Глава 45

      Тишина в пентхаусе стала физической, осязаемой субстанцией. Она давила на уши, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов, гулом холодильника и приглушёнными голосами из телевизора, который Тео включил, пытаясь заглушить пустоту.       Гермиона ловила себя на том, что часами может смотреть в одну точку на идеально гладкой стене, её ум, обычно такой острый и быстрый, теперь вяз в трясине вынужденного безделья. Она перечитывала книги в кабинете Драко, даже самые мрачные и опасные, пока слова не начинали расплываться перед глазами. Они с Драко обсуждали проникновение в Хогвартс снова и снова пока их теории не стали походить на изощрённые, но бесплодные умственные упражнения. Без возможности действовать, без свежей информации, все их планы казались бесплотными фантазиями.       Астория и Влад нашли своё утешение в тишине. Они могли сидеть, прижавшись друг к другу на широком подоконнике, и молча смотреть на дождь, стекающий по стеклу. Их молчаливая связь была почти болезненной в своей естественности — два одиноких существа, нашедших друг в друге пристанище перед надвигающейся бурей. Иногда Астория тихо напевала какую-то старую колыбельную, Влад слушал её, закрыв глаза и его черты смягчались.       Тео, чья нервная энергия искала выхода, извёл всех своими саркастичными комментариями. Он разрисовал маггловскими маркерами все бумажные салфетки, сочиняя эпические поэмы о «великом заточении» и язвительные оды Пэнси. Он пытался научить Келли играть в покер, используя вместо фишек зёрна кофе, и проиграл ей все свои носки. — Она жульничает! — возмущался он, указывая на эльфийку, которая с невозмутимым видом собирала свой выигрыш. — Она использует свою эльфийскую магию, чтобы видеть мои карты! — Келли не видит карты, — парировала она, закладывая очередной носок за пояс. — Келли видит, как мистер Тео дергает глазом, когда у него плохая рука.       Но даже его клоунада не могла скрыть растущее напряжение. Его шутки становились всё более циничными, а взгляд — более беспокойным. И его глаза всё чаще и чаще задерживались на Пэнси.       Однажды вечером Гермиона стала свидетелем сцены. Пэнси, с лицом, осунувшимся от бессонницы, пыталась разобрать очередную партию зашифрованных сообщений от Катарины, которые приходили скудно и обрывочно. Тео подошёл и молча поставил перед ней чашку с идеально заваренным чаем — именно таким, какой она любила, с двумя кусками сахара и каплей молока. — Пей, — сказал он просто, без привычной насмешки. — А то сойдёшь с ума раньше, чем они нас найдут. Пэнси подняла на него удивлённые глаза, на мгновение сбросив маску. — С чего это вдруг такая забота, Нотт? — спросила она, но её голос дрогнул. Он пожал плечами, делая вид, что рассматривает узор на ковре. — Кто-то же должен о тебе заботиться. А то ты сама о себе забываешь, когда погружаешься в свои цифры и схемы. — Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — И… перестань грызть губы. Это некрасиво.       Он ушёл, оставив её с чашкой чая и с выражением полного недоумения на лице. Пэнси несколько секунд смотрела на дверь, потом её пальцы потянулись к губам, как будто проверяя, правда ли она их грызёт. Она взяла чашку и сделала маленький глоток. И на её губах, дрогнула тень улыбки.       Гермиона отвернулась, давая ей приватность. Она понимала. В этом аду вынужденного заточения, под постоянной угрозой раскрытия, все их эмоции, все чувства обнажались, становились острее. Страх заставлял ценить каждую мелочь. Опасность — искать тепло в глазах другого человека.       Она сама чувствовала это каждый раз, когда её взгляд встречался со взглядом Драко. В его глазах уже не было прежней ярости или отчаяния. Была усталая стагнация и тихая, непоколебимая вера. Они застряли здесь, в этой позолоченной клетке, но они были вместе. И это было единственным якорем в этом море неопределённости.       Гермиона подошла к окну, где стоял Драко, наблюдая, как вечерние огни города зажигаются один за другим. Он не обернулся, но его рука потянулась к ней, и она вложила в неё свою. Его пальцы были холодными, но хватка — твёрдой. — Скоро, — тихо сказал он, глядя в ночь. — Катарина найдёт выход. Она должна.       Гермиона не ответила. Она просто прижалась к его плечу, чувствуя под щекой грубую ткань его свитера. Она не была уверена ни в чём. Но в одном она не сомневалась — что бы ни ждало их там, снаружи, они встретят это вместе. Все семеро. Со всеми их странностями, их болью, их язвительным юмором и их тихой, зарождающейся надеждой. Это был их ковчег в бушующем море. И пока они были вместе, он не мог пойти ко дну.

***

      Тиканье часов на стене стало звучать как удары молота по наковальне, отсчитывая секунды их заточения. Воздух в пентхаусе стал густым и тяжёлым, им было трудно дышать, несмотря на новейшую систему вентиляции. Даже Келли, обычно неугомонная, двигалась медленнее, её уши поникли, а в глазах читалась беспросветная тоска. Она пыталась бороться с этим — пекла ещё больше печенья, заставляла всех есть через силу, мыла уже и так сияющие поверхности до блеска, — но атмосфера безысходности проникала повсюду.       Гермиона поймала себя на том, что стоит у панорамного окна и считает машины далеко внизу — крошечные огоньки, движущиеся в своём обычном, ведомом лишь им ритме. Мир жил своей жизнью, пока они медленно угасали в этой стеклянной ловушке. Мысли о Хогвартсе, о крестраже, о Волан-де-Морте стали абстрактными, далёкими, как сцена из чужого сна. Реальностью была лишь эта комната, эти лица и гнетущее ожидание.       Их маленький мирок трещал по швам. Тео, чья нервная энергия окончательно иссякла, целыми днями лежал на диване, уставившись в потолок, не реагируя даже на самые язвительные подколы Пэнси.       Та, в свою очередь, ушла в себя с удвоенной силой, зарывшись в расчёты и карты, которые уже давно потеряли всякий смысл. Её пальцы, обычно такие уверенные, теперь дрожали, когда она перебирала бумаги.       Драко стал молчаливым и угрюмым. Он часами мог просиживать в кабинете, не притрагиваясь к книгам, просто глядя в одну точку. Его уверенность испарялась с каждым днём, сменяясь чёрной, ядовитой апатией. Гермиона видела, как он сжимает кулаки, когда думал, что никто не видит, и как боль отражается в его глазах. Он чувствовал себя в ловушке не только физически, но и морально — лидер, не способный повести своих людей к спасению.       Воздух в центре гостиной дрогнул — не от чистой магии телепорта, а с резким, механическим хлопком, словно лопнула шина. Из ниоткуда, с клубами едкого дыма, пахнущего озоном и горелым пластиком, на идеально чистый пол рухнула небольшая фигура.       Это была Прия. Её короткие волосы стояли дыбом, лицо было перепачкано сажей, а в руках она сжимала большой прибор с кучей спутанных проводов. Она откашлялась, вытерла лицо рукавом и оглядела комнату сияющими глазами, словно только что сошла с американских горок, а не чудом избежала пленения. — Я здесь! — выдохнула она, сияя. — Чуть не накрылось моё предыдущее изобретение, пришлось прыгать на старом добром. Катарина передаёт привет и вот это.       Она протянула конверт Тео, который поднялся с дивана с видом человека, увидевшего призрак. — Катарина прислала. Говорит, Совиная почта — это сейчас игра в русскую рулетку с шестью патронами в барабане. А пользоваться моим стабилизированным телепортом... — она театрально скорчила грустную гримасу, но в глазах читалось упрямство, — никто так и не рискнул. Трусы. Говорят, «ненадёжно», «мало ли куда выбросит».       Гермиона молча наблюдала. Она помнила Прию с базы — этот сгусток неукротимой энергии посреди суровых и взрослых лиц сопротивления. И видела, как меняются лица здесь, в пентхаусе.       Как Пэнси, неожиданно мягко, качает головой, а Астория с лёгкой улыбкой протягивает девочке стакан воды. Как Тео, отбросив свою апатию, хватает её за плечи, осматривая с головы до ног. — Ты совсем спятила, малявка? — его голос хриплый, но в нём нет привычной колкости, только тревога. — Могли выследить! — Зато проверила теорию рассеивания следа! — парировала Прия, сияя ему в лицо. — Сработало! Они ничего не почуяли!       И тут Гермиона увидела это. Взгляд Тео — не язвительный, не уставший, а смягчённый, почти отеческий. Он вытер сажу с её щеки большим пальцем с гримасой брезгливости, но движение было бережным. Буйная, неудержимая Прия была для него своей, той, кого нужно ругать и опекать одновременно.       В этот момент из тени кабинета вышел Влад. Прия, не видевшая его раньше, замерла с открытым ртом, уставившись на бледного незнакомца. — А это кто? — прошептала она Тео, но так громко, что услышали все. Её брови уползли под растрёпанную чёлку. — Влад — коротко бросил Тео, пытаясь её отодвинуть.       Но Прию было не остановить. Весь её взрывной, инфантильный характер рвался наружу. Она сделала шаг вперёд, изучая Влада с бесцеремонным любопытством энтомолога, рассматривающего редкого жука. — Почему он такой бледный? — не отрываясь от Влада, спросила она. — Он что, не выходит на улицу вообще? Или это такой стиль? Выглядит круто, но непрактично.       Воцарилась мёртвая тишина. Драко закатил глаза, Пэнси сделала вид, что внезапно очень заинтересована своим маникюром. Влад медленно повернул к ней голову. — Солнце, — произнёс он голосом, похожим на шелест листьев и Гермиона не смогла сдержать улыбки, — мне не друг.       Лучезарный и добродушный Владислав сейчас умело отыгрывал роль грозного, высокомерного вампира. Прия наклонила голову. И затем её глаза снова расширились до невероятных размеров. — Ой! — она отшатнулась и указала на него пальцем. — Ты что, вампир?! Правда?! Настоящий?! — Прия! — рявкнул Тео, хватая её за капюшон. — Ну, я просто спрашиваю! Тебя прямо сейчас на кровь тянет? А чеснок? Правда, что не работает? А спать ты должен в гробу? У тебя есть клыки? Покажешь?       Каждый вопрос был нелепее предыдущего. Гермиона почувствовала, как краснеет за неё. Но Влад, к всеобщему удивлению, лишь медленно улыбнулся. В этой улыбке— любопытство, с которым смотрят на резвого щенка. — Гроб переоценён, — произнёс он, и его взгляд скользнул по направлению к Астории, которая смотрела на эту сцену с лёгкой, смущённой улыбкой. — Спится лучше на шёлке. Чеснок — просто овощ. А клыки... — он на мгновение приоткрыл рот, и в тусклом свете мелькнуло что-то острое и длинное, — показываю только при необходимости.       Прия замерла, полностью поглощённая зрелищем. Её первоначальный шок сменился жгучим, почти научным интересом. — Вау, — выдохнула она. — Это же круче, чем мой...       И тут её взгляд упал на Драко, который молча наблюдал за всей сценой, прислонившись к косяку. Его поза была расслабленной, но глаза, те самые пронзительные серые глаза, были прикованы к ней с лёгким, едва уловимым весельем.       Прия мгновенно замолкла. Её щёки покрылись ярким румянцем, видимым даже под слоем сажи. Она вдруг отвела взгляд, потупилась, беспомощно теребя край своего обгоревшего комбинезона. Вся её дерзость испарилась, сменившись внезапной, трогательной застенчивостью. — Ну, в общем... портключи вам, — пробормотала она, впиваясь взглядом в пол. — Катарина ждёт сигнала. Как будете готовы.       Тео, наконец, оттащил её в сторону, бормоча что-то про «невыносимую девчонку» и «простите, ей всего шестнадцать», но Влад лишь молча усмехнулся.       А Прия всё ещё украдкой бросала взгляды на Драко, сжимая в руке пустой стакан, с лицом, на котором читалась внезапная и совершенно новая для неё мысль. Стеклянная тюрьма ненадолго перестала быть тюрьмой, наполнившись странным, взрывным, но живым хаосом, который она принесла с собой.

***

      Келли, фыркнув что-то недовольное на одной ей понятном языке, сунула Прие в руки тарелку, доверху наполненную печеньем, бутербродами и чем-то липким и сладким. Девушка устроилась на полу, скрестив ноги, и начала поглощать еду с энергией, которой позавидовал бы истребитель. — Спасибо! — выдохнула она с полным ртом, крошки летели во все стороны. — Я с утра ничего! Дорабатывала стабилизатор, думала, взорву лабораторию Бригитты. Она бы меня убила, — добавила она с полным равнодушием к перспективе быть убитой великаншей. — Новости, Прия, — мягко, но настойчиво напомнил Драко, опускаясь в кресло напротив нее. Его усталость будто отступила, уступив место прагматичному интересу. — Ага, новости! — она проглотила огромный кусок и отхлебнула из кружки чай. — Так. База —муравейник. Катарина всех согнала, заставляет перелопачивать архивы, которые Аджай притащил из какого-то заброшенного поместья. Ищет что-то про Хогвартс, старые схемы, может, потайные ходы. Элиас со своими растениями бубнит что-то про «корни, помнящие шаги», но все его уже игнорируют, честно говоря. Морган всё просчитывает, строит графики, Гуннар точит топор и ворчит, что пора уже резать, а не считать. Она говорила быстро, обрывисто, перескакивая с темы на тему, жестикулируя липкими от варенья пальцами. — Пожиратели? О, да они совсем озверели! — её лицо на мгновение омрачилось. — Рейды каждый день. В основном по маггловским районам, но и по нашим притонам прошлись. И... — она понизила голос, внезапно став серьезной, — усилили патрули вокруг Хогвартса. Какая-то новая магия. Чужая. Пахнет металлом и статикой. Мой детектор зашкаливает, когда я наводку на сектор делаю. — Какая ещё магия? — тут же вклинилась Пэнси, её аналитический ум уже ловил каждое слово. — Ты можешь описать? — Ну, как вам сказать... — Прия нахмурилась, изображая на лице максимальную концентрацию. — Не как наша. Холодная, колючая. Мой передатчик, который я в прошлый раз закинула, сдох через десять секунд. Просто сгорел изнутри.       Она посмотрела на Драко, и в её глазах читался не страх, а азарт исследователя, столкнувшегося с интересной проблемой. — Это что-то новое. Или очень-очень старое. Катарина думает, что Он что-то нашел в тех архивах, что вытащили из Министерства. Какую-то забытую защиту. Тео мрачно наблюдал за ней, скрестив руки на груди. — И как ты через это пролезла? — А я и не лезла! — Прия сияла. — Я же сказала — фоновый шум! Они ищут мощные магические сигнатуры, всплески. А я... я просто прошила их поле своей маленькой, тихой иголочкой. Они меня за помеху приняли. За природную аномалию. Гениально, правда?       Гермиона слушала этот сбивчивый, насыщенный жаргонизмами и деталями поток и не могла сдержать улыбки. Это было... освежающе. После недель тягучего, давящего отчаяния этот ураган из сажи, энергии и безграничного энтузиазма был как глоток свежего воздуха после удушья. Прия была яркой, взрывной, абсолютно лишенной всякого такта и совершенно не осознающей этого. Она не старалась казаться умнее или осторожнее, она просто была собой — любопытной, прямой и невероятно живой. — ...так что, — Прия закончила свой монолог, сгребая последние крошки с тарелки, — пока вы тут томились, мы там вовсю копошимся. Катарина ждет, когда вы дадите знать, что готовы к приему данных. Карты, схемы, всё что смогли. — Она потянулась и зевнула, как котенок, внезапно выдохшись после всплеска энергии. — Можно мне тут немного поспать?       И, не дожидаясь ответа, она повалилась на бок, уткнувшись лицом в дорогую обивку дивана, через несколько секунд её дыхание стало ровным и глубоким.       В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Не безнадежной, а насыщенной, густой от новых данных, планов, тревог и странной, нежной теплоты, которую оставила после себя эта взбалмошная девчонка.       Сумерки за окном сгустились в индиговую синеву, когда Прия резко вскочила с дивана, словно её ударило током. Она потянулась, громко хрустнув позвонками, и тут же, не теряя ни секунды, набросилась на свой дымящийся рюкзак. — Так, план! — выпалила она, вытряхивая на низкий стеклянный стол свёрнутую в трубку потрёпанную карту. Она развернула её с таким треском, что все вздрогнули. — Катарина говорит, ждать больше нельзя. Рейды учащаются, патрули сжимают кольцо. Вам нужно двигаться. Сейчас. Её пальцы забегали по карте, показывая точки, линии, стрелки. — Вот тут, видите, старый тоннель. Маггловский. Но он... ой, смотрите, какая интересная кривая у русла подземной реки, я как-раз рассчитывала... — она на секунду отвлеклась, тыча в изгиб линии, но тут же тряхнула головой. — Так, не то. Тоннель. Он проходит под... Точно! Метро!. Охрана там... э-э-э... — она зажмурилась, пытаясь собрать мысли в кучу. — Часовые есть. И их график... Морган высчитала, что каждые сорок семь минут есть окно в три минуты двадцать секунд. Ну, плюс-минус. Если не брать в расчёт лунные фазы, но это уже мелочи... Она говорила быстро, сбивчиво, перескакивая с тактики на гидрологию и теорию вероятностей. Гермиона, склонившись над картой, слушала, не двигаясь, лишь глаза скользили по отметкам. Пэнси тут же начала сверять данные с собственными записями, её губы беззвучно шевелились. — ...и главное — пройти вот этот участок, — Прия ткнула пальцем в точку на карте. — Там какая-то аномалия, мои сенсоры сходят с ума. То ли древняя защита, то ли Пожиратели что-то новое поставили. Пахнет серой и... Она вдруг резко подняла голову и уставилась на Драко, сидевшего напротив. — У тебя в волосах платина есть? — выпалила она с полнейшей серьёзностью. — Просто цвет такой... холодный. Можно потрогать? Для эксперимента. Я как раз работаю над... — Малявка, — голос Тео прозвучал ровно, но в нём явственно читалось предупреждение. Он небрежно положил руку на спинку кресла Драко, как бы ненароком отгораживая его. — Твои эксперименты и так едва не оставили нас без бровей в прошлый раз. Драко — не образец для химического анализа. Прия надула губы, но не сдалась. — Я аккуратно! Просто один волосок! Для спектро... — Прия, — Тео посмотрел на неё с притворной суровостью, но в его глазах плескалась снисходительная усмешка. — Карта. Аномалия. Сера. Сосредоточься, а то я расскажу Бригитте, кто на самом деле переплавил её тигель.       Угроза подействовала. Прия сморщила нос, но вернулась к карте, продолжив с того места, где остановилась, словно и не было пятисекундного отклонения в материаловедение.       Гермиона наблюдала за этим обменом с лёгкой улыбкой. Поразительно, как Тео умел обходиться с ней без привычного яда и похабщины. Его сарказм был, но он был... почти братским.       И тут взгляд Гермионы поймал на себе пристальный, изучающий взгляд Прии. Девчушка будто на секунду выпала из своего потока сознания и смотрела прямо на неё, а точнее — на её руку, лежавшую на столе рядом с рукой Драко. Их мизинцы почти касались друг друга. Это было непроизвольно, машинально, но Прия, казалось, видела в этом крошечном жесте целую историю. Её глаза, обычно такие широкие и наивные, на мгновение стали не по возрасту проницательными. Она не сказала ни слова, лишь отвела взгляд обратно на карту, но на её лице застыло выражение тихого, глубокого понимания, странно контрастирующее с её обычной взбалмошностью. Она видела больше, чем показывала. Гораздо больше. — ...так вот, — закончила Прия, снова тряхнув головой, чтобы прогнать остатки сна. — Всё ясно? Я могу повторить для особо тупых. — Она бросила вызов всем присутствующим своим дерзким взглядом.       Прия и вправду была ураганом. Её сознание металось так же стремительно, как и она сама, и Гермиона с трудом успевала следить за скачками мыслей, которые перескакивали с тактики проникновения на свойства подземных пород и обратно. Внезапно взгляд Прии зацепился за массивные, старинные напольные часы, стоявшие на втором ярусе пентхауса, за стеклянным ограждением. — Ой, а это что? — она замерла, уставившись на маятник. — Механические? Совсем без магии? Можно посмотреть?       Драко, выглядевший изможденным после её получасового монолога, лишь устало кивнул, делая жест «иди». Тео вздохнул. — Ладно, юный разрушитель. Но, клянусь Салазаром, если ты хоть одну шестерёнку оттуда вынесешь или, что более вероятно, взорвёшь... — он не договорил, лишь многозначительно поднял бровь. — Обещаю! Ничего не взорву! — с полной уверностью выпалила Прия и помчалась по лестнице, её ботинки гулко стучали по стеклу. Как только она скрылась из виду, в гостиной воцарилась почти благоговейная тишина. — Ну что, команда, — Тео бросил взгляд на карту, испещрённую пометками Прии. — План, выношенный и взлелеянный инфантильным гением с синдромом белки в колесе. Идём на прорыв через тоннельную систему, полную Мэрлин знает чего, надеясь на трёхминутное окно, высчитанное каким-то бывшим клерком с манией величия. Вдохновляет. Прямо кровь в жилах играет. — Это единственный шанс, — глухо произнёс Драко, не отрывая взгляда от карты. Его пальцы сжали край стола. — Сидеть здесь — значит сгнить заживо. Или быть найденными. — О, я не спорю, — парировал Тео. — Я просто наслаждаюсь идиотизмом ситуации. Нас, элиту волшебного мира, спасают... тоннели и расчёты на салфетке. Пэнси холодно его окинула. — У тебя есть идея лучше, Нотт? Или ты предпочитаешь и дальше валяться на диване и ныть? — Я не ныл, я экономил энергию для предсмертных конвульсий, Паркинсон. Благодарю за участие.       Их перепадка была привычной, но лишённой настоящего огня. Все понимали — выбора нет. План был опасным, авантюрным, построенным на осколках данных и дерзости юного техноманта. У них не было ни зелий Вуали, чтобы создать новые личности, ни времени на тщательную подготовку. Только слепая вера в расчёты Морган и в то, что «аномалия» в тоннеле не убьёт их на месте.       Гермиона молчала. Ей искренне нравилась Прия — её энергия, её ум, её неиспорченность. Но мысль о том, чтобы доверить свою жизнь и жизни всех остальных этому взрывному, непредсказуемому урагану, вызывала ледяной ужас. Они шли не на экскурсию. Им нужно было бесшумно, как тени, пробраться к границе Лондона, найти ту самую брешь в антиаппарационном куполе, которую высчитала Морган, и активировать портключи до того, как патруль наткнётся на их след. Это была миссия ассасинов.       С верхнего яруса донёсся оглушительный грохот, за которым последовал треск ломающегося дерева и сноп искр, осветивших потолок. Все вздрогнули, хватая свои палочки.       На лестнице показалось закопчённое личико Прии. Одна щека была чёрной от свежей сажи, в глазах — неподдельное огорчение. — Всё в порядке! — прокричала она им, явно стараясь перекрыть гулкий звон падающих на пол каких-то деталей. — Это был не взрыв! Совсем-совсем нет! Механизм был изношен! Я почти починила!       Тео простонал и опустил голову на руки. Драко закрыл глаза, его плечи дёрнулись в беззвучном смешке отчаяния. Гермиона посмотрела на это юное, испачканное, абсолютно искреннее лицо и почувствовала, как последние остатки надежды медленно утекают в дорогой паркетный пол.       Они должны были пройти через половину Лондона, оставаясь невидимыми. С этим. С этим живым, непредсказуемым, садящимся на мель хаосом в образе шестнадцатилетней девушки. Гермиона не представляла, как это вообще возможно.

***

      Тишина в пентхаусе наконец обрела плотность, нарушаемую лишь мерным тиканьем тех самых часов, что едва не пали жертвой Прии. План, хоть и рождённый в хаосе, был составлен. Выдвигаться — с наступлением сумерек следующего дня.       В спальне царил полумрак. Гермиона лежала, прижавшись щекой к груди Драко, слушая ровный, чуть ускоренный стук его сердца. Его рука лежала на её плече, большой палец лениво водил по коже. Они уже час как перебирали все варианты, все «если» и «но» предстоящей вылазки, и слова постепенно иссякли, уступив место усталому, почти сонному спокойствию. — Она смотрела на тебя, как на экспонат в музее, — лениво прошептала Гермиона, сдерживая улыбку. — «Платина в волосах». Готова была достать лупу и пинцет. Драко фыркнул, и его грудь под её щекой завибрировала. — Ещё одно слово, и я придумаю ей новое задание. Например, изучить молекулярную структуру твоих ресниц. — Она бы не согласилась, — рассмеялась Гермиона. — Ты её новый научный интерес, Малфой, — протянула Гермиона, — она явно к тебе неравнодушна. Драко лишь глухо проворчал что-то неразборчивое в её волосы. — Серьёзно, — не унималась она, лёгкая, почти детская улыбка тронула её губы. Она чувствовала себя уютно и безопасно, позволяя себе эту глупость. — Могла бы и меня спросить, из чего я сделана. Но нет. Только ты. Великий и ужасный Драко Малфой с волосами цвета лунной пыли. — Грейнджер, — его голос прозвучал низко и с предупреждением, но в нём слышалась усталая усмешка. — Если ты не замолчишь в ближайшие пять секунд, я найду способ закрыть тебе рот. Её смех был тихим, счастливым, щекотной вибрацией на его коже. — И что же ты сделаешь? Призовёшь на помощь свою юную поклонницу? Она, я уверена, примчится не думая...       Она не успела договорить. В одно мгновение он перевернул её, прижав спиной к матрасу, и навис сверху, заполняя собой все пространство вокруг. Его пальцы мягко сомкнулись вокруг её запястий, прижимая их к прохладному шёлку простыни по обе стороны от её головы. В полумраке его глаза были двумя узкими полосками жидкого серебра, полными обещания и внезапно вернувшейся энергии. — Я предупреждал, — прошептал он, и его голос потерял всю усталость, став низким, тёмным и насквозь интимным.       Все шутки, все мысли о Прие, о Пожирателях, о предстоящей опасности — всё испарилось, сгорело в мгновенно натянувшемся между ними напряжении. Гермиона замерла, чувствуя, как учащённо бьётся её сердце уже совсем по другой причине. Её дыхание перехватило, а на губах застыла та самая дерзкая улыбка, которую он поклялся стереть.       Драко медленно, давая ей время отстраниться, наклонился к ней, и мир за стеклянными стенами окончательно перестал существовать.       Его губы пали на её с безжалостной, но выверенной точностью. Это не было нежным поцелуем — это был захват. Заявление прав. Ответ на её вызов.       Гермиона издала глухой, задыхающийся звук, который был наполовину протестом, наполовину — капитуляцией. Её тело напряглось на мгновение, а затем обмякло под ним, ответный огонь вспыхнул в жилах, сжигая остатки усталости и тревоги.       Он отпустил её запястья, но лишь для того, чтобы его пальцы вцепились в её волосы, откинув голову назад, углубляя поцелуй, делая его ещё более властным, ещё более всепоглощающим. Её руки, получив свободу, не стали отталкивать его. Вместо этого они впились в его плечи, цепляясь за майку, затем скользнули в его волосы, спутанные и мягкие.       Драко оторвался, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Дыхание было тяжёлым, обжигающе горячим в узком пространстве между их лицами. — Будешь ещё подшучивать? — его шёпот был хриплым, обжигающим её губы. — Это... зависело от... твоей реакции, так что, да... точно буду— выдохнула Гермиона, пытаясь сохранить остатки бравады, но её голос дрожал, срываясь на полуслове.       Он издал низкий, гортанный звук, не то смешок, не то рычание, и снова нашёл её губы, но на этот раз медленнее, глубже, с оттенком той самой нежности, которую он только что отрицал. Его руки скользнули под её блузку, ладони, шершавые и горячие, прижались к её обнажённой спине, прижимая её к себе так, чтобы не осталось и намёка на пространство между ними.       Все планы, все страхи, весь внешний мир растворились, сжались до размеров этой кровати, до звуков их прерывистого дыхания, до ощущения его кожи под её пальцами, до вкуса его на её губах. Это был якорь. Единственная реальность, имевшая значение в эту секунду. И в этой реальности не было места ни для кого, кроме них.       Его губы сползли с её губ, оставляя по коже влажный, горячий след. Он приник к её шее, к тому чувствительному месту под челюстью, где пульс отчаянно выбивал ритм её капитуляции. Гермиона застонала, её пальцы впились в его плечи, когда его зубы слегка зацепили кожу — не больно, но с обещанием, с намёком на ту дикую, тёмную грань, что всегда таилась поблизости. — Драко... — её голос был хриплым, больше похожим на стон. Это был не протест. Это было признание.       Он поднял голову, его глаза в полумраке казались почти чёрными, зрачки расширены до предела. Он смотрел на неё, на её растрёпанные волосы, на запрокинутое лицо, на полуоткрытые губы — смотрел с таким голодом, что у неё перехватило дыхание. — Помолчи — прошептал Драко, но в его голосе не было прежней насмешки. Была только хриплая, животная страсть. — Предполагалось....что я тебя наказываю.       И он снова поцеловал её, и на этот раз в его движениях не было никакой игры. Была только ясная, неумолимая цель. Его руки нашли пояс её брюк, пальцы ловко справились с застёжкой. Холодок воздуха коснулся кожи живота, и она вздрогнула, её тело выгнулось навстречу ему, полностью отдаваясь, полностью доверяя.       Он сбросил с себя майку одним резким движением, и она ощутила под ладонями горячую, напряжённую кожу, шрамы прошлого, твёрдые мышцы настоящего. Он был её реальностью. Её болью, её яростью, её спасением. И в эту секунду Гермиона не хотела ничего другого.       Он заглушил её следующий стон своим ртом, и мир окончательно сузился до гула крови в ушах, до запаха его кожи, до тени его ресниц на щеке. Всё остальное — страх, опасность, тот безумный побег, что ждал их завтра, — перестало существовать. Было только это. Только он. И это было больше, чем достаточно. Драко вошел в нее резко, без предупреждения, вытеснив из ее легких весь воздух одним глухим, прерывистым стоном. Мир сперва сузился до белой вспышки за веками, а затем рухнул обратно, обрушившись тяжестью его тела, гулом его дыхания у ее уха, железной хваткой его пальцев, вцепившихся в ее бедра.       Каждое движение было клятвой, каждое касание — сражением с призраками, что витали за стенами их стеклянной клетки. Он говорил с ней на языке стонов и сдавленных ругательств, на том самом наречии, что она выучила только с ним. Гермиона впилась зубами в его плечо, заглушая собственный крик, когда волна нарастающего импульса смела все мысли, все страхи. Ее ноги обвили его талию, притягивая его глубже, ее тело отвечало ему той же дикой, отчаянной силой.       Драко поймал ее ритм, нашёл ту точку, что заставляла ее глаза закатываться, и принялся методично, неумолимо разрушать ее, сводя с ума. Её пальцы оставили красные полосы на его спине, её шепот был бессвязным, полным его имени, мольбы, проклятий.       А за стеклом, в холодном свете лондонских огней, тикали часы, отсчитывая секунды до их бегства.       Но здесь, сейчас, время остановилось. Существовало только это — пограничное состояние между болью и экстазом, между смертью и жизнью, где они нашли друг друга и на миг перестали быть просто беглецами.       Гермиону настигло свободное падение, в пустоту, где не было ничего, кроме сладкого, всепоглощающего ничто, ощущаемое спазмами в мышцах, ощущением наполненности и чистыми экстазом.       Приходя в себя, она все ещё чувствовала его внутри и чувствовала, что он все ещё возбужден. Мысли сложить в ее головы быстрее, чем она смогла их проанализировать.       Её толчок был резким, неожиданным, и Драко на мгновение отстранился, в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся тёмной, хищной усмешкой. Он попытался вернуть контроль, прижать её обратно, но её пальцы вцепились в его волосы, оттягивая голову, а зубы резко, почти болезненно впились в его нижнюю губу — не поцелуй, а наказание, вызов.       Драко застонал — низко, глубоко, звук, рождённый где-то между болью и наслаждением, — и его тело обмякло, позволив ей перевернуть его на спину. Власть сменилась в одно мгновение, и в воздухе запахло новой, ещё более острой игрой.       Гермиона торжествующе улыбнулась в полумраке. Она медленно, с наслаждением растягивая каждый момент, начала свой путь вниз. Её губы скользнули по его подбородку, вниз по шее, задерживаясь на том месте, где пульсировала яремная вена. Он вздрогнул, когда её язык провёл по чувствительной выемке у ключицы. Она знала каждую его реакцию, каждую точку, каждую мышцу, дёргающуюся под кожей от её прикосновений.       Её поцелуи, медленные и влажные, спускались по его груди, обходя сосок, чтобы вновь вернуться к нему и заставить его сжаться от её дыхания. Она чувствовала, как напрягается его пресс под её губами, как срывается с его губ прерывистый, прокуренный стон, когда она провела языком по жёсткому рельефу кубиков. — Грейнджер... чёрт возьми... — его голос был хриплым, полным нетерпения и той самой животной ярости, что так заводила её.       Она игнорировала его, поглощённая своей миссией. Губы вырисовывали влажные узоры на его коже, спускаясь ниже, к подвздошным костям, к чувствительным косым мышцам, которые дёргались под её прикосновениями. Он был полностью в её власти, его тело было напряжённой струной, готовой лопнуть.       Его рука потянулась к её волосам, чтобы подтолкнуть, ускорить, но она поймала его запястье и прижала к матрасу, не прерывая своего медленного, мучительного пути. Её взгляд скользнул по его лицу — сжатые челюсти, полуоткрытый рот, глаза, полные лихорадочного блеска и немого требования.       И только тогда, когда его стоны стали почти мольбой, а проклятия слились в сплошной, неразборчивый поток, её пальцы наконец обхватили его. Он замер, его дыхание прервалось, всё его существо сконцентрировалось на этом одном прикосновении. А затем её губы, горячие и безжалостно, накрыли его, и мир для Драко Малфоя взорвался в ослепительном, огненном катаклизме. Его вскрик был заглушён, но его эхо долго звенело в ее собственном сознании, смывая всё, кроме всепоглощающего ощущения власти над ним и дикого возбуждения.       Его тело вздрогнуло, выгнулось в немой судороге, каждую мышцу сковала стальная узда наслаждения. Пальцы впились в шелк простыней, белые от напряжения. Воздух со свистом вырвался из легких, застряв где-то в горле сдавленным, хриплым стоном.       Гермиона не отпускала его, чувствуя, как под её губами, под её языком пульсирует его плоть, как с каждым движением её головы он разваливается на части, теряя последние остатки контроля. Его привычная маска цинизма и холодного превосходства была смыта, сожжена дотла этим животным, первобытным экстазом. Вместо неё на его лице было только чистое наслаждение, и для Гермионы это зрелище было мощнее любого волшебства. — Гермиона... — его голос сорвался на ломающийся шёпот, больше похожий на мольбу. — блять... я...       Но она не останавливалась. Её пальцы сжали его бёдра, впиваясь в кожу, приковывая его к месту, пока она доводила его до самого края, до той пропасти, где мыслей уже не оставалось, а было только чувство.       Гермиона чувствовала, как его тело напряглось до предела, готовое рухнуть в бездну, и только тогда позволила ему сорваться, приняв в себя всю его ярость, всё его отчаяние, всю ту тьму, что копилась в нём днями заточения.       Когда конвульсии наконец отпустили его, он рухнул на спину, полностью опустошённый, грудь вздымалась в попытках поймать воздух. В комнате стояла оглушительная тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием.       Гермиона медленно поднялась, она смотрела на него — на его закрытые глаза, на влажные ресницы, прилипшие к щекам, на расслабленные, почти беспомощные черты лица. И в этот момент он казался ей не тем измученным лидером, не тем циничным снобом из прошлого, а просто мужчиной. Её мужчиной.       Он открыл глаза. В них не было ни намёка на сарказм или усталость. Только тёмная, бездонная благодарность и остаточная дрожь. Его рука дрогнула и потянулась к ней, слабая, почти неуверенная. Она приняла его руку в свою, позволив ему притянуть её к себе. Он прижал её к своей потной груди, к бешено колотящемуся сердцу, и его губы коснулись её губ в немом, бесконечно нежном поцелуе. Никаких слов не было нужно. Всё было сказано.       Он лежал, раскинувшись, как корабль, выброшенный на берег после шторма. Дыхание всё ещё сбивалось, вырываясь из груди глухими, неровными рывками. Воздух в комнате был густым и тяжёлым, пахло кожей, потом и чем-то электрическим, что осталось после недавнего взрыва.       Гермиона прильнула к нему, чувствуя под щекой бешеный стук его сердца. Оно билось так, словно пыталось вырваться из клетки грудной клетки. Этот ритм, дикий и неукротимый, был самым честным звуком, что она слышала за последние недели. Он был жив. Они были живы. Здесь и сейчас.       Его рука, тяжёлая, лежала на её спине, пальцы бессознательно водили по её позвоночнику, рисуя беспорядочные узоры. Мурашки бежали за каждым прикосновением. — Ты... — его голос был хриплым, сорванным, едва различимым. Он очистил гортань и попробовал снова. — Ты совершенно невыносима. Она усмехнулась в его кожу, чувствуя, как под её губой дрожит его плоть. — Это почему же? — Потому что... — он замолчал, ища слов. — Потому что ты единственная, кто может так... разбирать меня по винтикам. И собирать обратно. Уже другим.       Она подняла голову, чтобы посмотреть на него. В серебристом свете, пробивавшемся сквозь стекло, его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие черты смягчены усталостью и странным, непривычным спокойствием. — И как, по-твоему, я тебя собрала? — спросила она, проводя пальцем по его нижней губе, там, где ещё виднелся крошечный след её зубов. Он поймал её палец, прикусил его, заставив её вздрогнуть, и отпустил. — Не знаю. Но вроде бы пока все на своих местах. — Его губы тронула слабая, почти невидимая улыбка. — Я тоже рада, что все на своих местах. — она склонилась над ним, её волосы занавесили их лица, создавая маленький, личный мирок.       Он не ответил. Вместо этого он притянул её к себе и поцеловал — медленно, глубоко, без той ярости, что была прежде, но с какой-то новой, обжигающей нежностью, от которой у неё перехватило дыхание.

***

      Позже, гораздо позже, когда дрожь в мышцах утихла, и дыхание выровнялось, он снова притянул её к себе. Нежно, но с несомненной властностью, как будто хотел убедиться, что каждая частица её кожи помнит форму его тела. Она уткнулась лицом в его шею, вдыхая знакомый запах, и мир сузился до тёплой темноты под одеялом, до тяжести его руки на своей спине. Тишина между ними была не пустой, а насыщенной, густой, как мёд. И в этой тишине его голос прозвучал неожиданно тихо, почти задумчиво. — Она мне тебя напоминает. Прия.       Гермиона медленно приподнялась на локте, отстранившись ровно настолько, чтобы видеть его лицо. В серебристом свете, пробивающемся сквозь шторы, его черты казались вырезанными из мрамора, но мягкими, незащищёнными. — Меня? — её голос был хриплым от усталости и недавней страсти. — Она же... ураган. Полная противоположность. Он провёл пальцем по её обнажённому плечу, его взгляд был где-то далеко, в прошлом. — Не противоположность. Исходный код один и тот же. Тот же огонь. Та же настырность. Та же... абсолютная, безумная убеждённость в том, что мир можно понять, разобрать на части и собрать заново, но уже правильно. — Он перевёл взгляд на неё, и в его глазах вспыхнула искра старого, незабытого восхищения. — Только у тебя это было заперто внутри, за стенами книг и правил. А у неё вырывается наружу со взрывами и искрами. Но суть... суть та же самая.       Он замолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. Воздух в комнате сгустился, стал другим — не плотным от желания, а звенящим от невысказанной правды. Гермиона не дышала, чувствуя, как под её ладонью, лежащей на его груди, слишком быстро и сильно бьётся сердце Драко Малфоя. — Я помню, когда впервые по-настоящему тебя увидел, — начал он, и его голос приобрёл странную, непривычную мягкость. — Не на вокзале, не в поезде. А на первом уроке зельеварения. Снейп задал какой-то дурацкий, запутанный вопрос о свойствах корня мандрагоры. Я, конечно, знал ответ. Меня учили. Но ты... ты подняла руку и выдала не просто ответ. Ты объяснила алхимический принцип, лежащий в основе, привела два исторических примера варьирования рецепта и усомнилась в чистоте предлагаемого Снейпом образца, сославшись на видимый осадок. Всё это — на безупречном, академическом английском, без единой дрожи в голосе. Он коротко, беззвучно рассмеялся, глядя в потолок. — Поттер корчил рожи, Уизли тупо пялился, а я... я сидел и думал: «Кто, чёрт возьми, эта девочка?». Ты была не из нашего мира. Совершенно. И при этом ты горела ярче всех. Я знал, что ты магглорожденная. Мой мозг не мог это сопоставить. Отец... он вбил это в меня, как аксиому. Но в тот момент, на том проклятом уроке, это не имело ни малейшего значения. Ты была самой умной, самой сильной ведьмой в комнате. И это... это сводило меня с ума.       Гермиона слушала, онемев. Её собственные воспоминания о тех днях были окрашены обидой, насмешками, словом «грязнокровка», брошенным им же. Она никогда не думала, что за холодной маской могло скрываться что-то иное. — Я пытался ненавидеть тебя, — продолжил он, и его голос стал тише. — Честное слово, пытался. Так было бы легче – ненавидеть всегда проще. Но правда была в том, что ты меня восхищала. Даже тогда. Особенно тогда. Летом, после первого курса, я, кажется, все уши прожужжал матери о «этой невыносимой всезнайке Грейнджер». Рассказывал, как ты на лету схватываешь заклинания, как споришь с Макгонагалл... Нарцисса терпела неделю, потом сказала, что я либо влюблён, либо сошёл с ума. А отец... — губы Драко искривила горькая усмешка, — он пригрозил наложить на меня Силенцио, если твоё имя прозвучит в стенах Мэнора ещё хоть раз. Сказал, что я позорю род, восхищаясь... — он не договорил, но она поняла. Он повернул голову, и его глаза, серьёзные и ясные, встретились с её. — Я помнил тебя всегда, Гермиона. Все эти годы. Когда меня отправили в Россию... — он почти физически содрогнулся от воспоминаний, и её рука инстинктивно сжала его ладонь. — Там было темно. Холодно. И чтобы не сломаться, я... я вспоминал твоё лицо. Твою ярость на дуэльном клубе. Твой голос, читающий лекцию о домовых эльфах. Даже твои проклятые волосы, которые тогда торчали в стороны. Ты была точкой отсчёта. Доказательством, что в мире ещё существует что-то яркое, чистое и неудержимое. Что-то, за что стоит бороться.       Слёзы, горячие и неожиданные, подступили к её глазам, застилая видение. Она открыла рот, но не могла вымолвить ни слова. Её сердце колотилось где-то в горле. — Драко... — наконец вырвалось у неё шёпотом, полным неверия и щемящей нежности. — Все эти годы? Ты... думал обо мне?       Он поднял руку и большим пальцем, невероятно бережно, смахнул слезу, скатившуюся по её щеке. — Я вернулся только ради тебя, Гермиона, — сказал он просто, без пафоса, как констатацию самого важного факта в своей жизни. — Когда всё начало рушиться... Я не мог допустить, чтобы эта тьма поглотила и тебя. Ты была моим личным Северным сиянием в кромешной ночи. Даже когда я делал вид, что ненавижу тебя всем сердцем.       Он говорил, и с каждым словом старая, привычная реальность Гермионы — где он был её обидчиком, врагом, сложным союзником — трещала и рассыпалась, открывая другую, гораздо более глубокую и сложную историю. Историю тихого, запретного восхищения. Историю одинокой, отчаявшейся души, цеплявшейся за её образ как за спасительный якорь. Историю любви, которая росла в темноте, несмотря на ненависть, пропаганду и жестокость мира.       Она не знала, что сказать. Все её слова казались слишком мелкими, слишком незначительными перед этим откровением. Вместо этого она наклонилась и прижалась губами к его груди, прямо над сердцем, в немом, благодарном поцелуе. А затем поднялась и посмотрела ему в глаза, позволяя ему увидеть в своих всё — шок, боль за того мальчика, которого пытались сломать, и ту внезапную, всепоглощающую волну любви, что накрыла её с головой. — Я здесь, — прошептала она, и это было больше, чем констатация факта. Это было обещание. Признание. Ответ. — Я с тобой. Всегда.       И в этот раз, когда он притянул её к себе, в его объятиях не было только страсти или потребности. Было что-то иное — тихое, пронзительное, окончательное. Как будто две одинокие звезды, наконец, нашли друг друга в бескрайней, холодной пустоте и больше не собирались отпускать друг друга.