Фелдкрофт

      Туман стелился над Фелдкрофтом, укрывая узкие улочки и покосившиеся крыши старых домов. Деревня, затерянная в низине в нескольких милях от Хогвартса, казалась забытой временем. Каменные стены, покрытые мхом, и деревянные ставни, поскрипывающие под порывами осеннего ветра, хранили молчаливую историю столетий этой небольшой деревни. Утреннее солнце едва пробивалось сквозь серую пелену, рассыпая бледные лучи на неровные булыжники мостовой. Воздух пах сыростью, мокрой травой и дымом от дровяных печей, что тлели в каждом доме. Где-то вдалеке лаяла собака, но ее голос растворялся в тишине, словно Фелдкрофт боялся нарушить собственный покой.     Улицы были пустынны, если не считать старушки в поношенном плаще, что медленно тащила корзину с картофелем к дому. Ее шаги гулко отдавались, сливаясь с редким карканьем ворон, круживших над голыми ветвями одинокого дуба на краю деревни. Фелдкрофт не был местом для чужаков: его жители, потомки древних магических родов, держались особняком, оберегая свои тайны от любопытных глаз. Даже Хогвартс, сияющий вдалеке своими башнями, казался здесь далеким миражом, недостижимым и чужим.     На окраине деревни, где тропинки растворялись в зарослях ежевики и крапивы, стоял небольшой дом. Его стены из серого камня, потемневшие от времени, прятались за низким забором, поросшим плющом. За домом раскинулось поле: не слишком большое, но ухоженное, с аккуратными грядками репы и тыкв, что золотились под слабым солнцем. Тонкий дымок вился из трубы, смешиваясь с туманом, а из открытого окна доносились приглушенные звуки: скрип деревянного пола, звон посуды, шорох ткани. Внутри дом был скромен, но уютен. Половицы, отполированные годами, поскрипывали под шагами. Старинный камин в гостиной потрескивал, выбрасывая искры на потертый ковер. На деревянном столе, покрытом выцветшей скатертью, стояла глиняная миска с яблоками, а рядом была потрепанная книга, заложенная вырванным листком пергамента.     В углу комнаты, у окна, выходящего на поле, стоял старый стул с высокой спинкой. На нем лежала шерстяная шаль, небрежно брошенная, словно кто-то только что встал и вышел. За окном поле дышало утренней прохладой: капли росы блестели на широких листьях тыкв, а легкий ветер шевелил высокую траву у забора. Где-то за полем, в лесу, что подступал к Фелдкрофту с севера, ухнула сова, и звук этот, резкий и одинокий, на миг нарушил тишину дома.     По булыжной мостовой Фелдкрофта шагал Себастьян Сэллоу. Его высокая фигура, закутанная в длинный темный плащ, казалась частью утреннего тумана невесомой и почти призрачной. Капюшон был откинут, открывая лицо: острые скулы, темные глаза, в которых тлела смесь усталости и настороженности, и слегка растрепанные волосы, тронутые влагой. Его шаги были размеренными, но не лишёнными уверенности.     Улицы Фелдкрофта, молчаливые, не вызывали у Себастьяна ни малейшего интереса. Он проходил мимо покосившихся лавок и закрытых ставен, не удостаивая их взглядом. Лишь раз он замедлил шаг, когда старушка с корзиной, заметив его, торопливо свернула в переулок, словно почуяв неладное. Себастьян едва заметно усмехнулся, уголок его губ дрогнул, но глаза остались холодными. Он знал, что его репутация опережает его: слухи о Сэллоу, о его связях с темными делами, давно гуляли по этим краям.     Тропинка, ведущая к дому на окраине, появилась из тумана. Себастьян свернул на неё, и булыжники сменились мягкой землёй, хлюпающей под его ботинками. Он остановился на миг, окидывая взглядом каменные стены дома, плющ, вьющийся по забору, и тонкую струйку дыма из трубы. Его пальцы сжали палочку в кармане, а в глазах мелькнула тень — то ли воспоминание, то ли предчувствие. Затем он двинулся дальше, к скрипучей калитке, что вела во двор.     Себастьян ненадолго замер, не решаясь её открыть. Он знал, что дяди, Соломона, уже нет дома. Тот всегда уходил рано, ещё до рассвета, чтобы проверить свои ловушки в лесу или заняться делами в деревне. Встречаться с ним лишний раз Себастьян не хотел: их разговоры неизбежно скатывались к старым обидам, к обвинениям, к той боли, что оба предпочитали не ворошить. Соломон был человеком суровым, непреклонным, и его взгляд, полный упрёка, каждый раз напоминал Себастьяну, что он предпочёл бы забыть.     Он отступил на шаг, оставаясь в тени старого дуба, что рос неподалёку. Отсюда дом был виден как на ладони: серые каменные стены, маленькое окошко с занавеской, колыхавшейся от сквозняка, и поле, что простиралось за домом, утопая в утреннем тумане. Где-то там, внутри, была Анна, его сестра. Себастьян представил её за привычным делом: может, она месит тесто для хлеба или перебирает травы, которые собирала для своих зелий. Её хрупкая фигурка, светлые волосы, всегда заплетённые в косу, и тихий голос, напевающий что-то под нос — всё это стояло перед глазами так ясно, что он невольно сжал кулаки.     Но он не двинулся с места. Стоять здесь, в нескольких шагах от дома, было безопаснее. Безопаснее для неё. Безопаснее для него самого. Себастьян прислонился к стволу дуба, чувствуя, как шершавая кора царапает ткань плаща. Его взгляд скользил по окнам, выискивая малейший намёк на движение. Он ждал. Не зная, чего именно: тени в окне, звука шагов или просто момента, когда можно будет уйти, не оставив следов.     Себастьян потёр ладони, пытаясь согреть озябшие пальцы. Холодный воздух Фелдкрофта пробирал до костей, и даже плотный плащ не спасал от утренней сырости. Он выдохнул, и облачко пара растворилось в тумане. Дольше медлить не имело смысла. Стоять под дубом, он только тянул время, словно оттягивая неизбежное. Себастьян выпрямился, бросил последний взгляд на поле, где роса всё ещё поблёскивала, и решительно шагнул к калитке.     Он уже почти забыл её улыбку — ту настоящую, что сияла в их детстве. Анна всегда умела смеяться так, будто весь мир был создан для радости: наивно, беззаботно, с искорками в глазах. Теперь же, даже когда она старалась держать оптимизм, её улыбка была другой: натянутой, словно маска, скрывающая усталость и болезнь, от которой она страдала. Себастьян помнил, как в последние годы её лицо всё чаще казалось бледным, а глаза — потухшими, несмотря на все попытки казаться сильной. Он ненавидел себя за это. За то, что не мог вернуть ту Анну, которую знал когда-то.     Подойдя к двери, он остановился. Дерево, потемневшее от времени, было покрыто мелкими трещинами, а медная ручка холодила пальцы. И коротко, почти нерешительно, постучал. Один раз, второй. Звук вышел приглушённым, будто он боялся потревожить покой дома. Мгновение тишины, и изнутри донеслось тихое, чуть хрипловатое: — Входите.     Себастьян толкнул дверь, и та отворилась, выпуская наружу тёплый воздух, пахнущий свежесваренным кофе и сушёными травами. Внутри дом встретил его уютной теснотой. Гостиная, небольшая и скромно обставленная, казалась живой, несмотря на свою простоту. Потёртый деревянный пол был устлан выцветшим ковром с узором из переплетённых листьев, а в углу тикали старые напольные часы, их маятник мерно покачивался за мутным стеклом. Камин, сложенный из грубого камня, потрескивал, наполняя комнату мягким теплом, а на полке над ним стояли глиняные горшки с засушенными цветами и пара старых книг в потрёпанных переплётах. На стене висела вышитая картина: пейзаж Фелдкрофта с его полями и лесом, выцветший, но всё ещё хранящий следы чьей-то заботливой руки. У окна, выходящего на поле, стоял деревянный стол, заваленный свёртками пергамента, пучками трав и маленьким котелком, в котором что-то тихо побулькивало. Воздух был пропитан запахом мяты и лаванды, смешанным с лёгкой горчинкой зелий.     Анна стояла у стола, склонившись над деревянной миской, в которой она толкла что-то пестиком. Её фигура, тонкая и хрупкая, казалась почти невесомой в утреннем свете, льющемся сквозь занавески. Светлые волосы, некогда яркие, теперь были тусклее, собранные в небрежную косу, из которой выбивались тонкие прядки. Они падали на её лицо, скрывая бледную кожу, усыпанную веснушками, которые когда-то казались Себастьяну россыпью звёзд. Её глаза, большие и серо-зелёные, всё ещё хранили следы той детской искры. Тонкие губы, чуть потрескавшиеся, были сжаты в сосредоточенной линии, но уголки их дрогнули, когда она подняла взгляд на брата. На Анне было простое платье из серого льна, подпоясанное узким кожаным ремешком, а поверх фартук, запачканный пятнами травяного сока. Её руки, тонкие, с длинными пальцами, двигались уверенно, но Себастьян заметил, как они слегка дрожали. На запястье поблёскивал старый браслет: простой, из плетёной кожи с маленьким кулоном в форме листа, подарок их матери, который Анна никогда не снимала.     Себастьян шагнул внутрь, закрывая за собой дверь. Его взгляд скользнул по комнате, прежде чем остановиться на сестре. Он снял плащ, повесив его на крючок у входа. — Как обычно, раннее утро, а ты уже не спишь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко.     Анна подняла голову, отложила пестик и вытерла руки о фартук. Её глаза встретились с его, и на миг в них мелькнула тёплая искра, тут же сменившаяся привычной настороженностью. — А ты взял привычку приходить по утрам, — ответила она, и её голос, тихий и чуть хриплый, был пропитан смесью укора и тепла. Она скрестила руки на груди, словно защищаясь от его взгляда. — Ты же знаешь… — начал Себастьян, но замолчал, не находя слов. Он шагнул ближе к столу, его пальцы невольно коснулись края скатерти. — Да, да, дядя, — перебила Анна, качнув головой. Её губы тронула слабая улыбка, но она не дошла до глаз. — Ну, рассказывай, как у тебя дела?     Она отвернулась, взяв с полки глиняную кружку, и направилась к котелку, чтобы налить что-то дымящееся. Себастьян смотрел на её спину, на то, как двигаются её плечи, и чувствовал, как в груди сжимается что-то тяжёлое. Он хотел сказать больше, но слова застревали, как всегда, когда он видел её такой.     Когда Анна чем-то занималась, её слабость было сложнее заметить. Она двигалась с той же сосредоточенностью, с какой толкла травы или перебирала пергаменты, и в эти моменты её хрупкость отступала, словно растворяясь в привычных движениях. Но Себастьян знал правду. Её силы таяли, медленно, но неумолимо. То, что начиналось как лёгкая простуда, переросло в постоянное недомогание, которое с каждым днём становилось всё тяжелее. Бледность её кожи, едва заметная дрожь в пальцах, мешки под глазами: всё это говорило о том, что болезнь не отступает. Ей пытались помочь: зелья, настои, даже заклинания от деревенских знахарей, но всё тщетно. Он мысленно отрицал худшее, отгонял мысли о прощании, но где-то в глубине души уже готовился к тому, что лучше, возможно, никогда не станет. И всё же для него это не было концом. Это было началом. Началом пути, полной борьбы с этой "болезнью", что бы она ни значила. — Присядь, я сам, — сказал Сэллоу, мягко перехватывая кружку из её рук. Его пальцы коснулись её холодных ладоней, и он нахмурился, но промолчал. Подойдя к котелку, он налил дымящийся травяной отвар, от которого пахло мятой и чабрецом, и вернулся к столу.     Анна опустилась на стул, её движения были осторожными, словно она боялась выдать слабость. Она сложила руки на коленях, глядя на брата с той же вымученной улыбкой. — Ну, что? — спросила она, чуть наклонив голову. — Тяжело? Учёба идёт в гору?     Себастьян пожал плечами, ставя кружку перед ней. Он прислонился к краю стола, скрестив руки, и попытался ответить так, чтобы не выдать собственной тревоги. — Ты же знаешь, всё как всегда. Что-то даётся, что-то не очень. — Ага, верно, — Анна слабо усмехнулась, но её взгляд остался серьёзным. Она поднесла кружку к губам, но не отпила, лишь обхватила её ладонями, словно греясь. — Слышала, там стало опасно, в Хогвартсе. Ты точно в безопасности?     Себастьян на миг замер, его пальцы сжали край стола чуть сильнее. Он заставил себя улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неубедительной. — Да, ты что, конечно. Я смогу за себя постоять, — ответил он, отворачиваясь, чтобы налить вторую кружку. Поставив её на стол, он придвинул стул и сел рядом с Анной, так близко, что чувствовал тепло её плеча. — Ты как сама? Самочувствие лучше становится?     Анна отвела взгляд, её пальцы нервно теребили край фартука. Она молчала секунду, будто готовясь соврать, и Себастьян уже знал, что услышит. — Да, да, временами становится легче, — сказала она, наконец, подняв глаза. Её голос был слишком лёгким, слишком искусственным. — Вот сегодня с утра прям чувствую, что получше.     Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла такой же натянутой, не доходящей до глаз. Себастьян смотрел на неё, и в горле у него встал ком. Сэллоу хотел сказать что-то, возразить, но вместо этого лишь кивнул, сжимая кружку в руках. Горячая керамика обжигала пальцы, но он не замечал. Себастьян решил сразу же перевести тему разговора. — А помнишь, как мы писали друг другу «секретные письма» на старых пергаментах? — начал он, глядя на Анну с той мягкой ностальгией, что бывает только у воспоминаний о детстве.     Анна замерла, её пальцы, обхватившие кружку, чуть дрогнули. Она подняла взгляд, и в её серо-зелёных глазах мелькнула искра: настоящая, не вымученная. — Ох, да, — тихо выдохнула она, и её голос стал чуть звонче. — Ты ещё всегда писал «Секретно! Только для Анны!» огромными буквами, а потом жаловался, что чернила размазываются. А я… я прятала свои и ждала, пока ты не придёшь с новым.     Себастьян хмыкнул, откидываясь на спинку стула. Он представил тот камень, серый, тёплый от солнца, с трещинкой посередине, и как они, присев на корточки, осторожно вытаскивали свёртки, стараясь не порвать хрупкую бумагу. — Мы думали, что это как настоящая почта, — продолжил он, качнув головой. — Ты писала про то, что произошло с тобой за день и какие новые зелья смогла сварить, а я, кажется, постоянно жаловался на дядю.     Анна тихо рассмеялась, не громко и отставила кружку.     Они ещё какое-то время болтали, перескакивая с одной темы на другую. Разговоры были уже о мелочах: о том, как солнце в этом году слишком быстро сменилось дождями, о старой миссис Кларк, что опять ругалась на соседских кур, забравшихся в её огород, о новом котле, который Анна прикупила на рынке в Фелдкрофте. Всё это было лёгким разговором, попытка укрыться от настоящего. Себастьян рассказывал о том, как недавно прошла вечеринка в гостиной, а Анна рассказала, как дядя Соломон ворчал из-за сломанной телеги.     Девушка откинулась на спинку стула и посмотрела на брата с лёгкой, почти озорной улыбкой, и её глаза на миг загорелись прежним светом. — А как там с девочками? — вдруг спросила она, приподняв бровь с явной ухмылкой. — Никто у тебя там не появился?     Себастьян замер, чувствуя, как тепло приливает к щекам. Он немного опешил. — Я? Нет… ни… никого… — пробормотал он, запинаясь. — Почему ты…? — Хах, вижу, поймала я тебя, — Анна рассмеялась, Себастьян невольно улыбнулся, несмотря на смущение. Она наклонилась чуть ближе. — Да заходила тут одна девочка, очень вежливая, приятная. Сказала, что твоя подруга. Принесла мне шоколада, представляешь? И просто поинтересовалась, как у меня дела.     Себастьян ошарашенно уставился на неё, его брови взлетели вверх. Его мысли закружились, как стая встревоженных птиц. Подруга? Шоколад? Кто мог прийти к Анне? Он сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. — Кто? Как… как она выглядела? — спросил Сэллоу, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в нём всё равно проскользнула тревога.     Анна прищурилась, явно наслаждаясь его реакцией и её улыбка стала ещё шире. — А ты что, своих подруг не знаешь? Хаха, — поддразнила она, но, заметив, как напряглось его лицо, смягчилась. — Ну ты чего сразу так серьёзно? Ну… тёмные волосы, в цвет её одежды, каре с чёлкой, слизеринская эмблема на мантии…     Себастьян замер, казалось, что его лицо побледнело. Пэнси? Пэнси Паркинсон? Что она тут делала? Зачем ей это? Как она вообще узнала про Анну? В его мыслях вихрем закружились тысячи вопросов, каждый из которых только усиливал смятение. Он знал Пэнси: её острый язык, надменную улыбку, привычку вмешиваться в дела, которые её не касались. Но прийти сюда, в Фелдкрофт, к его сестре? С шоколадом? Это было слишком странно, слишком… не в её стиле. Или в её? Себастьян почувствовал, как в груди зарождается тревога, смешанная с чем-то ещё: любопытством, подозрением, может, даже страха.     Он посмотрел на Анну, которая всё ещё наблюдала за ним с лёгкой улыбкой, будто её забавляла его реакция. Но теперь он не мог ответить ей тем же лёгким тоном.     Себастьян резко встал, будто вспомнив что-то важное. — Чёрт, я же совсем забыл… у нас сегодня дополнительные занятия по зельям, — выдал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Профессор Снейп обещал дать отработки, если опоздаю.     Анна прищурилась, но не стала спорить, лишь кивнула. — Беги тогда. И… спасибо, что зашёл.     Он подошёл к ней, наклонился и быстро, почти неловко, коснулся губами её лба. Себастьян вдохнул знакомый запах мяты и трав, задержал дыхание, потом резко отвернулся и схватил плащ. — Я скоро вернусь, — бросил он, уже у двери. — И… если кто-то ещё придёт, сразу пиши совой.     Дверь за ним захлопнулась с мягким стуком.     На улице туман начал редеть. Себастьян остановился на пороге, окинул быстрым взглядом поле: тыквы блестели росой, ветер шевелил высокую траву, а вдалеке, за забором, виднелась узкая тропинка, ведущая к выходу из деревни.     Он не стал медлить. Шаг — и он уже шёл быстро, почти на взводе, через мокрую траву, оставляя за собой тёмные следы на земле. Плащ развевался за спиной, а в голове крутилась одна мысль: Пэнси. Что она задумала?

***

    Не дойдя до выхода из деревни, Себастьян свернул на обходную тропинку, петляющую между старыми яблонями, когда сзади раздался голос. — Сэллоу!     Он узнал её мгновенно. Долго искать её не пришлось. Пэнси стояла у покосившегося забора, прислонившись к нему бедром, и смотрела прямо на него.     Себастьян резко развернулся и пошёл к ней твёрдыми шагами. Пэнси театрально вскинула бровь, прижала ладонь к груди и сделала шаг назад, будто испугалась его напора, но тут же рассмеялась, тихо, с той самой улыбкой, что всегда заставляла его внутренне напрячься. — Ох, Себастьян… — протянула она, растягивая имя. — Что же тебя сегодня так озадачило? — Паркинсон, заканчивай свои игры и говори, — отрезал он, останавливаясь в полушаге от неё.     Пэнси медленно откинула полу длинного тёмно-зелёного плаща и свет упал на её фигуру. Под плащом не было школьной мантии, только узкая тёмно-зелёная юбка карандаш из мягкой шерсти, облегающая бёдра так плотно, что каждый шаг подчёркивал изгиб. Высокий разрез сбоку открывал почти всю правую ногу до верхней трети бедра; когда она чуть повернулась, тонкая кожа над чулком в мелкую сетку блеснула, а в глубине разреза мелькнула тёмная кайма кружевных трусиков.     Сверху, белая рубашка из тончайшего хлопка, заправленная в юбку, но расстёгнутая на три пуговицы: глубокий V-вырез обнажал ложбинку между грудей, а ткань натянулась так, что под ней проступали очертания кружевного лифа цвета слоновой кости. Рукава были засучены до локтя, открывая тонкие запястья и серебряный браслет-змейку, обвивающий руку. Каре с идеальной чёлкой двигались при каждом повороте головы, падая на щёку лёгкой прядью.     Она сделала полшага вперёд и расстояние сократилось. Тёплое дыхание с ароматом мяты коснулось его щеки. — Я же не просто так пришла, — прошептала Пэнси, проводя кончиком ногтя по внутренней стороне его запястья, чуть выше манжеты. — У меня… предложение. Но сначала — расслабься, Сэллоу.     Себастьян почувствовал, как воздух вокруг стал густым, будто кто-то наложил невидимое заклинание замедления. Он не ожидал такого напора: ни этого взгляда, ни этой одежды, ни этой… уверенности, от которой у него внутри всё переворачивалось. Он попытался сделать шаг назад, но ноги словно приросли к земле. Взгляд его метался от её глаз к губам, к расстёгнутой рубашке, к разрезу юбки и обратно. И каждый раз он ловил себя на том, что смотрит дольше, чем следовало. — Ты… — начал он снова, но голос предательски дрогнул, потеряв всю прежнюю твёрдость. — Мне не до твоих предложений… ты…     Пэнси не дала ему закончить. Она медленно, словно наслаждаясь каждым мгновением, подняла правую руку и провела кончиками пальцев по своей шее, от мочки уха вниз, по тонкой жилке, к ключице. Затем, не отрывая от него глаз, она подцепила третью пуговицу, которую только что застегнула… и теперь так же медленно расстегнула её обратно. Ткань разошлась шире, открывая ещё больше кожи и кружевную кайму лифа. Грудь её приподнялась от глубокого вдоха, и Себастьян невольно сглотнул, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Видишь, Сэллоу… — прошептала она. — Мы же можем найти общий язык… Очень даже общий.     Она сделала ещё один шаг к нему — теперь между ними оставалось меньше ладони. Он почувствовал аромат мяты, смешанный с чем-то сладким, почти запретным. Её пальцы скользнули по его запястью, затем выше, по внутренней стороне предплечья, под рукав плаща, лёгким, едва ощутимым прикосновением, от которого по коже побежали мурашки.     Себастьян поменялся в лице: глаза расширились, губы приоткрылись, а на щеках проступил яркий румянец. Растерянность читалась в каждом его движении: он то сжимал кулаки, то разжимал, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как дышать.     Пэнси улыбнулась. Медленно, победно и, развернувшись, пошла к большому плоскому камню у старого забора. Каждый её шаг был маленькой манипуляцией: она чуть виляла бёдрами, позволяя разрезу юбки расходиться всё шире и шире.     Дойдя до камня, Пэнси грациозно опустилась на него, медленно скрестила ноги: сначала правая поверх левой, потом наоборот, нарочно задержавшись в момент, когда разрез раскрылся почти полностью. Чулок в мелкую сетку, кожа над ним, тёмное кружево, всё это оказалось прямо на уровне его глаз. Она откинулась чуть назад, опираясь на руки, и грудь её приподнялась, натягивая ткань рубашки ещё сильнее. — Ну же, Себастьян… — позвала она тихо, почти мурлыча, и похлопала ладонью по камню рядом с собой. — Присядь. Я всё объясню… медленно и подробно.     Она наклонила голову, позволяя прядям упасть на щёку, и посмотрела на него снизу вверх: тёмные глаза блестели, губы приоткрыты, язык едва заметно скользнул по нижней губе.     Себастьян подошёл медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом. Он остановился в двух шагах от камня, скрестил руки на груди и остался стоять. — Слушаю, — коротко бросил он.     Голос вышел ровнее, чем он ожидал, но внутри всё ещё кипело.     Пэнси надула губки в притворном разочаровании, медленно выдохнула и откинула прядь со лба. — Ох, ну лаааадно, — протянула она сладко, будто уступая капризному ребёнку.     Затем чуть подалась вперёд, опираясь локтями о колени. Движение заставило рубашку натянуться ещё сильнее, а разрез юбки разошёлся так широко, что кружевная кайма трусиков теперь виднелась постоянно, а не мельком. Она это прекрасно знала и даже чуть покачала бёдрами, будто поправляя юбку, но на деле лишь подчёркивая всё, что хотела показать. — Гермиона, — произнесла она, поднимая на него глаза. — Ты рассказываешь про неё какие-то… интересные подробности. Или, может, это не ты рассказываешь, а просто кто-то пускает слухи? Так и непонятно.     Она сделала маленькую паузу, провела кончиком языка по верхней губе и медленно, будто случайно, провела ладонью по внутренней стороне своего бедра, от колена вверх, останавливаясь в сантиметре от края чулка. — Сможешь мне рассказать и помочь понять, что тут к чему, Себастьян? — закончила она почти шёпотом, игриво наклоняя голову.     Себастьян нахмурился. Внутри всё сжалось. От смеси злости, растерянности и того проклятого жара, который она умела вызывать одним движением. — Слухи… — переспросил он, голос стал ниже. — И кто же распускает эти слухи?     Он сделал полшага вперёд, не отрывая от неё взгляда. — И к чему вообще ты здесь, Пэнси? К чему ходить к моей сестре?     С каждым словом интонация поднималась: от холодного недоумения к жёсткому, почти угрожающему тону. Он наклонился чуть ближе и теперь смотрел на неё сверху вниз, стараясь вернуть себе хотя бы видимость контроля.     Пэнси чуть наклонила голову набок, позволяя прядям каре скользнуть по щеке, и её губы изогнулись в той самой улыбке: одновременно мягкой и острой. — Снова кипятишься, Себастьян, — протянула она тихо, почти ласково, но в голосе сквозила насмешка. — Мы же все тут друзья… Давай спокойно. Я просто проверяла, как она там, всё ли с ней хорошо.     Паркинсон медленно провела пальцами по краю рубашки, поправляя воротник, и движение это было неспешным, но не вызывающим — просто привычный жест, который она делала всегда, когда хотела выиграть время. Взгляд её оставался внимательным, цепким, будто она читала каждую тень на его лице.     Себастьян стиснул челюсти. Он не купился ни на секунду. Ни на этот тон, ни на эту заботливую интонацию, ни на то, как она сейчас сидела, чуть откинувшись назад и опираясь на руки, сохраняя при этом идеальную осанку.     Пэнси, заметив его реакцию: сжатые кулаки, потемневшие глаза, напряжённые плечи, чуть прищурилась и продолжила, не повышая голоса, но теперь с лёгкой ноткой вызова: — Действительно ли её болезнь — это то, о чём все рассказывают, — произнесла она медленно, каждое слово падало тяжело. — Или она просто хворает и не хочет лечиться, чтобы оставить эту сложную магическую жизнь позади? Может, ей просто надоело? Может, она сама выбрала такой путь: тихо угасать в деревенском доме, подальше от дурацких палочек, заклинаний и всей этой войны?     Она сделала паузу, наблюдая, как губы Себастьяна сжимаются в тонкую линию. — Пэнси… — начал он, голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Что? — перебила она мягко, но без улыбки. — Я сказала, что могла. Теперь твоя очередь сказать мне что-нибудь, Себастьян. Давай же…     Она похлопала ладонью по камню рядом с собой, приглашающе, но без прежней игривости. Взгляд её стал серьёзнее: в нём читалось не только любопытство, но и что-то похожее на настойчивость, почти на просьбу. Она выпрямилась, скрестив руки на груди, и теперь смотрела на него прямо, без уловок. — Расскажи мне про Гермиону, — продолжила она тише. — Про то, что она ищет. Про то, почему ты так нервничаешь, когда её имя произносят вслух. Или хотя бы скажи, почему ты думаешь, что я здесь с какими-то злыми намерениями. Я ведь не враг твоей сестре. И тебе тоже.     Она замолчала, давая ему время. Ветер шевелил траву у забора, где-то вдалеке каркнула ворона, и тишина между ними стала почти осязаемой. Пэнси не двигалась, не улыбалась, не пыталась больше играть — просто ждала ответа. Её поза была расслабленной, но в глазах горел настоящий интерес, смешанный с чем-то, что Себастьян не мог сразу распознать.     Сэллоу стоял неподвижно. Взгляд его метался по её лицу, пытаясь найти хоть намёк на ложь. Он пытался взять себя в руки, пытался вернуть контроль над ситуацией и над собой.     Наконец, он сделал глубокий вдох, стараясь успокоить бешено стучащее сердце, и наконец заговорил, голос его был низким, но уже не таким резким: — Хорошо. Говори. Что именно ты хочешь знать. И зачем тебе это.     Пэнси усмехнулась. — И сразу раскрыть все свои карты? — протянула она. — Лааадно… Скажем так: у нас есть общие цели. И я знаю про твой… возникающий интерес к ним.     Она сделала паузу. Затем, спустя минуту, не отводя глаз, продолжила: — Гермиона. Почему именно она? Почему ты так ею озадачен? Как она со всеми твоими… «проблемами» связана?     Паркинсон сидела неподвижно, только пальцы её правой руки медленно крутили серебряный браслет-змейку на запястье — крутили, отпускали, снова крутили. Это был единственный признак нетерпения.     Себастьян молчал. Долго. Слишком долго.     Он оглядывался по сторонам: будто ждал, что из-за яблонь сейчас выйдет кто-то ещё, что кто-то услышит. Что кто-то вмешается... Но вокруг было тихо.     Пэнси не торопила. Она просто смотрела на него: глаза её были широко раскрыты, зрачки чуть расширены от напряжения, и в этом взгляде не было ни улыбки, ни насмешки, только чистое, жадное ожидание. — Ладно, — сказал он наконец. — Гермиона.     Он повернулся к ней лицом, но не сел. — Тебе нужна вся история? Или кратко?     Пэнси чуть наклонилась вперёд, локти упёрлись в колени. Разрез юбки снова разошёлся, но теперь это выглядело почти случайно. — Всю, — ответила она тихо, почти шёпотом. — Без твоих обычных отговорок. Всё, что знаешь.     — Хорошо. Тогда слушай.     Себастьян заговорил тихо, почти шёпотом, словно боялся, что слова, вырвавшись наружу, обретут собственную силу и изменят всё вокруг. — Всё началось со случайности. Как обычно. — Это была невзрачная запись. История. Дневник — называй как хочешь. В одной из книг в Запретной секции я нашёл спрятанные отрывки, будто кто-то его забыл, или спрятал, или просто не успел уничтожить. Прошло время, пара недель расследований, и я узнал, чьи это рукописи. Натсай Онай. Она была ученицей, перевелась из Африки, училась в Хогвартсе где-то в девятнадцатом веке. Жила здесь какое-то время, а потом уехала обратно. Видимо, там и закончила свою жизнь.     Пэнси сидела неподвижно. Она даже дышать старалась тише, чтобы не пропустить ни слова. — Но суть не в ней, — продолжил Себастьян. — В дневнике описывалась некая ученица. Имя не называлось, где-то было замазано, где-то вырвано. Она обладала чрезвычайно странными, возможно, даже невозможными способностями. Это была магия, но совсем другая. Не та, которую нам преподают. Не та, что в учебниках. Даже не запрещённые заклинания. Что-то… более сильное. Более могущественное.     Он замолчал на миг, будто подбирая слова. — Управление материей только взглядом. Создание и воплощение чего угодно из ничего. И самое главное, способность управлять гуморами человека. Не знаю точно, как это работало, но работало. Она могла питать в себя энергию настроения, желания, злости, недуга. Повторюсь, всё, что угодно. В общем, это нечто, что Натсай называла «древней магией».     Пэнси не шелохнулась. Только дыхание её стало чуть чаще: едва заметно, но Себастьян уловил. Она слушала с таким уникальным вниманием, какого он никогда не видел в ней: без насмешки и без поддразнивания. — Она была поздней ученицей, — продолжил он. — Пришла на последнем курсе. Но за один год… за один год она обошла всех. Лучшие результаты по всем предметам. Невероятная усвояемость материала, магии, всего. Натсай описывала её так, будто она сама создала эту магию — так легко ей всё давалось. Как будто законы волшебства для неё были не правилами, а… Я даже не знаю, как это описать. Что-то, что она могла принять или отвергнуть.     Себастьян наконец посмотрел на Пэнси прямо. — И вот что самое странное. Натсай не просто восхищалась. Она боялась. В дневнике есть фраза. Одна, которую я перечитывал десятки раз: «Она не учится магии. Она её переписывает». — И ты думаешь… — начала она. — что Гермиона…     Себастьян прервал её резко, подняв руку, словно отгоняя саму мысль. — История этой ученицы полна пробелов, — сказал он, голос его стал жёстче, как будто он сам злился на неполноту того, что знал. — Я даже не уверен, было ли всё это правдой. Куда она делась потом — неизвестно. Есть только подозрения, что она ушла от магической жизни совсем. Возможно, из-за какого-то большого события, которое произошло тогда. Может, скандал, может, трагедия, может, она просто испугалась того, на что способна. Но больше о ней ничего нет. Только слухи. Бабушки в деревнях рассказывают их детям как сказки на ночь. Про девочку, которая одним взглядом могла заставить реку течь вспять или превратить чужую злость в свою силу. Красиво, но бесполезно. — Что насчёт Гермионы… — продолжил Сэллоу. — У меня есть подозрения. Сильные подозрения. Что это её родственница. Может, бабушка. Может, прабабушка. Или кто-то ещё по женской линии. У грязнокровки слишком всё хорошо получается с магией. Временами даже слишком. Да, она заучка, да, она читает больше всех, да, она умная до чёртигов. Но это не объясняет всего. Иногда она делает вещи… инстинктивно. Как будто магия для неё — не наука. И это не просто талант. Это что-то другое.     Он сделал шаг ближе к Пэнси. — Она здесь не просто так, в Хогвартсе. Кто-то про неё должен знать. Кто-то из старых семей, или из Министерства, или… из тех, кто следит за такими, как она. И самое главное…     Себастьян наклонился чуть ниже, голос его стал почти интимным, но в нём сквозила тревога, которую он не мог скрыть. — Одно из самых главных. Я нашёл подтверждение, что это не просто записи какой-то сумасшедшей. Это было подтверждено. В книге. Украденной из Министерства магии. Из архивов Отдела Тайн.     Пэнси медленно выдохнула. Её пальцы замерли на браслете. Она больше не крутила его. Лицо её стало серьёзным, почти бледным. — Отдел Тайн… — повторила она тихо. — Ты уверен? — Я держал эту книгу в руках, — ответил он. — Это не слухи. Там были отчёты. Эксперименты. Наблюдения за «аномалиями». И описание способностей. Всё слово в слово. Это не сказка. Это реальность. И Гермиона… она несёт в себе что-то от этого. Я не знаю, знает ли она сама. Но она ищет. Ищет ответы. Ищет источник. И если она найдёт…     Он не договорил. Раздумывая над следующими своими словами минуту, он решил продолжить. — Если она найдёт, — закончил он тише. — Это изменит всё. Для всех нас.     Пэнси молчала долго. Потом медленно поднялась с камня, отряхнула юбку, движение привычное, но теперь без всякой игры. Она стояла рядом с ним, глядя куда-то вдаль. — Значит, — сказала она наконец. — Мы действительно на одной стороне. По крайней мере, пока.     Себастьян нахмурился, его брови сошлись к переносице, а в глазах мелькнула смесь недоверия и внезапной тревоги. — Поясни, — произнёс он твёрдо.     Пэнси чуть улыбнулась, не той игривой улыбкой, которой дразнила его раньше, а другой: усталой, почти сочувственной. — Ты же хочешь использовать её способности, верно? — продолжила она, понижая голос до шёпота. — Это управление гуморами… избавить Анну от болезни. Верно?     Себастьян замер. Он ожидал, что она поймёт: Пэнси всегда была остра на язык и ещё острее на ум. Но услышать это вслух, вот так, прямо здесь, под серым небом Фелдкрофта, было как удар под дых. Он не ответил сразу. — Нам же тоже нужны эти способности, — добавила Паркинсон, уже собирая вещи. — Если они вообще есть.     Она поправила рубашку, застегнула ещё одну пуговицу: теперь вырез стал почти скромным, натянула мантию на плечи, прикрывшись ею полностью. Затем нагнулась, подняла небольшую кожаную сумку, висевшую на камне, и перекинула ремешок через плечо. Паркинсон явно решила, что разговор окончен.     Сэллоу всё ещё стоял на месте, не двигаясь. Его взгляд следил за каждым её жестом, но мысли были где-то далеко. — Нам? — переспросил он наконец. — И… кому же «нам»?     Пэнси уже сделала несколько шагов по тропинке, ведущей обратно к деревне. Она не остановилась сразу, только когда отошла метров на десять, повернулась. — Спасибо, Сэллоу, — сказала она тихо, но так, чтобы он услышал каждое слово. — Думаю, скоро мы снова пересечёмся. — Лорд наблюдает, — добавила она почти беззвучно.     Затем Паркинсон развернулась и пошла дальше. Её шаги были ровными, уверенными, каблуки тихо стучали по мокрой земле. Она не оглядывалась. Туман сгущался, поглощая её силуэт: сначала плечи, потом мантия, потом и вовсе растворив её в серой дымке. Остался только звук шагов… Всё тише, тише, пока и он не утонул в утренней тишине.     Сэллоу стоял неподвижно. Он смотрел туда, где исчезла Пэнси, и в голове его крутились слова, которые она оставила напоследок.     «Лорд наблюдает».     Ветер снова прошёлся по полю, пригибая траву и шелестя листьями яблонь. Где-то вдалеке каркнула ворона. Себастьян медленно выдохнул, повернулся и пошёл в противоположную сторону, к выходу из деревни, к дороге, ведущей обратно в Хогвартс.