Пустошь (Просто Феликс) // Феликс - "Что ты?" (Джен, R)

      Феликс с гордостью может сказать, что ему есть целые восемь с половиной лет. Чуть менее гордо может не то что сказать, — признать скорее, — что после первых уколов от дядьки в халате, плакал как ребёнок (поэтому, как советует дядька, Феликс ничего не говорит маме об уколах, чтобы она не узнала о его ребяческом плаче).       Ему восемь с половиной и он не имеет ни малейшего понятия, что за вопрос такой: "что ты". Может, дядьке в школе не говорили, что на "что" обращаются только к неживому. Поэтому Феликс гордо хвастается знанием различия между "кто" и "что". Он говорил это по-доброму, честно-честно! Мама на него уже ругалась за это, так что он уже знает различия между подшучиванием и издевательством. Обещать готов, что не врёт! Он не знает, почему дядька разозлился!       Но дядька злится, и Феликс не знает, что с этим сделать.       (Феликс просто решает сосредоточиться на том, чтобы снова не плакать.)

***

      Феликсу одиннадцать, и он уже умеет не плакать. Просто дуется и пакостит там, где может сделать это без последствий.       Феликс также... подозревает, наверное? Что с уколами что-то не так. Он всегда болеет только после уколов. Но благодаря уколам дядька однажды сделал ему крутую руку, которая тихо-тихо жужжит и, конечно, иногда немного болит (а уколы перед этим были просто худшими, фу). Но она очень крутая, ясно? Поэтому Феликс честно обещает не рассказывать про неё маме, таская перчатки до тех пор, пока дядька не придумает, как её замаскировать. И это ещё круче, потому что теперь он как какой-то спецагент из фильмов: со своим тёмным секретом и с очень-очень крутым дизайном.       Феликса спрашивают: "что ты?", и он, ни на секунду не отвлекаясь от обновления в своей потрясной руке и куче её кнопочек и швов, рассеяно отвечает: "человек".       Потому что теперь вопрос "что ты" имеет смысл, и несмотря на то, что все они уже который год сидят под землёй в безопасности, у них всё ещё есть уроки литературы, на которых в них пытаются запихать самое унылое чтиво на свете, в которое входит и всё это "бесконечно вечное", "сакральный смысл" и бла-бла-бла. Феликс бурчит на них только совсем немного, потому что у учителя есть огромный шрам на лице, который всё ещё круче, чем его новая рука. Такой крутой чувак точно должен знать толк в отличных вещах.       Феликс просто... ещё не смог это понять.       ***       Феликс понял.       Господи, нахрен, боже, он понял.       Феликсу где-то около семнадцати, и все его конечности состоят из железяк. Его пальцы стучат друг о друга с таким звуком, точно он ключами бренчит. Он может просто... снять свои ноги. А его ли это ноги? Типо, это просто... эти ноги.       У него больше нет своих конечностей, кроме головы. И этот чувак в халате уже начинает менять ему внутренности.       Он меняет ему внутренности.       У него жужжит что-то рядом с лёгкими. Жужжит, когда он говорит, жужжит, когда он ест, жужжит, даже когда он просто пытается уснуть. Он может выкрутить чувствительность также, как он может её просто... выключить.       Чувак в халате спрашивает снова, и теперь у Феликса ползёт по горлу желчью понимание, зачем он интересуется тем, "что" Феликс такое.       Феликс упрямо отвечает "человек", даже когда абсолютно точно "случайно" видит рядом с собой книжонку с термином "киборг". Снова, и снова, и снова. Старик теперь в разы чаще задаёт этот вопрос, а Феликс продолжает шарманкой "человек", доводя ответ до автоматизма.       У него всё ещё есть лицо, похожее на лицо его матери.       Маме, рассуждает Феликс, рассказывать уже поздно.

***

      Мудак в халате, по всей видимости, совсем обнаглел после того, как мать Феликса больше не может быть рядом.       Феликсу (вроде) девятнадцать, и его лицо также идёт под скальпель, когда прятать кибернетику больше не имеет смысла. Один из его глаз теперь очень очевидно сделан искусственно, — для большего функционала, как утверждает мудак. Хотя, Феликс знает, его второй глаз выглядит нормальнее, правый такой же неправильный. Он буквально может постучать по нему ногтём (и, к своему тихому ужасу где-то в желудке, уже и сам не ёжится от этого действия).       Феликс всё ещё... не то что упрямо, скорее по привычке, но. Он всё ещё зовёт себя человеком.       У него всё ещё есть человеческий мозг, который и вырабатывает все гормоны, выдаёт команды для его передвижения и прочего. Человек — это его мозг, а не те метафоричные душа и сердце (которое, к слову, вообще только для перекачки крови и нужно), о которых твердил бедняга-ветеран с больными суставами и любовью к литературе. Молодой мужик(?) с ранней сединой, неспособный принести никакой пользы, кроме как с детьми нянчиться (что, как подозревает Феликс, ему не очень нравилось. Он, казалось, вообще детей не любил, хотя отдаёт должное, мужик был достаточно порядочен, чтобы не дать об этом знать самим детям).       Человек — это его мозг. И он у Феликса всё ещё есть.

***

      Феликс смотрит на банку.       Халат копается в микросхемах где-то в его груди, скрипит металлом, подкручивая трубки и тумблеры в новой сложной системе, разрабатываемой всё то время, что люди прятались как крысы и, вероятно, ещё задолго до этого.       Феликс смотрит на банку.       Халат преспокойненько соединяет провода, приделывая его конечности обратно одна за одной (потому что парень просто не переставал брыкаться).       Феликс смотрит на банку.       — Что ты?       — Человек.       Он даже не думал над этим ответом, не думал лгать (но определённо чувствует себя чёртовым лжецом).

      ***

      — Что ты? — на следующий же день его спрашивают.       Феликс крутит шарнирами, остро ощущая, что со схемами, выполняющими функцию ныне отсутствующего мозга, что-то основательно сделали.       Феликс молчит.

***

      Кто-то громко визжит, отскакивает, а потом, вопреки своим совсем недавним действиям, приближается снова. Мальчик лезет ему в микросхемы, и высокая молчаливая фигура ощущает знакомо-незнакомое желание вдарить тому, кто лезет ему во внутренности.       — Кто ты такой?!       Что-то в нём отзывается совсем тихо, хотя, кажется, будь он способен на полноценные эмоции заместо эха от глухих металлических преград, у него определённо было бы огромное впечатление.       Позитивное или негативное — он не знает. Не ощущает. Уж слишком глухо оно отзывается, где-то слишком глубоко, чтобы расслышать.       Но почему-то ему нравится постановка "кто", заместо... Заместо чего? Наверно неважно.       Вопрос "кто" — простой. Он знает на него ответ. Наверно, поэтому и нравится, ага.       — Феликс.