения к слоновой кости клавиш, коснулся её щеки. Он провёл им по мокрой коже, стирая следы слёз с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание.       Гермиона не моргнула. Не отвела взгляд. Она просто смотрела в его глаза, видя в них отражение всей своей боли, всей своей ярости, всего того, что он только что выплеснул в музыке. И видя — ответ. Её рука сама потянулась к нему. Пальцы вцепились в мягкую ткань его рубашки у ворота, сжимая её в кулак. Она притянула себя к нему резко, без колебаний.       Её губы нашли его.       Первый контакт был почти невесомым, вопросом. Потом что-то щёлкнуло. Её поцелуй изменился. Он стал неистовым, жадным, полным всей той отчаянной, копившейся боли, горечи и потери. Она впилась в его губы, как утопающий в соломинку, чувствуя, как её собственное тело вспыхивает от этого прикосновения.       Он ответил ей с той же яростью. Его руки отпустили клавиши и впились в её бёдра, с силой притягивая её к себе, так что Гермиона почти оказалась у него на коленях. Его губы были властными, требовательными, они отвечали на каждый её порыв, захватывая инициативу, погружая её в пучину ощущений.Это был не поцелуй утешения. Это было сражение. Это было падение. Это было признание. В нём была вся горечь потерь, вся ярость на мир, вся та тёмная, запретная страсть, что кипела между ними с самого начала.       Он оторвался от её губ, чтобы пройтись жгучими поцелуями по линии её челюсти, по шее, к месту, где пульсировала кровь. Его дыхание было горячим и прерывистым. — Гермиона… — его голос прозвучал хрипло, почти как стон, прямо у её уха.Она в ответ вцепилась пальцами в его волосы, прижимая его ещё ближе, не в силах вымолвить ни слова.       Ей было всё равно на холод зала, на войну за стенами. В этот момент существовали только он, его губы на её коже, его руки, держащие её так крепко, словно он боялся, что она рассыплется в прах, и всепоглощающее, дикое пламя, вырвавшееся на свободу. Его губы не отпускали её шею, оставляя на коже горячие, влажные следы, которые тут же холодели на воздухе. Она запрокинула голову, издавая тихий, прерывистый стон, её пальцы впились в его плечи, цепляясь за ткань, пытаясь найти опору в этом головокружительном падении.       Он приподнял её, и она инстинктивно обвила его талию ногами, оказавшись у него на коленях, прижатая к его груди так плотно, что она чувствовала каждый мускул, каждую линию его тела через тонкую ткань одежды. Его руки скользнули под её блузку, ладони, шершавые и горячие, прижались к обнажённой спине. — Драко… — её собственный голос прозвучал хрипло, чужим шёпотом.       В ответ он лишь глубже впился зубами в её плечо, не больно, но с такой первобытной жаждой, что по её спине пробежали мурашки. Его дыхание стало тяжелее, движения — более нетерпеливыми, почти отчаянными.       И тогда он поднялся. Резко, легко, как будто она ничего не весила. Он не отрывал губ от её кожи, продолжая покрывать её шею и декольте жгучими поцелуями. Он поставил её на ноги у края белого, полированного инструмента, так что холодная поверхность обожгла её через тонкую ткань юбки.       Драко оторвался от неё, чтобы перевести дыхание, и они замерли на мгновение, грудь к груди, лоб ко лбу, их дыхание сплеталось в облако пара на холодном воздухе. Его глаза были почти чёрными, зрачки расширенными, в них плясали отблески их безумия. — Я не буду нежен, — прошипел он, его голос был низким и опасным, полным обещания и предупреждения. — Хорошо, — выдохнула она в ответ, её собственный голос дрожал от желания и чего-то ещё, более тёмного, более острого.       Он снова захватил её губы в поцелуй, ещё более жадный и требовательный, пока одна его рука поддерживала её за спину, не давая упасть на клавиши, а другая скользнула вверх по её бедру, поднимая подол юбки. Прохладный воздух коснулся её кожи, и она вздрогнула, её ноги инстинктивно сомкнулись.Он оторвался от её губ, его дыхание обжигало её шею. — Нет, — прошептал Драко, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ, смешанный с мольбой. — Раздвинь ноги.       Его пальцы провели по внутренней стороне, твёрдо, уверенно, разжимая бёдра. Она зажмурилась, чувствуя, как жар разливается по всему телу, сконцентрировавшись в точке под его пальцами. Это было грязно. Это было постыдно. Это было самое желанное, что она когда-либо чувствовала.       Он снова поцеловал её, заглушая возможный протест, в то время как его пальцы нашли её клитор, уже влажный и пульсирующий от возбуждения. Гермиона вскрикнула в его рот, её тело выгнулось навстречу прикосновению, полностью отдаваясь ему, его воле, его жажде.       Драко слегка отодвинулся, чтобы смотреть ей в глаза, пока его пальцы продолжали свою работу — медленную, методичную, сводящую с ума. Он наблюдал за каждым её вздохом, за каждым вздрагиванием век, за тем, как её губы приоткрывались в беззвучном стоне. — Ты видишь? — его шёпот был похож на шелест листьев. — Ты видишь, что ты со мной делаешь?       Она могла только кивать, не в силах вымолвить ни слова, её мир сузился до его пальцев, его глаз, его дыхания. Она была полностью в его власти, и это было самым освобождающим чувством в её жизни.       Он наклонился и снова захватил её губы в поцелуй, заглушая её стоны, в то время как волна наслаждения накрывала, смывая всё — боль, страх, память. Оставив только его. Только это. Только сейчас.       Волна отступила, оставив тело Гермионы слабым и дрожащим, разум — пустым и чистым. Но он не дал ей опомниться. Его дыхание по-прежнему было тяжёлым и горячим у её уха. Его руки, сильные и уверенные, перевернули её на рояле с такой лёгкостью, что у неё захватило дух. Полированная, холодная поверхность впилась в её живот. — Драко… — попыталась она протестовать, но голос сорвался на стон, когда его ладони раздвинули её бёдра, обнажая её ещё более уязвимой, чем прежде. — Молчи, — его приказ прозвучал низко и властно, и от него по спине побежали мурашки. — Сегодня ты не командуешь.       Его пальцы впились в её бёдра, оставляя на коже следы, которые завтра превратятся в синяки. Он не ласкал её, не готовил. Он знал её тело лучше, чем она сама. Знал каждую точку, каждую реакцию. Он вошёл в неё одним резким, точным движением, заполнив её до предела, заставив её вскрикнуть — не от боли, а от шока, от этой животной, грубой полноты.       Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть к этому внезапному вторжению, к этому ощущению полного подчинения. Его грудь прижалась к её спине, его губы нашли её шею, кусая и целуя одновременно. — Вот так, — прошипел он ей в кожу, и его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Вот так я тебя хочу.       Он начал двигаться. Не с нежностью. С яростью. С отчаянием. С той же дикой, необузданной энергией, что он вкладывал в игру на рояле. Каждый толчок был властным, выбивающим из неё дух, прижимающим её к холодному, немому инструменту. Клавиши под ними молчали, но всё её тело было струной, которую он дёргал, заставляя её издавать громкие, прерывистые стоны, которые тут же поглощались его губами.       Он что-то шепталей на ухо, его слова были низкими, грязными, полными той самой тьмы, что они обычно скрывали. Он описывал ей, что чувствует, как она сжимается вокруг него, как она вся отдаётся ему. Его слова были так же возбуждающи, как и его движения, заставляя жар разливаться по её телу с новой силой.       Она не могла двигаться, не могла ответить. Она могла только принимать — его ярость, его боль, его желание. И в этом полном, абсолютном подчинении она чувствовала себя парадоксально сильной. Потому что это была она, кого он так безумно хотел. Она, кого он не мог контролировать, даже сейчас, в самой интимной момент, даже когда ему так этого хотелось.       Его ритм участился, стал почти болезненным, дыхание стало хриплым, прерывистым. — Смотри, — он заставил её поднять голову, и в зеркале напротив она увидела их отражение — её, с растрёпанными волосами, с запрокинутой головой, с глазами, полными страсти, пригвождённую к роялю, и его — могущественного, тёмного, с лицом, искажённым наслаждением, владеющего ею. — Смотри, какая ты сексуальная. Только моя.       Вид был настолько порочным, что новая, ещё более мощная волна наслаждения накрыла её, заставив её закричать, её тело затряслось в конвульсиях, сжимая его внутри себя с невероятной силой. Его собственный стон вырвался из груди, глухой и протяжный. Он вогнал в неё себя в последний раз, и его тело обмякло на ней, тяжёлое и потное.Тишина. Нарушаемая только их тяжёлым, совпадающим дыханием. Он не двигался, прижимая её к роялю своим весом, его лицо было спрятано в изгибе её шеи.       Постепенно реальность начала возвращаться. Холод поверхности под ней. Резкий запах полировки пола и их общий пот. Стыд? Нет. Сейчас было только опустошение и странное, глубокое чувство покоя.       Он медленно выпрямился, его движение заставило её вздрогнуть. Он вышел из неё, и она почувствовала пустоту. Драко повернул её к себе, его лицо было серьёзным. Большим пальцем он стёр с её щеки слезу. Никаких нежностей. Никаких слов. Только этот взгляд, полный той же тьмы и той же странной, искажённой любви, что только что свела их с ума.       Он наклонился и поднял её на руки, прижимая к своей груди. Она обвила его шею, пряча лицо в его плече, чувствуя, как сильно бьётся его сердце. Он отнёс её с места их греха, прочь от немого свидетеля-рояля, в сторону их комнаты, где они могли спрятаться от мира хотя бы на несколько часов.

***

      Первый луч зимнего солнца, бледный и колкий, пробился сквозь щель между тяжёлыми портьерами и упал прямо на лицо Гермионы. Она моргнула, медленно просыпаясь, всплывая из глубин. Первое, что она ощутила, — тепло. Твёрдое, живое тепло вдоль всей спины. И тяжесть — его рука, тяжёлая и уверенная, лежала у неё на талии, прижимая её к себе.       Она не двигалась, прислушиваясь к его ровному, глубокому дыханию у себя за спиной. Воспоминания о вчерашнем вечере нахлынули на неё не волной стыда, а тихим, смутным ощущением… освобождения. Это была не просто страсть. Это был выплеск всей накопившейся боли, ярости, страха — всего того, что они обычно так тщательно хоронили под слоями масок и ритуалов.       Драко пошевелился во сне, его дыхание споткнулось, и рука на её талии непроизвольно сжалась, притягивая её ещё ближе, как будто даже во сне он боялся её отпустить. Она почувствовала, как по её коже пробежали мурашки. Он проснулся мгновенно, как всегда — без промежуточного состояния. Гермиона почувствовала, как его тело напряглось на долю секунды, осознавая окружающую обстановку, а затем полностью расслабилось. — Ты не дышишь, — его голос прозвучал прямо у её уха, низкий, хриплый от сна. — Всё в порядке?       Гермиона тихо вздохнула, чувствуя, как тело, ещё скованное ночными бурями, постепенно отпускает хватка, позволяя проступить сквозь усталость живой, осознанной боли. Это была не та тупая, всепоглощающая агония, что преследовала её долгие месяцы, а нечто иное – острая, почти приятная нота, напоминающая о том, что она жива, что чувствует. Она кивнула, не в силах пока говорить, и медленно, бережно перевернулась к нему лицом, стараясь не потревожить его покой. В рассеянном утреннем свете его лицо казалось удивительно юным, почти безмятежным. Лишённым привычных гримас напряжения или холодной маски, оно дышало покоем, который, казалось, был не менее хрупким, чем её собственный. Только в глазах, таких же бледных и ясных, как у неё самой, читалась та же глубокая, всеобъемлющая усталость – печать пережитого, невидимая для посторонних, но безошибочно узнаваемая друг в друге.       Драко внимательно посмотрел на неё, его взгляд скользнул по её лицу, изучающе, словно пытаясь найти следы вчерашних слёз, горечи, необузданного страха или, что ещё хуже, сожаления. Не найдя ни единого намёка на них, он медленно, почти нерешительно, протянул руку, словно впервые. Его пальцы, сильные и привыкшие к властным жестам несли в себе лишь нежность. Тыльной стороной ладони он осторожно провёл по её щеке, едва касаясь кожи, словно желая убедиться, что она реальна, не мираж, не остаточное видение тревожного сна. — Я… — он начал, но голос его внезапно оборвался, затих, словно обожжённый. Глаза, только что казавшиеся ясными, мгновенно потускнели, в них мелькнула тень чего-то непоправимого. — Вчера я был слишком… — Нет, — Гермиона прервала его, положив свою руку поверх его пальцев, всё ещё покоившихся на её щеке. Её голос был тихим, почти шёпотом, но одновременно твёрдым, как камень. — Это… это то, что мне было нужно. Мне это было необходимо.       Он замер, изучая её лицо, пытаясь уловить малейшее подтверждение её словам, найти в глубине её глаз искренность. Потом его взгляд смягчился. В нём появилась та бездна нежности, которую она начала открывать для себя совсем недавно, и которая с каждым днём завоёвывала её сердце сильнее, чем любая магия. Он наклонился, и прежде чем она успела осознать, его губы прижались к её лбу – нежно, почти благоговейно, с безмолвной благодарностью, которая говорила больше, чем любые слова. Это было касание искупления, обещание, запечатлённое на коже. — Болит? — спросил Драко тихо, его пальцы осторожно коснулись синяка на её плече – метки, оставленной его зубами, свидетельства той необузданной страсти, что вырвалась вчера из глубин их душ. Это было напоминание не только о боли, но и о моменте полного, абсолютного контроля, который он, казалось, внезапно обрёл над собой, и над ней.               Гермиона покачала головой, чувствуя, как по спине пробежал холодок от его прикосновения, но это был трепет, а не страх. Он провёл рукой ниже, по её спине, лаская кожу лёгкими, круговыми движениями, абсолютно противоположными той разрушительной силе, что владела им вчера. В этих прикосновениях была материнская нежность, братская поддержка, но более всего – осознанное, преданное желание защитить. — Ты кричала во сне, — прошептал он, его голос был хриплым. — Звала её.       Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как по щекам подступают слёзы, но на этот раз не от отчаяния, не от боли, а от чего-то более сложного, более горького, более чистого. Это были слёзы освобождения, тихого признания. — Мне снилось, что она улыбается. И… у неё были розовые волосы.       Драко не сказал ничего. Просто обнял её крепче, прижал к своей груди, позволяя ей уткнуться в его плечо. Она выплакала остатки вчерашней бури тихими, беззвучными слезами, но которые не ощущались как слабость, а как необходимый катарсис. Он не пытался её утешить банальными фразами, не говорил «всё будет хорошо», он просто был рядом, твёрдый и непоколебимый, её скала в этом бурном море горя, её тихая гавань. Когда слёзы иссякли, Гермиона прислушалась к мерному, уверенному стуку его сердца. Оно билось ровно и сильно, как обещание того, что всё ещё можно построить. — Пэнси, наверное, уже расписала расписание на сегодня до секунды, — пробормотала она, уже привычно, в его грудь, и в её голосе послышались слабые, почти незаметные нотки привычного сарказма, который возвращал её к самой себе. Драко фыркнул, и его грудь вздрогнула под её щекой. Мерное биение сердца стало чуть более живым. — Бьюсь об заклад, она уже написала график украшения зала и список моих «предполагаемых обязанностей», которые, по сути, сведутся к тому, чтобы не мешать.       Они полежали так ещё несколько минут в такой комфортной тишине, в этом хрупком пузыре, наслаждаясь этой передышкой, этой иллюзией нормальной жизни, которую они сами для себя создавали по кусочкам, словно собирая мозаику из осколков разбитого мира. Это было их маленькое, тайное убежище, построенное на руинах.       Первым нарушил это умиротворение он. Тихо, без резких движений, он откинул одеяло и встал с кровати. Утренний свет, наконец-то прорвавшийся сквозь незашторенную часть окна, очертил его мускулистую спину, ещё хранящую синеватые следы её ногтей на плечах – следы той самой страсти, что была вчера. Он был прекрасен, как падший ангел, воплощение силы и уязвимости одновременно, и в этот момент он полностью принадлежал ей, невидимой нитью связанный с её душой. — Ну что ж, — он повернулся к ней, и в его глазах снова появился знакомый огонёк, но теперь это была не ярость, не отчаяние, а чистая, незамутнённая решимость. — Приступим к спасению нашего рождественского приёма от безвкусицы Пэнси Паркинсон. Я слышал, она хочет использовать золотые ленты. Золотые, Грейнджер! Это же полная катастрофа.       Гермиона вдруг рассмеялась — настоящим, лёгким смехом, который прозвучал непривычно и чудесно в этой всё ещё мрачноватой спальне, словно звон колокольчиков после долгой тишины. Этот смех очистил воздух, разогнал последние тени. И впервые за долгие-долгие дни утро не казалось ей непреодолимой пропастью, окутанной туманом безысходности. Оно стало началом нового дня, днём, который будет прожит.       Смех затих, сменившись комфортной, но уже не сковывающей тишиной. Драко скрылся в ванной, и доносившийся оттуда шум льющейся воды обещал скорый, неизбежный возврат к реальности, к миру, который ждал их снаружи. Гермиона потянулась, чувствуя, как ноют мышцы – приятной, живой болью, напоминающей не только о вчерашнем буйстве страсти, но и о той силе, что пробудилась в ней, когда она смогла найти слова, когда смогла пережить ночь, когда смогла вновь рассмеяться. Это была боль не раны, а живого, восстанавливающегося тела.       Она медленно поднялась, ощущая, как тело отзывается на каждое движение. Её взгляд упал на смятую постель, на одеяла, где ещё недавно они делили боль и прикосновения. Это было больше, чем просто физическая близость; это было признание их общей участи, их стремления выжить вместе. Вчерашняя ночь стерла границы, которые они возводили годами, оставив лишь две души, обнажённые перед лицом своих демонов и друг перед другом. Мысль о Пэнси, о её неуёмном желании контролировать всё и вся, казалось абсурдной и далекой на фоне только что пережитого. Но именно в этой абсурдности и заключалась их новая реальность – пронизанная ужасом войны, разрушенными жизнями, но с проблесками надежды, согретой общим теплом, что они нашли друг в друге.       Гермиона уже не была сломлена, как ещё вчера казалось. Она обрёл опору, и эта опора теперь была в нем. Скорбь никуда не делась, но теперь она была лишь частью целого, а не всепоглощающим чувством. Вместе с ней пришла новая, неистребимая сила, выкованная в огне вчерашней ночи и закалённая в тихой договорённости сегодняшнего утра. Они были готовы. Готовы встретить всё, что приготовил им этот день – и мир за пределами их спальни.       Воздух в спальне, едва заметно дрогнул. Келли, грациозная и оживлённая, появилась словно из ниоткуда, скрестив длинные пальцы на животе. Её взгляд, острый и мгновенно оценивающий, скользнул по комнате, отметился на чуть смятой постели, на лёгкой растрёпанности Гермионы, но выражение её лица осталось безупречно дружелюбным. — Доброе утро, мисс Гермиона, — прочирикала она, и в её голосе звучала неприкрытая радость, словно она сама только что совершила волшебное путешествие. — Доброе утро, Келли, — улыбнулась Гермиона, чувствуя, как сердце наполняется теплом.        Признаться, она искренне любила эту своевольную, бесподобную эльфийку. После того, как Драко, нарушив все правила открыто объявил всему поместью об их с Гермионой общей тайне – о том, кто они есть на самом деле – Келли преобразилась. Исчезла маска послушной, скованной страхом служанки, которую она исполняла перед «страшным и грозным генералом». Теперь Келли была просто Келли: весёлой, саркастичной, невероятно своенравной, и Гермионе нравилась она ещё больше. Она помнила Бернарда, заведующего шато Малфоев во Франции – такого же своенравного, но пропитанного французским шармом и строгостью, Келли же оказалась совершенно иной, но не менее безупречной. — Мистер Драко сказал, вы будете завтракать в солнечной гостиной, — объявила Келли, но, в отличие от большинства домовых эльфов, не исчезла.       Вместо этого она направилась к большому шкафу, будто её пригласили войти, и без малейшего колебания начала выбирать для Гермионы одежду. — Сегодня будет много хлопот. Леди Пэнси уже прислала список. Очень длинный список, — она сморщила свой маленький носик в комической гримасе. — Келли думает, ей нужно найти себе хобби, чтобы занять чем-то свое время, иначе она истратит все пергаменты поместья, расписывая необходимые вещи для каждой ее сумасбродной идеи.       Из ванной донёсся приглушённый смех Драко. Очевидно, он слышал каждое слово, задокументировав их в своей личной «Книге Шалостей Келли». Она проигнорировала его, протягивая Гермионе не практичные брюки, как можно было бы ожидать, а красивое платье мягкого серо-голубого цвета, сотканное из тончайшего шелка. — Этот цвет поможет мисс не вспоминать плохое, — уверенно заявила она. — И мистера Драко не злить. Он сегодня… колючий. Как ёжик, когда ему сливок не доложили. — Келли! — раздался из-за двери властный, но с оттенком веселого раздражения голос Драко. — Да, мистер Драко, ёжик, — невозмутимо ответила эльфийка, подмигивая Гермионе, которая еле сдерживала улыбку. — Келли помнит, как маленький мистер Драко тоже злился, когда у него отнимали метлу. Топал ножкой и кричал. Сейчас не топает. Только кричит.       Гермиона рассмеялась, представляя образ маленького, яростного блондинчика, закатывающего истерику. Драко вышел из ванной, закутанный в лёгкий парчовый халат, с мокрыми, непослушными волосами, которые падали ему на лоб. Он бросил на Келли взгляд, полный неприкрытого, но совершенно не злобного осуждения, на который эльфийка лишь шутливо подняла свои огромные, выразительные глаза. — Келли, хватит болтать и займись своими обязанностями, — произнёс он, подходя к окну и глядя на залитый утренним солнцем сад. — Келли выполняет, — парировала она, аккуратно складывая выбранное бельё для Гермионы. — Главная обязанность Келли — чтобы в доме был порядок. А порядок — это когда мисс Гермиона улыбается, а мистер Драко не хмурится как сова. Всё остальное — ерунда, не заслуживающая внимания.       Она взмахнула пальцами, и на прикроватном столике, среди разбросанных книг и бумаг, появился поднос. На нём дымилась идеальная кружка крепкого чёрного чая с лимоном — именно такого, какой любила Гермиона, — и крошечная, изящная вазочка с золотистым мёдом. — Пейте, мисс, — сказала она мягко, её обычная игривость смягчилась тёплой заботой. — Вам нужны силы. Сегодня вы будете бороться с золотыми лентами. — Она снова сморщила нос, в её глазах мелькнула настоящая враждебность. — Ужасный выбор. Полная безвкусица. Что бы сказала миссис Нарцисса?! Келли спрятала половину. Скажем, моль съела.        С этими словами она щёлкнула пальцами, и с тем же тихим хлопком исчезла, оставив после себя лишь едва уловимый, но такой приятный запах свежеиспечённого печенья и тёплую, уютную атмосферу, словно солнечный луч задержался в комнате.       Драко подошёл к кровати, всё ещё хмурый, но в уголках его губ уже играла еле заметная, но такая знакомая улыбка. Он прислонился к спинке кровати, наблюдая, как Гермиона берёт кружку. — Я когда-нибудь придумаю, как её уволить, — пробормотал он без всякой злобы. — Врёшь, — улыбнулась ему Гермиона, поднося кружку к губам и вдыхая аромат. — Ты её обожаешь. — Она долгое время была единственным живым существом в этом поместье, которое не боялось меня до смерти, — признался он, опускаясь на край кровати рядом с ней. Он, не спрашивая разрешения, отхлебнул из её кружки. — Это раздражает. И… да, возможно, немного обожаемо.        Его взгляд упал на выбранное Келли платье, лежащее на кресле, и он покачал головой, но теперь это был жест умиления, а не досады. — Она права. Серо-голубой тебе к лицу. И, видит бог, сегодня нам понадобится вся возможная помощь, чтобы пережить Паркинсон и её бесконечные «списки».       В его тоне снова появилась лёгкость, та самая, что была до всего этого кошмара, до войны, до предательства. И глядя на него, на его расслабленные плечи, на тепло в его глазах, которое, казалось, сегодня светило ярче солнца за окном, Гермиона почувствовала, что тот крошечный, хрупкий росток надежды, что так осторожно пробивался внутри неё, потихоньку тянется к свету. Благодаря войне, предательству, смертям и… своевольной домашней эльфийке, которая заботилась о них как о своих непутёвых, но любимых детях, сегодня могло быть не так страшно.

***

      Солнечная гостиная, несмотря на своё поэтичное название, была залита не солнечным, а ровным, магическим светом, имитирующим мягкое золото утреннего солнца. Этот свет, казалось, не только освещал, но и обволакивал пространство теплом и уютом. Воздух был пропитан густым, обволакивающим ароматом свежесваренного кофе, деликатной сладостью свежей выпечки и едва уловимым, но приятным запахом мебельного воска, свидетельствующим о недавнем уходе за роскошной обстановкой. Длинный, массивный стол, заставленный изысканной посудой, был идеально сервирован для завтрака, но, кроме Гермионы и Драко, пока никого не было, что создавало атмосферу утренней тишины, предваряющей грядущую суету.       Гермиона сидела и с истинным наслаждением потягивала ароматный чай, его глубина и тепло разливались по всему телу, успокаивая и придавая сил. Она наблюдала за Драко, который, хмурясь, с мрачным видом разбирал стопку писем, принесённых ночной совой. Большинство из них, не удостоившись даже беглого взгляда, он тут же отправлял в камин, где они сгорали без следа, рассыпаясь пеплом. Его движения были отточены и немного раздражены, словно он отрабатывал накопившееся за ночь негодование на безмолвных посланниках. — Приглашение от Лестрейнджей… в мусор, — пробормотал он, отправляя пергамент с восковой печатью в пламя. Пепел взметнулся, как маленькое угольно-чёрное привидение. — Напоминание о взносе в Ассоциацию… тоже в мусор, — добавил он, ловким движением руки отправляя ещё два письма туда же. Тишина в гостиной нарушалась лишь лёгким потрескиванием огня в камине. — А это… — он замер, прочитав короткую записку на простом, невзрачном пергаменте, который резко контрастировал с остальной корреспонденцией.       Его лицо мгновенно стало непроницаемым, словно каменная маска, скрывая любые эмоции. Он аккуратно сложил записку, придал ей безупречную форму и сунул её во внутренний карман шерстяного пиджака. — От Катарины? — тихо спросила Гермиона, заметив резкое изменение в его поведении. Он кивнул, один раз, коротко, без лишних слов. — Да, — его взгляд устремился куда-то в сторону, словно он пытался осмыслить увиденное. — Есть интересное предложение...       В этот момент, словно предвещая грядущие события, в гостиную вспорхнула Астория. Её появление было столь же утонченным и лёгким, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь облака. Она была одета в воздушное платье нежного персикового цвета, которое идеально гармонировало с её светлыми волосами. — Вы уже здесь! Прекрасно! — улыбнулась она, её глаза сияли, но под ними темнели заметные круги, выдавая бессонную ночь или, возможно, чрезмерные переживания. — Пэнси уже в Бальном зале. Она… проводит инвентаризацию подсвечников. С помощью рулетки и своего планшета. Это выглядит слегка пугающе. — Когда Пэнси что-либо делает, это всегда выглядит пугающе, — мрачно заметил Драко, откладывая оставшуюся почту.       В его голосе звучала нотка усталости и привычного скепсиса по отношению к организаторским способностям Пэнси. Он знал, что это лишь верхушка айсберга в предстоящей нескончаемой череде дел.       Дверь снова открылась, и на пороге появился Тео, зевнувший во всю свою аристократическую глотку. Его движения были небрежны, но в самой позе угадывалась врожденная грация. — Мое почтение, общество страдающих бессонницей, — проворчал он, плюхаясь в глубокое кожаное кресло и протягивая руку к кофейнику. — Кто-нибудь уже видел нашу дорогую предводительницу? Мне приснился кошмар, что она заставила меня вручную натирать воском все паркетные полы в особняке. Это было до ужаса реалистично. — Не искушай судьбу, Нотт, — раздался из-за его спины голос Пэнси.       Он прозвучал как щелчок кнута, заставив Тео невольно вздрогнуть и вжать голову в плечи.Пэнси стояла на пороге, безупречная в строгом чёрном платье, которое подчеркивало её властность и силу. В руках у неё был планшет, который казался продолжением её руки. Её взгляд, острый и проницательный, скользнул по Тео, заставив его невольно сжаться ещё сильнее. — Я составила график, — объявила она, подходя к столу и беря себе чашку кофе, её движения были точны и деловиты. — Сегодня — оценка состояния бального зала, замеры, утверждение цветовой схемы. Завтра — заказ провизии и цветов и рассылка приглашений. — Её взгляд остановился на Драко. — Твоя задача — предоставить мне обновлённый список «друзей» Дмитрия, которых необходимо пригласить, — её голос стал чуть более резким. — И… убрать из него тех, кого ты, скажем так, «случайно» покалечил во время последней стычки. Их присутствие будет излишне напряжённым.Драко хмыкнул, но в его глазах мелькнула ироничная ухмылка. — Учту. Отныне буду калечить более незаметно, — ответил он, демонстрируя полное отсутствие раскаяния.        Это была их общая игра, понимание вложенного смысла, которое могло быть утеряно для непосвящённых. Пэнси проигнорировала его комментарий, словно он был не более чем незначительным шумом, и перевела взгляд на Гермиону. Её взгляд смягчился лишь на мгновение, заметив спокойствие Гермионы. — Тебе, Грейнджер, нужно будет помочь Астории с цветами. У неё есть вкус. У тебя — способность к организации, — её голос звучал почти нейтрально, как оценщик, присваивающий задачу. — Постарайтесь не переругаться. — Это было скорее условие, чем пожелание. — Мы не будем ругаться, — мягко улыбнулась Астория, её голос был мелодичным и успокаивающим. Она сделала шаг навстречу Гермионе. — Посмотрим, — сказала Пэнси, делая пометку на планшете, словно фиксируя потенциальную угрозу. — Влад уже внизу. Он… осматривает винный погреб. Говорит, что находит атмосферу «недостаточно убедительной» и собирается её «скорректировать». — Боже правый, — прошептал Тео, его глаза расширились от ужаса и удивления. — Он что, собирается напускать туман и летучих мышей? — Вполне вероятно, — парировала Пэнси без тени улыбки.       В этот момент, с тихим хлопком и легким ароматом свежести, появилась Келли. Её появление всегда было внезапным и немного эксцентричным. В руках у неё дымилась огромная плетеная корзина, доверху наполненная только что испечёнными, ещё теплыми круассанами. Они сияли золотистой корочкой, обещая нежное, маслянистое наслаждение. — Завтрак подан, — объявила она, ставя корзину на стол прямо перед Тео. Её взгляд, наполненный заботой, остановился на нём. — Мистер Тео слишком худой. Келли будет откармливать его. Как рождественского гуся. — В её словах не было никакой иронии, только чистая, наивная директива.       Тео, потянувшийся было к аппетитному круассану, замер с открытым ртом, его рука повисла в воздухе. — Я… э… что? — Ешь, Нотт, — не отрываясь от своего планшета, с абсолютной невозмутимостью сказала Пэнси, но уголки ее губ слегка дрогнули. — Приказ вышестоящего офицера.        Келли, заметив нерешительность Тео, решительно взяла один круассан и вложила его ему в руку, одобрительно кивнув. Напряжение моментально сменилось легким, почти неловким смехом. Даже Драко позволил себе легкую улыбку, наблюдая за этой сценой. Гермиона же, всегда стремившаяся к гармонии, поняла, что подготовка к событию, каким бы оно ни было, обещает быть насыщенной и полной самых разнообразных сюрпризов, где хаос сталкивается с порядком, а эксцентричность — с прагматизмом. Этот завтрак был лишь началом долгого и, несомненно, запоминающегося дня.       Гермиона смотрела на них — на язвительного Тео, отчаянно защищающего свою талию, на добрую Асторию, на безупречную Пэнси, и на Драко, который, откинувшись на спинку стула, смотрел на всю эту суматоху с тем самым, редким выражением лёгкой, почти незаметной улыбки в глазах.И она поняла. Это и было их оружие. Не заклинания, не интриги. Это — эта странная, сломанная, но не сдавшаяся семья. Их способность шутить, спорить о лентах и заботиться друг о друге, даже когда мир снаружи рушился. Они хоронили своих мёртвых, лечили раны и… устраивали рождественские приёмы. Потому что иначе тьма поглотила бы их совсем.       И впервые за долгое время Гермиона почувствовала не тяжесть предстоящей битвы, а тихую, спокойную уверенность. Они справятся. Потому что они были вместе.       Завтрак проходил под диктовку Пэнси. Она, словно генерал перед решающей битвой, раздавала указания, тыкая острым ногтем в свой планшет. — Малфой, твой список. До обеда. Грейнджер, Астория — флористы будут ждать в оранжерее в два часа. Не опаздывайте. Нотт… — её взгляд скользнул по Тео, с аппетитом уплетавшему пятый круассан, — …перестань есть и займись проверкой состояния фужеров. Последняя инвентаризация показала недостачу трёх дюжин бокалов для шампанского.       Тео, с набитым ртом, возмущённо захлопал глазами, но промолчал, понимая, что спор с Пэнси в её режиме «боевой готовности» — верная смерть.Внезапно дверь в гостиную распахнулась, пропуская Влада. Он вошёл неспешно, его фигура казалась больше в простой тёмной рубашке с закатанными по локти рукавами. На его обычно безупречно бледном лице играл румянец, а в руках он держал две старые, пыльные бутылки без этикеток. — Проблема с атмосферой, — объявил он своим низким голосом, ставя бутылки на стол с глухим стуком. — Вино в подвалах… приемлемое. Но для создания нужного настроения недостаточно уникальное. Все уставились на бутылки. — И что это? — скептически поинтересовался Тео. — Кровь девственниц, выдержанная в дубовых бочках? Влад ухмыльнулся, обнажив белоснежные клыки. — Лучше – самогон! — Он хлопнул ладонью по горлышку одной из бутылок. — Мой собственный рецепт. Достаточно нескольких стопок — и даже самый заклятый пожиратель забудет, на какой он стороне и как его зовут. Будет только веселиться и… возможно пытаться петь. В комнате повисла ошеломлённая тишина. — Ты предлагаешь устроить на приёме пьяный дебош? — уточнила Пэнси, подняв идеально очерченную бровь. Но в её глазах, к удивлению всех, мелькнул не осуждение, а живой интерес. — Я предлагаю создать… неформальную обстановку, — поправил её Влад. Драко фыркнул, поднимаясь из-за стола. — Гениально. Или катастрофично. Пока склоняюсь ко второму. Но… — он пожал плечами, — …это будет нам на руку. — Конечно, — Влад кивнул с намёком на улыбку. — Я буду… барменом. — Мэрлин, помилуй, — прошептал Тео, но в его глазах уже загорелся азарт. Воздух снова дрогнул, и появилась Келли. На сей раз на её лице было выражение крайней озабоченности. — Проблема, — объявила она без предисловий, глядя на Драко. — Большая проблема в Бальном зале. — Какая ещё проблема? — вздохнул Драко. — Портреты ваших благородных предков, — заявила Келли, складывая руки на груди. — Они… недовольны. — Недовольны? — переспросила Гермиона. — Чем? — Новым убранством, — эльфийка сделала паузу для драматического эффекта. — Они говорят, что золотые ленты — это… — она понизила голос до конспиративного шёпота, — …вульгарно. И что покойная хозяйка, миссис Малфой, никогда бы не допустила такого кощунства.       Пэнси, которая как раз делала пометку о «золотых акцентах», замерла с пером в воздухе. Её лицо медленно покраснело. — Они… что? — её голос прозвучал опасно тихо. — Они также сказали, что выбор палитры цветов «нарушает историческую эстетику зала», — добавила Келли с преувеличенной невинностью. — Ваш прадед, предложил вернуть… чучело жабы в центре. Для… атмосферы.       Тео издал звук, средний между удушьем и смехом, и быстро прикрыл рот рукой. Пэнси медленно поднялась. Её глаза сузились до щелочек. — Показать мне этих… искусствоведов, — прошипела она, хватая свой планшет так, будто это было холодное оружие.       Келли с торжествующим видом, который она тут же скрыла, кивнула и исчезла, очевидно, чтобы подготовить «поле боя». Пэнси вышла из-за стола и двинулась к двери, её каблуки громко стучали по паркету. — Никто, — объявила она на ходу, — не критикует мой вкус. Даже если они уже пятьсот лет как мёртвы. Нотт, ты со мной! — А почему сразу я?! — воскликнул Тео, и с несчастным видом, поплёлся за ней. Астория вздохнула и поднялась. — Мне лучше пойти с ними. Чтобы не было… инцидентов. — Она поспешила за ними.       Влад хмыкнул, взял одну из своих бутылок и направился к выходу, очевидно, решив, что наблюдать за тем, как Пэнси сражается с портретами, будет веселее, чем планировать цветочные композиции.       Дверь закрылась, и в солнечной гостиной снова остались только Гермиона и Драко.Он посмотрел на неё, и на его лице появилось то самое выражение — смесь счастья и странной, смущённой нежности. — Ну что ж, — произнёс он, разводя руками. — Добро пожаловать в наш новый мир, Грейнджер. Где вампиры варят самогон, портреты критикуют декор, а домашние эльфы устраивают революции. Уверенна, что не хочешь сбежать?       Она посмотрела на захлопнувшуюся дверь, за которой, она была уверена, разворачивалось настоящее сражение между непреклонной волей Пэнси и вечными предрассудками предков Малфой, и рассмеялась. Настоящим, лёгким смехом, который шёл из самой глубины души. — Это самый нормальный момент за последние несколько недель, — призналась она, подходя к нему и обнимая его за талию. — И да. Я никуда не уйду.       Он обнял её, прижимая к себе, и его губы коснулись её виска. И в этот абсурдный, совершенно сумасшедший момент, среди хаоса подготовки к приёму, который мог стать их последним, Гермиона почувствовала себя по-настоящему дома.       Смех Гермионы затих, растворившись в тишине гостиной. Она прижалась к Драко, слушая его ровное дыхание и чувствуя под щекой твёрдые мышцы его груди. Здесь, в его объятиях, сумасшедший мир снаружи отступал, становясь просто фоном. Он не отпускал её, его пальцы лениво перебирали прядь её волос. — Они там, наверное, уже устроили ад, — пробормотал он, но в его голосе не было беспокойства, лишь лёгкая усталая усмешка. — Пэнси против твоих предков, — улыбнулась Гермиона. — Я бы поставила на Пэнси. — Всегда ставь на Пэнси, — согласился он. — У неё воля, способная согнуть металл. — Он помолчал. — Жаль, мы это пропускаем. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — А почему мы пропускаем? Разве мы не должны… я не знаю… командовать парадом?       Он усмехнулся, и в его глазах заплясали знакомые искорки. — О, нет. Моя единственная задача — предоставить список и не мешать. А твоя… — он провёл пальцем по её линии челюсти, — …состоит в том, чтобы не позволить Астории выбрать исключительно белые лилии. После ее тринадцатого дня рождения у меня до сих пор перед глазами стоит это море похоронной флоры. — Так что же мы будем делать? — спросила она, поддаваясь его настроению. — Мы, — он наклонился и прошептал ей на ухо, от чего по спине побежали мурашки, — пойдём вершить беззаконие.       Он отпустил её, взял за руку и повёл не к Бальному залу, откуда доносились приглушённые, но яростные возгласы Пэнси, а в противоположную сторону, вглубь особняка.       Они шли по длинным, пустынным коридорам, где их шаги гулко отдавались от стен, увешанных портретами хмурых предков Малфоев. Некоторые из портретов провожали их молчаливым, неодобрительным взглядом, другие делали вид, что спят. —Почему портреты в коридорах молчат, а в бальном зале нет? — озадаченно спросила Гермиона. —Потому что на эти я наложил заклинание, а портреты в закрытых комнатах остались нетронутыми - пожал плечами Драко. — Куда мы идем? — наконец не выдержала Гермиона. — В святая святых, — бросил он через плечо с таинственным видом. — Туда, куда даже Пэнси со своим планшетом не сунется без моего эксклюзивного разрешения.       Драко остановился перед неприметной дубовой дверью, на которой не было ни ручки, ни замочной скважины. Он приложил ладонь к тёмному дереву, и по поверхности пробежала слабая голубая вспышка — пробудилась родовая магия. Дверь бесшумно открылась.       За ней оказалась не комната, а огромная, залитая мягким светом оранжерея. Воздух был густым, влажным и пьянящим от аромата тысяч цветов и экзотических растений. Стеклянный купол пропускал зимний свет, преломляя его в радужные блики на листьях невиданных орхидей и вьющихся лиан. Здесь цвело всё — от крошечных альпийских фиалок до огромных, хищного вида цветов с бархатными лепестками, которые слегка поворачивались, следя за их перемещением. — Мэрлин, — выдохнула Гермиона, замирая на пороге. Это было похоже на попадание в другой мир — яркий, живой, полный красок, так контрастирующий с мрачной атмосферой войны. — Мама называла это своим «капризом», — сказал Драко, входя внутрь и позволяя двери закрыться за ними. — Отец считал это пустой тратой денег и магии. Поэтому доступ сюда имели только она, я… и Келли, конечно. — Он провёл рукой по огромному листу тропического растения, и тот потянулся к его пальцам, как живой. — Здесь она проводила всё своё свободное время.       Гермиона шла за ним по узкой дорожке, чувствуя себя Алисой в Стране чудес. Она видела деревья, усыпанные золотыми плодами, кусты, с которых свисали ягоды, и ручей, который бежал прямо по полу, журча среди корней. — И мы… мы что будем здесь делать? — спросила она, ошеломлённая.       Он остановился перед небольшим деревцем с серебристыми листьями и цветами, похожими на свисающие жемчужные серёжки. — Мы будем выбирать главное украшение для приёма, — объявил он. — Не то, что предложат флористы. Не то, что одобрит Пэнси. Что-то… наше. Он сорвал одну из жемчужных серёжек и протянул ей. Цветок был холодным на ощупь и испускал тонкий, ледяной аромат. — Лунная слеза, — пояснил он. — Цветёт раз в десятилетие. Считается, что приносит удачу… или предвещает беду. Зависит от того, в какой книге читать. Она взяла цветок, чувствуя, как её пальцы слегка немеют от его прикосновения. — И что же он принесёт нам? — Надеюсь, головную боль Пэнси, когда она увидит это в центре её идеально симметричной цветочной композиции, — ухмыльнулся он.       Драко взял её за руку и повёл дальше, глубже в этот райский сад, показывая ей сокровища, скрытые от всего мира — поющие цветы, меняющие окраску в зависимости от настроения, деревья, на которых росли не плоды, а крошечные, светящиеся огоньки.       И пока Пэнси сражалась с призраками, а Тео искал пропавшие бокалы, они вдвоём бродили по волшебному саду, как два ребёнка, сбежавшие со скучного урока. Драко срывал для нее цветы, а она вплетала их ему в волосы, и он позволял ей это, смотря на неё с той самой нежностью, которую показывал только здесь, в четырёх стенах этого убежища.       Это было их маленькое, тихое преступление. Их личное непослушание. И в этом моменте, пахнущем магией и надеждой, боль от потери Тонкс казалась чуть менее острой, а будущее — не таким уж и тёмным.

***

      Они вернулись из оранжереи с тайным чувством заговорщиков, их пальцы переплетены, а на их лицах играли сдержанные улыбки, которые тут же исчезли, едва они переступили порог основного коридора.Их встретила Келли. На сей раз её выражение было не драматичным, а деловым. — Мистер Драко, мисс Гермиона, — кивнула она. — Плохая леди Пэнси… победила. Золотые ленты остаются. — Она сморщила нос, но ничего не добавила. — Теперь она требует вашего присутствия в Бальном зале. Для… финального утверждения.       Драко вздохнул, но кивнул. — Как скажет генерал. Веди, Келли.       Бальный зал напоминал поле боя после сражения. Столы были завалены образцами тканей, каталогами, рулонами лент. Пэнси стояла в центре, как полководец на кургане, с планшетом в одной руке и указкой в другой. Астория что-то увлеченно показывала ей, а Тео, бледный и несчастный, сидел на стремянке и протирал хрустальную люстру с видом человека, приговорённого к вечной каторге. — А, наши почётные дезертиры, — заметила их Пэнси, не отрываясь от планшета. — Как мило, что вы почтили нас своим присутствием. Малфой, список. Где он?       Драко молча протянул ей сложенный лист пергамента. Она схватила его, пробежала глазами и фыркнула. — Ладно, сойдёт. — Она посмотрела на Гермиону. — Грейнджер, с Асторией, к цветам. Выбирайте. Только, ради всего святого, никаких алых роз. Это клише до тошноты. — Мы подумали о тёмно-бордовых ранункулюсах и серебристом эвкалипте, — предложила Астория. — Элегантно и… с намёком. — Намёк на что? На похороны? — Пэнси подняла бровь. — Нет. Что-нибудь… жизнеутверждающее. Но не кричащее. И не белое.       Гермиона поймала взгляд Драко. Уголок его рта дёрнулся. Их «Лунная слеза» была именно тем, что нужно —белой, яркой, совершенно уникальной и предвещающей Пэнси нервный срыв. — Мы что-нибудь придумаем, — пообещала Гермиона, уводя Асторию в сторону, чтобы «обсудить варианты».       Тем временем Влад появился снова, неся ещё несколько бутылок своего самогона. Он поставил их на один из столов с таким видом, будто это были стратегические артефакты величайшей важности. — Для… разминки, — пояснил он, заметив вопросительный взгляд Пэнси. — Прекрасно, — она сделала пометку. — Будем надеяться, это хоть кого-то отравит. Уменьшит количество нежелательных гостей.       Работа закипела. Часы пролетели незаметно. Гермиона и Астория в итоге остановились на компромиссном варианте — белых каллах и чёрных орхидеях, которые должны был оттенять их «секретное оружие». Тео, покрывшись пылью, закончил с люстрами и был отправлен проверять столовое серебро. Драко решал вопросы с охраной и музыкантами. Пэнси настаивала на струнном квартете, он — на чём-то «менее похоронном».       К вечеру все были измотаны, но в зале наконец начал проявляться порядок. Стремянки убрали, полы натёрли до зеркального блеска, а гирлянды из тех самых золотистых лент к всеобщему, конечно же, притворному ужасу, уже висели на своих местах, мерцая в свете зажжённых канделябров. Пэнси, наконец, опустила свой планшет и обвела зал оценивающим взглядом. — Приемлемо, — произнесла она, и это было высшей похвалой. — Завтра — рассылка приглашений и окончательное утверждение меню. А сейчас… — она посмотрела на их усталые лица, — …я объявляю этот день оконченным.       Все выдохнули с облегчением. Они брели в столовую — уставшие, испачканные, но с странным чувством удовлетворения. Даже Тео перестал хмуриться и с надеждой смотрел в сторону буфета. Ужин прошёл шумно и почти по-домашнему. Они ели простую, вкусную еду, приготовленную Келли, пили вино и смеялись над злоключениями дня.       Сидя рядом с Драко, слушая, как Тео передразнивает прадеда Драко, а Влад с невозмутимым видом рассказывает о тонкостях этикета на банкетах, Гермиона ловила себя на мысли, что это — не иллюзия. Это и есть та самая жизнь, за которую они сражались. Не идеальная, не спокойная, полная абсурда и опасностей, но — их. И каждый такой вечер, каждый взгляд, каждая общая шутка были маленькой победой над тьмой.       И когда их взгляды встречались через стол, в глазах Драко она видела то же самое — усталую, но непоколебимую решимость защищать этот хрупкий, сумасшедший, но ставший таким дорогим им мир.