Майншилд // Джаст, Секби, Алфёдов - "Моё" (Джен, R)

      Между тем, чтобы жить в клане и жить вне клана, — есть разница. Джаст знает.       Причина, почему клан деревню перевернёт, состояние растратит, лишь бы даже кости на родной земле закопать. Да хоть крестовый поход, честное слово.       Только вот он не понимает, как это объяснить. Как облечь в слова то самое, чем была полна вся его жизнь: в приготовленном для него ужине, в крепкой хватке длинных пальцев на подбородке, в подогретых специально полотенцах, когда возвращаешься домой после холодного дождя на улице, во взгляде где-то на донышке и ещё чуть глубже.       Ока-сан знала, как донести это, как заставить эти слова иметь вес:       — Есть "моё" и есть чужое. Больше ничего, — говорила, когда к нему ещё можно было обращаться на ласковое насмешливое "-чан", а его руки были ещё такими трогательно нежными. Потом она долго-долго объясняла, как держать кунай в крохотных пухлых пальчиках и что конкретно стоит сделать, когда то самое "своё" у тебя попытаются отобрать:       — Такая цель всегда оправдывает средств. Любых, понимаешь?       Джаст понимает. Только вот не знает, как объяснить это Альцесту. Сантос, пусть и плохо, — будучи далёким от основной ветви в своём изначальном клане, — но понимал. Альфёдов понимал лучше всех. Альфёдов всегда понимал это лучше всех.       Цитирование не работает. Звучит не так. Неправильно-неправильно-неправильно. Точно вещь присваиваешь: выжигаешь на коже своё имя, укладывая в кости присвоенного боль обидную. А это не так работает. Не так.       Это не вещь и не присвоение. Оно просто... "твоё", вот и всё. Человек "твой" настолько же, насколько ты "его". Вы вплавлены друг в друга сплавом, из которого фрагменты уже не выудить. Как рой, только Королевы нет и никогда не было. Вы заботитесь, принимаете и держите при себе, и вслух ты это хрен выразишь. Что для шиноби пара красивых слов? Что наёмникам до клятв и открытого доверительного языка тела? Всё гнилое и легко подделываемое.       Всё картонное и механически простое для подделывания. И всё, что у тебя останется, — это то "твоё".       Вмазав его в землю жестоко и ласково стерев с щёк грязь после, Ока-сан заставила запомнить, для чего нужен их предел родословной:       — Всё, что "твоё" — оно того стоит: заползти в мышцы лезвием, разорвать внутренности, хоть кость с мясом изнутри вырвать, — всё во имя "своего".       Альцест сознательно не понимает, смотрит на них всех недоуменно, но у него получается.       — Вы, мелкие, теперь застряли со мной, — лыбится тогда зубасто недавно однорукий джонин, садясь на корточки. И в его словах то самое, что вкладывала Ока-сан в: Ты моё, что бы не случилось. Со всем своим сильным и отвратительно жалким; все боли и безумства, всё твоё гнилое и прекрасное — ты "моё".       И, Джаст не знает как, но Альцестово "моё" значит даже больше. Оно осядает в животе пухом и обвивает шею безопасностью. Потому что это выбор, — назвать их всех "своим": ты сам выставляешь зверьком прирученным брюхо и знаешь, что они то мягкое и нежное не разорвут.       Альцесту это незнакомо, но Джаст примет его таковым, потому что вот он — "Его".       Никаких заверений, ни одного обещания, но Сантос покроет его и Ала ошибки, Альцест осядет дома деревом, пуская корни ядовитые всему, что не "Их". Всё для своего.       И это то, ради чего они учатся.       Вырасти во что-то едкое и острое, влезть в то самое тёмное, в чём увяз Сантос, — и вырастить это шипами в свою пользу. Когда-нибудь потом, дать Альцесту возможность осесть в своём доме и по-настоящему дать ему ощутить, что самому не придется выгрызать себе место. Встать с Сантосом плечами вровень, чтобы не было слишком опасно все кошмары из черепушки выворачивать перед ними.       Джаст не знает почему, но Сантос ещё когда-то давно назвал Хэвила "своим". Потому теперь тот и "его" и Алов, и Альцестов. Джаст принимает это.

***

      Это не один из множества тех разов, когда их "гражданский третий" прижимал твёрдые пальцы к их кровоточащим бокам; не тот раз, когда он и Ал узнали, что медик матерится дико и много в моменты стресса. Тогда он тащил их за шкирки из реки, как котят, потому что они шевельнуться не могли. И всё причитал, что им, идиотам, дохнуть на его смене запрещено, с того света достанет и помрут они где-нибудь через года эдак три, как окончательно его доведут.       Нет, ничего из этого. Это какой-то глупый розыгрыш, и это их "гражданский третий" стоит, склоняя ладонями им головы в сожалении. Извиняется вместо них, говоря что-то, что они на самом деле не имеют в виду (потому что им определённо не жаль). Но подросток говорит это, дабы у них не было проблем, потому Джаст почти покладисто молчит.       — Я от вас и по гробную доску не избавлюсь, не так ли? — тяжело вздыхает голубоглазый, когда они вышли из кабинета Хокаге.       И это звучит как "вы, мелкие, теперь застряли со мной", как "все боли и безумства, всё гнилое и прекрасное — моё.", — как откровение, которое, кажется, иначе и не выразишь. Секби и сам вряд ли понимает всю глубину сказанного.       Но всё в порядке. Альцест тоже плохо понимает, и они с Секби поймут друг друга хорошо, думается Джасту: с этими осторожными взглядами, стальным позвоночником и чем-то таким мягким-мягким очень глубоко внутри, почти эфемерное, пальцами не схватишь.       Джаст переглядывается с Альфёдовым, молчит, выдерживая странную паузу, и смеётся звонко, не заботясь о чужих ушах:       — Даже не надейся! — Джаст скалится и смотрит прямо в глаза, в оба: в острый зрячий, вызывающий уважение и доверие; в слепой и мутный, кричащий о слабом месте в виде слепой зоны, о плохом понимании глубины и точности. Со всем своим сильным и отвратительно жалким, — ты моё.       И Джаст уверен, что действительно имеет это в виду.