Часть 4

      Мисс Грейнджер, ваше письмо меня  озадачило, так как такой случай в моей практике первый.  Чтобы я мог делать какие-то выводы мне нужно будет провести диагностику памяти ваших родителей. Для этого мне потребуется встретится с ними лично, если вы будете согласны.       Уверяю вас, они даже не поймут, что с ними что-то произошло. Я бы очень хотел вам помочь вернуть память вашим родителям.       С нетерпением жду вашего ответа,       С уважением, доктор Белтон.

***

      Гермионе потребовалось десять минут, чтобы написать и отправить ответное письмо. Перечитывая из раза в раз письмо от доктора в груди у девушки трепетала надежда на то, что однажды она всё-таки сможет обнять родителей снова. Возможно, однажды, она ещё раз попробует мамин пирог, а папа всё-таки научит её водить машину...       В коридорах университета царила пронизывающая прохлада. Стены, выкрашенные в тусклый серый цвет, отдавали сыростью, а пол, устланный старыми плитками, звенел под шагами студентов гулким эхом. Лампы дневного света мерцали, не справляясь с серым полумраком, пробравшимся внутрь снаружи.       За узкими, запотевшими окнами осень разыгрывала свою непогоду: небо было низким, свинцовым, из него лил мелкий, нудный дождь. Капли, сталкиваясь со стеклом, стекали кривыми дорожками, будто следы слёз. Деревья на дворе, почти обнажённые, гнулись под порывами колючего ветра, с шумом бросая остатки жухлой листвы на мокрый асфальт. Иногда ветер, с воем проникая в плохо утеплённые оконные рамы, будто жалобно стонал в пустых коридорах, заставляя студентов поёживаться и плотнее закутываться в шарфы.       Вздрогнув в очередной раз от холода Гермиона наложила на себя согревающие заклинания. В последнее время она стала сильно мёрзнуть, не смотря на то, что одевалась довольно тепло.       Гермиона толкнула дверь и осторожно вошла в класс. Сразу же, словно отпустив задержанное дыхание, она едва заметно вздохнула — в комнате было ещё почти пусто. Шаги эхом разносились по просторному помещению, наполненному шелестом ранних голосов и тихим скрипом стульев.       Девушка остановилась на секунду у входа, скользнула взглядом по рядам парт и вдруг застыла. Лоб её нахмурился.       У одной из первых парт, ближе к окну, сидел Блейз. Над ним возвышались трое гриффиндорцев — рослые, широкоплечие, с напряжённой осанкой и сдержанным, но зловещим выражением лиц. Они явно не подошли просто поболтать. Один из них, Роберт Стимпсон, кажется, говорил что-то тихо, но с нажимом, другой усмехался уголком рта, третий просто стоял, сжав руки в кулаки, будто демонстрируя силу.       Забини сидел спокойно — удивительно спокойно. Его поза казалась почти ленивой: плечи были расслаблены, спина немного сутулилась, будто он скучал или просто не придавал значения происходящему. Но Гермиона заметила.        Его рука, та, что лежала на столе и сжимала палочку, будто вцепилась в неё изо всех сил. Костяшки побелели, пальцы дрожали почти незаметно — только это выдавало напряжение, которое бурлило внутри него.       Краем глаза Грейнджер заметила движение в противоположной стороне класса. Малфой. Он стоял, опираясь ладонью о край парты, напряжённый, как пружина. Его взгляд был прикован к мулату, острый, хищный — в нём пылал гнев, готовый вырваться наружу в любой момент. И вот один из парней, стоящих над Блейзом, положил руку ему на плечо.       Мгновенно Малфой рванулся вперёд — быстро, решительно, почти бесшумно, как удар молнии. Но Блейз, не обернувшись, поднял голову и слегка покачал ею, нахмурившись.       Блондин застыл. Остановился ровно на полпути, будто наткнулся на невидимую стену. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки были сжаты, но он подчинился. Остался стоять, напряжённый как струна, продолжая сверлить взглядом гриффиндорцев у первой парты.       Класс всё ещё был полупуст. Гермиона чувствовала, как воздух в помещении будто сгустился, натянулся между всеми участниками этой немой сцены.       Она сделала шаг вперёд, не сводя глаз с Забини.       —  Всем привет, —  голос гриффиндорки эхом прошёлся по классу, заставляя всех, кто находился в классе повернутся в её сторону.       Гермиона вдохнула побольше воздуха и двинулась вперёд, к первым партам. Её однокурсники, которые возвышались над Забини резко отряпнули от слизеринца, делая шаг назад.              —  Как дела, Гермиона? —  заговорил Генри Шеффилд, одаривая её своей белоснежной улыбкой.       —  Просто прекрасно, Генри. Спасибо, что спросил, —  натянуто улыбнулась Грейнджер, садясь рядом с Забини, в надежде, что тот не пошлёт её. Хотя бы не сейчас, не при них.       Девушка не спеша стала доставать учебники и тетрадь, чувствуя на себе взгляды своих однокурсничков и Забини, который молча наблюдал за ней.       —  А у нас что за этой партой какое-то собрание, о котором я не знала? — она нахмурилась, будто бы, пыталась вспомнить, что она пропустила. Затем повернулась к Блейзу, выгнув бровь, как бы спрашивая, но слизеринец не успел даже рта открыть, —  Нет? Тогда я бы попросила бы вас разойтись по своим местам. Мне немного некомфортно повторять домашнее задание, когда стоят над душой       Генри усмехнулся, а Стимпсон открыл было рот, чтобы что-то возразить, но замер, когда девушка медленно повернула к ним голову и посмотрела прямо в глаза. Её взгляд был колючим, холодным и очень недовольным. В нём не было ни страха, ни сомнения. Только твёрдая решимость. На мгновение между ними повисла тишина, тяжёлая и напряжённая. А потом, один за другим, парни нехотя отступили от парты.       Проходя мимо, кто-то из них бросил на Забини мрачный взгляд, другой — недовольный на Гермиону, но никто больше не произнёс ни слова.       Когда все разошлись, Забини слегка повернул голову, бросив на неё косой взгляд. Он всё ещё сидел в своей расслабленной позе — будто ничего не случилось, будто недавняя угроза не стояла над ним тенью. Но в его глазах уже не было прежнего напряжения. Вместо этого в уголках губ играла лёгкая, почти лениво-насмешливая усмешка.       Он молча наблюдал за Гермионой, как будто изучал её. Гриффиндорка же делала вид, что сосредоточена на учебнике. Книга лежала на столе открытая на нужном параграфе, и она якобы перечитывала его взглядом.       Щека подпирала ладонь, брови чуть нахмурены — идеальное выражение прилежного ученика, которое всегда было ей присуще. Но выдала её дрожь в пальцах и слишком напряжённая осанка.       — Грейнджер, ты ошиблась. Я не подавал заявку на спасение от злых ребят , — негромко произнёс Блейз, наклонившись чуть ближе. В голосе его звучала насмешка, но без злобы.       Слова прозвучали буднично, почти равнодушно, но взгляд его оставался пристальным. Он изучал её реакцию с тем же вниманием, с каким только что смотрел в лицо парням, стоявшим над ним.       Гермиона, прикусила внутреннюю часть щеки, но не подняла глаз. Она перевернула страницу, хотя явно ещё не дочитала до конца предыдущую. Сделала вид, будто не услышала. Затем, так же спокойно, почти лениво, пожала плечами.       — Не понимаю, о чём ты, — проговорила она, даже не повернув головы. — Спешу напомнить тебе, что я невыносимая зазнайка и привыкла сидеть за первой партой, так лучше воспринимается информация. А если ты не заметил, то свободное место в первых рядах осталось только рядом с тобой       Тишина между ними натянулась, как струна. На мгновение Блейз чуть нахмурился, его взгляд потяжелел, стал более изучающим.       Он знал, что это неправда. Но она не дала ему шанса увидеть это в лице — пряталась за маской безразличия с тем же мастерством, с каким он скрывал своё напряжение за усмешкой.       — Пусть будет так, — наконец сказал он, откинувшись на спинку стула.       Он отвернулся, глядя теперь в окно, где капли дождя стучали по стеклу и стекали вниз, оставляя прозрачные дорожки. Гермиона всё ещё не подняла взгляда. Но угол её рта едва заметно дрогнул — может быть от раздражения, а может, от облегчения.       Они сидели рядом, каждый пряча свои эмоции под масками. Но напряжение между ними — не то враждебное, а другое, сложное, непроизнесенное — никуда не исчезло.       Зазвонил звонок. Резкий, знакомый звук пронзил класс, словно нарушая зыбкое равновесие между двумя молчащими фигурами. За несколько секунд комната наполнилась шумом — хлопками дверей, гулом голосов, топотом шагов и скрипом стульев. Студенты спешили занять свои места, перекрикивая друг друга.       Гермиона сжалась от этого внезапного вторжения реальности. Она не шевелилась, лишь машинально сделала вид, что снова погружается в текст перед собой, стараясь дышать ровно.       Она почувствовала взгляд. Он был слишком настойчивым, слишком ощутимым, чтобы не заметить. Девушка чуть повернула голову, ожидая встретиться глазами с Блейзом, но тот сидел так же, как и минуту назад — чуть склонившись к окну, с отсутствующим выражением на лице. Его взгляд был устремлён наружу, сквозь дождь, в неизвестную ей точку на горизонте. Он, казалось, ушёл глубоко в свои мысли, его лицо стало отстранённым, почти мягким, лишённым прежней усмешки и иронии.       Но взгляд, который Гермиона чувствовала, был здесь — внутри класса. Она медленно обернулась, позволяя себе мельком осмотреть ряды. И наткнулась на него.       Малфой.       Он стоял у своей парты в противоположной части класса, всё ещё не присев, несмотря на звонок. Его сумка была брошена на стол, но сам он — недвижим. Его глаза были прикованы к ней. Ни капли смущения, ни попытки отвернуться или спрятать интерес. Он смотрел открыто, прямо, как всегда — с тем самым характерным непроницаемым взглядом, от которого у неё внутри что-то сжималось.       В этом взгляде не было злости, не было и теплоты. Только наблюдение. Пристальное, внимательное, как будто он пытался прочитать её, найти ответ на незаданный вопрос.       Девушка не отвела взгляда. Они встретились глазами, как будто оба это позволили — пусть на несколько секунд. Всё вокруг на миг притихло. Она не знала, что именно он хотел увидеть в её лице, но ощущала, как внутри нарастает тревожная вибрация. Неугомонная, тихая, почти невидимая.       А потом блондин медленно сел, не сводя с неё глаз, и только когда профессор вошёл в класс, он отвёл взгляд — резко, точно по сигналу, переключаясь на доску так, будто между ними ничего не было.       Гермиона выдохнула. Незаметно, почти бесшумно. Её плечи чуть опустились, а пальцы медленно сжались в кулак под партой. Перед тем, как повернуться её внимание привлекла ладонь в которой он что-то крутил, внимательно слушая профессора. Немного прищурившись она поняла, что это было.       Сигарета.       Гермиона судорожно выдохнула.

***

      Вечер выдался особенно тихим. Коридоры пустели, звуки затихали — студенты уже давно разошлись по своим комнатам, а часы показывали почти полночь.       Гермиона и Невилл шагали рядом, поглядывая по сторонам. Дежурство подходило к концу, но обязанность требовала обойти все коридоры — вдруг кто-то решит нарушить порядок или пробраться на кухню за ночным пирогом или обжиматься в тёмных углах, как это любили делать старшекурсники.       — Напомни мне, почему мы это делаем чаще других? — с нарочито страдальческим лицом произнёс Невилл, оглядывая пустой поворот.       — Потому что мы слишком ответственно подходим ко всему и потому что оба не смогли отказать Джинни, — ответила Гермиона с лёгкой усмешкой, пряча руки в рукава мантии.       — Подумать только, я страдаю только потому что слишком добросовестный , — проворчал Невилл. — Дежурства должны быть в качестве наказания, а не в качестве привилегий.       И если Невиллу просто не повезло так часто патрулировать, то Гермиона сама напросилась. Перспектива всю ночь мучиться от кошмаров не была привлекательной.       Всё патрулирование Невилл много шутил, они оба смеялись. Звук эхом разносился по коридору, как будто сама тишина на миг отступила перед их беззаботным разговором. Было что-то уютное в этом патрулировании, в пустых коридорах, мягком свете и уверенности, что рядом — друг.       Иногда, когда они замолкали, осматривая пустые коридоры  Грейнджер знала, что парень, как и она вспоминали события прошлого года, но никто из них не решался затрагивать эту тему. Сейчас их спокойствие было таким хрупким и ненадёжным, что любая фраза могла зацепить ещё не зажившие раны.       Когда они подошли к лестнице, ведущей в гостиную, Гермиона замедлила шаг.       — Слушай, я быстро зайду к Джинни. Обещала занести ей книги по трансфигурации и нужно же отчитаться за дежурство       Невилл тут же нахмурился.       — Давай я с тобой. Всё равно по пути       — Нет, — качнула головой она. — Правда, не надо. Это займёт пару минут       — Мне не сложно, Гермиона. Ночь, пустые коридоры, вдруг кто-то выскочит, нападёт… или, не знаю, заговорит о философии в неподходящий момент       Она улыбнулась, но взгляд у неё был упрямый.       — Я справлюсь. К тому же, у меня есть палочка и терпение. А вот у тебя уже глаза слипаются. Иди, Невилл. Всё хорошо.       Он посмотрел на неё с долей сомнения, вздохнул и махнул рукой.       — Только если ты поклянёшься не ввязываться в дуэли, подпольные игры и заговоры на тему "как обойти комендантский час".       — Клянусь, — торжественно сказала Гермиона, приложив руку к сердцу.       — Ладно, иди, героиня       — Спокойной ночи, — она с усмешкой свернула в сторону и исчезла за углом.       Гриффиндорец ещё с минуту постоял, глядя ей вслед, затем вздохнул и неспешно направился к спальне, тихо напевая себе под нос.       Каменные коридоры, освещённые тусклым светом настенных фонарей, казались особенно безжизненными в этот поздний час. Тишина вокруг была почти звенящей, нарушаемой только глухим эхом собственных шагов Гермионы и мягким скрипом её подошв по каменному полу.       Она уже почти дошла до поворота к лестнице, ведущей к башне старост, когда вдруг замерла.       Астрономическая башня. Мысль вспыхнула неожиданно. Они с Невиллом так и не проверили её во время обхода. Да, это не было строго обязательным — в башне редко кто задерживался допоздна, но что-то внутри Грейнджер не давало ей просто пройти мимо.       Поднимаясь, она чувствовала, как воздух становится прохладнее с каждым шагом. Узкие окна пропускали ветер, пробирающийся внутрь острыми порывами. Когда девушка наконец оказалась на площадке у входа в башню, холод уже обволакивал её, как тонкий ледяной плед. Она зябко передёрнула плечами, плотнее закутавшись в мантию, и тихо шагнула вперёд.       На последнем пролёте её встретил резкий порыв ветра, хлестнувший по щекам, как ледяная пощёчина. Открытая площадка башни хранила в себе звуки ночи — шелест ветвей где-то внизу, далёкий крик совы, скрип дверцы у дальней телескопной стойки. Она поёжилась и поправила ворот мантии, зажмурившись на мгновение, словно надеясь, что ветер пронесётся мимо, не касаясь её.       Гермиона сделала несколько шагов вперёд, и тут её дыхание сбилось — у перил, спиной к ней, стояла тёмная фигура. Не двигаясь. Не издавая ни звука. Сначала сердце застыло, а затем сорвалось с места, забилось резко, как барабанная дробь.        Она направила палочку в сторону фигуры.              — Кто здесь? — голос её прозвучал тише, чем она рассчитывала, хрипло, с надтреснутой уверенностью.       Фигура не пошевелилась.       — Я спросила, кто ты? — теперь в голосе звучал почти вызов.       И в этот момент незнакомец обернулся. Это был Малфой.       В тот миг, когда его лицо оказалось на свету, всё напряжение в её груди вспыхнуло новым пламенем. Страх ушёл, но он оставил после себя тяжелую, вязкую тревогу. Неуверенность. Внутренний холод.       Он посмотрел на неё с раздражением, будто она нарушила его личное уединение.       — Что ты здесь делаешь, Грейнджер? — недовольно спросил он, морща брови.       Его голос был сдержанным, но в нём чувствовался оттенок упрёка. И это задело. Это она должна была задать этот вопрос. Это он стоял здесь, один, среди теней и ветра, точно вырезанный из мрака.       Гермиона уже собиралась что-то резко ответить, вернуть укол, но слова застряли в горле. Грудь вдруг сжалось. Дыхание сбилось. Мир будто сдвинулся. В теле появилась тяжесть, словно её обвесили мокрыми одеялами. Голова закружилась. Ноги подкашивались. Только не сейчас.       Она, отвела взгляд, стараясь сконцентрироваться на чём угодно — на холодном металле перил, на мерцании далёких звёзд, на колючем ветре. Но ничего не помогало.       Ноги перестали держать совсем и она упала, больно ударившись коленями. Перед глазами  начали возникать обрывки прошлого. Они вспыхивали, как сломанные слайды — яркие, резкие, пугающе реальные. И всё повторялось. Опять.       Дыхание стало рваным, неглубоким. Воздуха не хватало. Паника обволакивала, затягивала в себя, как трясина. Она больше не чувствовала ног. Лишь звон в ушах, стук собственного сердца и мерцание чужих голосов из прошлого, которые неслись, будто из-под воды.       —  Грейнджер?       Малфой, сначала безразличный, с той самой своей маской вечного равнодушия, вдруг резко изменился. Лицо его потемнело. Взгляд стал сосредоточенным, цепким.       Он шагнул к ней, опустился на корточки, и вгляделся в её лицо, ловя взгляд, которого не было.       — Грейнджер! — позвал он, но она не ответила. —  Что, блядь, с тобой?       Она только отчаянно махнула головой, не в состоянии открыть рта. Её руки слабо дрожали, плечи сотрясались, а глаза стекленели. Он понял. По её затуманенному взгляду, по едва заметной дрожи в пальцах, по судорожным вдохам. Он уже видел подобное. Когда-то. У кого-то.       Не медля ни секунды, Малфой поднял руки и осторожно, но крепко обхватил её лицо ладонями. Его пальцы оказались тёплыми на холодной коже. Он притянул её ближе, заставляя взглянуть ему в глаза.       — Смотри на меня. Грейнджер! — голос стал резким, как щелчок. — Тебе нужно дышать. Сейчас же!       Она хотела прошептать — «не могу», но из горла вырвался только сдавленный звук. Щёки её дрожали в его ладонях.       — Не можешь? — он зло усмехнулся. — Ты оказывается такая лгунья, Грейнджер. Всё ты можешь, но не хочешь       Блондин встряхнул её едва заметно, снова поймал её глаза и, медленно, чётко начал говорить:       — Вдох. Глубокий. Давай,— она лишь мотнула головой.       — Вдох, — он повторил, упрямо, с нажимом, будто добивался подчинения не силой, а уверенностью. — Слушай мой голос. Только его. Забудь всё остальное. Здесь и сейчас — только я и ты. Дыши, Грейнджер. Вдох... и выдох.       Гермиона судорожно втянула воздух. Он был рваный, неуверенный, но это был шаг.       — Молодец, — мягко, уже почти шепотом. — Ещё раз. Вдох. Глубже. Вот так.       Малфой продолжал говорить, не отрываясь, как будто его голос был единственным якорем между ней и бездной. Он слегка пощипывал её за щеки, удерживая в настоящем, не давая ей снова провалиться в те страшные кадры, которые продолжали всплывать в голове.       Она чувствовала эти пощипывания — как сигналы, как ритм, к которому нужно вернуться. Пальцы Драко не дрожали. Он не отводил взгляда. Ни на секунду.       — Смотри на меня. Не туда. Не назад. Только на меня, — продолжал он, и в голосе его больше не было раздражения, только сдержанная, почти злая забота. — Ты вытащишь себя отсюда. Слышишь?       Ещё один вдох. Уже чуть глубже.       Её глаза, напуганные и стеклянные, начали оживать. Сначала чуть-чуть. Потом ещё. В голосе Малфоя появилось облегчение, но он не позволял себе ослабить хватку. Он знал — ещё рано. С каждым вдохом её плечи чуть расслаблялись. Паника отступала — медленно, как ночь перед рассветом. Но она всё ещё была рядом, готовая накрыть снова.       Драко это понимал. И не отступал.       Он продолжал шептать, глядя ей в глаза:              — Всё хорошо. Ты здесь       И в тот момент Гермиона впервые за всё время позволила себе кивнуть.       Он всё ещё держал её за лицо — осторожно, почти нежно. Она впервые заметила, как внимательно он смотрит. В его глазах было нечто... настоящее. Тёплое, неразгаданное. Холодный воздух ещё чувствовался в груди, но паника начала отступать. Мир словно начинал возвращать чёткость — очертания стен, шелест ветра, слабый запах дождя, затерявшийся где-то в камне.       Гермиона тяжело дышала, ощущая, как влажный воздух обволакивает изнутри и снаружи. Осознание происходящего, кто перед ней, где она, что только что с ней случилось, — всё это обрушилось одновременно, вызывая дрожь не меньше, чем приступ несколько минут назад. Это было хуже самой атаки — понимание, что она сорвалась. При нём. Перед Драко Малфоем.       Малфой, кажется, заметил, как в её взгляде проступает ясность. Он резко убрал руки от её лица, будто обжёгся, будто сам испугался своей внезапной близости. Морозный ветер тут же врезался ей в щеки, словно напоминая — она ещё здесь, ещё жива.       Он отступил, молча, резко, с прямой спиной, подошёл к перилам башни и остановился. Не оглядывался. Не говорил. Просто закурил. Огонёк сигареты кратко осветил его профиль — напряжённый, сжатый. Он был не менее взбудоражен, просто прятал это за внешним спокойствием.       Гермиона осталась сидеть. Каменные плиты под ней были холодные, пропитанные ночной влагой. В голове всё ещё гудело — словно кто-то ударил по металлу и звук не угасал. Мысли путались, куски воспоминаний мелькали и исчезали, как обрывки газет в порыве ветра.       Что делать? Что сказать? Как теперь жить с этим знанием — что он видел её слабой, беспомощной?       Она поднялась только тогда, когда поняла, что замёрзла до костей. Колени ныли, руки дрожали, тело тянуло вниз.       Гриффиндорка неспешно подошла к перилам, каждый шаг звучал громко, как будто предательски. Взгляд был прикован к Малфою. Гермиона боялась упасть — и физически, и внутри себя — боялась его реакции, боялась, что он скажет что-то язвительное или, хуже того, промолчит. Она готова была к оскорблениям, издёвкам, только бы он  не молчал, не одарил её жалостливым взглядом.       Слизеринец стоял с сигаретой, глядя куда-то в туманную даль ночи, опёршись локтями на камень. Плечи были напряжены, но дыхание ровное.       Когда Гермиона встала на расстоянии вытянутой руки и тоже опёрлась на перила, он повернул голову чуть-чуть — едва заметно — и посмотрел на неё. Не в глаза. Он быстро пробежался по ней взглядом — сверху вниз и обратно, будто проверял: цела ли. Жива ли. В порядке ли.       И это молчаливое движение — не насмешка, не снисходительность — вдруг обожгло сильнее, чем всё остальное этой ночью.       Малфой прервал напряжённое молчание, как ножом разрезав прохладный воздух:       — Как же Поттер и Уизли отпустили свою мамочку так далеко, да ещё и в таком состоянии? — язвительно усмехнулся он, не поворачивая головы, но каждая буква в его голосе колола.       Гермиона вскинула подбородок и оскалилась в ответ, голос её прозвучал остро, как сталь:       — Это не твоё дело, Малфой. Смотри, не надорвись от заботы       Он медленно выпустил струю дыма, глядя вперёд, будто не спеша смаковал вкус табака и её ответ. Затем резко повернулся к ней, и Гермиона встретила его взгляд. Серые глаза не были холодными — они были пустыми.       — Они не знают… — сказал он вслух, будто для себя, но громко, с нажимом. — Ничего не знают, да?       Он не спрашивал. Он утверждал. Он знал. Гермиона не ответила, не моргнула.       — Ты идиотка, Грейнджер       — Ты не лучше меня, Малфой, раз решил вернуться, прекрасно зная, что тебя тут ждёт,  — резко бросила Гермиона, её голос задрожал от накопившихся эмоций.       Язвительная улыбка исчезла с его лица так же быстро, как тень гаснет под вспышкой молнии. Он побледнел, губы сжались, словно от боли — или ярости.       Он сделал шаг вперёд, и его голос прозвучал опасно тихо, но в нём кипела злость:       — Грейнджер, может, ты перестанешь быть такой сукой... и просто скажешь мне спасибо?       Грейнджер онемела. Челюсть дрогнула, рот приоткрылся, но ни звука не сорвалось. Всё внутри сжалось. Она не ожидала — не от него, не от себя.       Гермиона вспомнила, как он держал её лицо, как повторял “вдох, выдох”, как не отпускал, когда она уже падала внутрь себя. Малфой не обязан был этого делать. Он мог уйти. Смеяться. Рассказать другим. Но не сделал ни одного из этих вариантов. Он пытался помочь.       Чёрт возьми, он действительно помог.       Гермиона сжала руки в кулаки. В горле пересохло. Ей было стыдно. За свою резкость. За привычку кусаться. За то, что до сих пор не может распознать момент, когда нужно перестать быть сильной и просто… быть человеком. Она не привыкла, что в такие моменты кто-то сидит рядом, помогает, не даёт упасть вниз. Но произнести простое «спасибо» сейчас было куда труднее, чем проглотить оскорбление.       Взгляд Гермионы опустился на сигарету в его руках. Она не сразу осознала, что зацепилась за этот образ, но не могла отвести глаз. Как он её держал — двумя пальцами, чуть лениво, с небрежной грацией — вызывало в ней странное чувство, смесь раздражения и любопытства.       Он медленно поднёс сигарету к губам, сделал глубокую затяжку и выдохнул густое облако дыма, которое тут же подхватил холодный ветер, закружив и рассеяв в воздухе.       Гарри курил иначе. Быстро. Нервно. За один вечер он мог выкурить полпачки, а когда сигареты внезапно заканчивались — раздражался, терял контроль. Гермиона всегда знала: для него курение — это способ заглушить тревогу, спрятаться от боли. И, если бы она сама курила, то, возможно, делала бы это даже чаще.       Но Малфой... Он был другой. В его движениях не было спешки. Он делал всё с той странной сосредоточенностью, будто дым служил продолжением его мыслей. Он вдыхал медленно и глубоко, как будто каждую секунду проживал осознанно, до конца. Гермиона ловила себя на том, что смотрит на него слишком пристально. Словно наблюдала за ритуалом.       Вдруг Малфой повернул к ней голову и протянул руку с пачкой сигарет, как тогда, на вечеринке. Она замерла. Его взгляд был цепким, изучающим, почти вызывающим.       — Я два раза не предлагаю, Грейнджер       Секунду она колебалась, а потом, боясь, что он передумает, быстро вытянула одну сигарету. Пальцы дрожали. Крутя её между пальцами, Гермиона хмурилась.       — Я не умею       Малфой пристально смотрел на сигарету в ее руках. Сигарета снова оказалась у его губ. Он затянулся, не отрывая от неё взгляда, и выпустил дым, не моргнув.       — И всё таки ты взяла       От его голоса по коже прошла дрожь. Было в этом что-то почти интимное. Она чувствовала, как учащается её пульс, и не знала, от чего именно — от холода, от сигареты в её руках, или от этого взгляда, от которого хотелось и убежать, и остаться.       Гермиона отвернулась, но не сделала ни шага назад. Сердце колотилось. Всё внутри сжималось от неуверенности и какого-то странного, тяжёлого притяжения.       Малфой молча протянул ей зажигалку.       Гермиона уже менее уверенно взялась за зажигалку, пальцы дрожали, и металл казался ледяным на ощупь. Пламя вырвалось не с первого раза. Она чертыхнулась сквозь зубы и бросила мимолётный взгляд на Малфоя. Тот молча наблюдал за ней, в его глазах читалась смесь насмешки и — неожиданно — терпения.       Он сделал шаг к ней. Гермиона напряглась, тело инстинктивно выпрямилось, словно к ней приблизился кто-то опасный, но в глазах она не отразила страха — лишь осторожность.       — Дай сюда, — тихо произнёс Малфой, вытягивая руку.       Секунду она колебалась, но передала зажигалку. Он щёлкнул её одним уверенным движением и поднёс пламя к её сигарете.       — Тянись не резко. Как будто вдыхаешь запах чего-то приятного. Не глотай — держи во рту, а потом выдыхай. Поняла? — Он смотрел ей в глаза, а пламя, танцующее между ними, отбрасывало на его лицо золотистые отблески.       Гермиона чуть кивнула. Она придвинула сигарету к губам и сделала нерешительную затяжку. Горло тут же обожгло, и она кашлянула, прикрывая рот тыльной стороной ладони.       Малфой хмыкнул:       — Ты так кашляла, когда впервые колдовала Левиосу?       — Заткнись, — прохрипела она, но беззлобно.       Он усмехнулся, но в его глазах мелькнуло одобрение.       — Попробуй ещё раз. Медленнее.       Она вдохнула снова, на этот раз осторожнее. Дым заполнил рот, лёгкое жжение всё ещё ощущалось, но было терпимее. Она выпустила дым в воздух и откинулась чуть назад, чувствуя, как головная боль отступает.       В этот момент Гермиона поняла, почему Гарри курил. Почему он втягивал дым так жадно, словно надеялся им задушить всё то, что терзало его изнутри. Поняла, почему Малфой делал это иначе — неспешно, размеренно, словно вытягивая из каждого вдоха не облегчение, а размышление.       Для Гарри курение было побегом. Для Малфоя — способом переварить реальность.       И для неё самой сейчас — это было нечто среднее. Она не сбегала и не думала. Она просто позволяла себе дышать. Горько, резко, болезненно — но впервые за долгое время свободно.       Гермиона глубоко затянулась, чувствуя, как обостряются все ощущения. Сердце билось чаще, но не от тревоги — от чего-то другого. От странного чувства, что она стоит на границе чего-то нового.       Когда она подняла взгляд, Малфой смотрел на неё с выражением, в котором не было ни насмешки, ни равнодушия. Только лёгкое, почти неуловимое одобрение. И что-то ещё, от чего у неё по спине пробежали мурашки.       Гриффиндорка  не знала, сколько прошло времени. Они стояли в тишине, бок о бок, не произнося ни слова. Сигарета в её пальцах медленно тлела, дым лениво поднимался вверх, растворяясь в предрассветном воздухе. В груди у неё по-прежнему что-то сдавливало, но уже не так сильно. Не было той паники, того удушья, что накатывало раньше. Всё стихло. Или, может быть, просто на время отступило.       Малфой первым прервал молчание, хотя и не словами. Он потушил сигарету об ограждение башни и не глядя на неё, развернулся и ушёл. Его шаги стихли где-то на винтовой лестнице.       Гермиона не окликнула его. Не было нужды. Слова не понадобились — ни тогда, ни сейчас.       Она осталась одна.       Ночь была необычайно тиха. Ни звука. Только лёгкий шелест ветра, пробирающийся сквозь бойницы и щели между камнями. В небе тускло мигали звёзды, уже бледнеющие под наступлением зари. Воздух был холодным, колким, но она не чувствовала этого. Или не хотела чувствовать.       Она облокотилась на каменные перила, как будто только они могли удержать её от того, чтобы снова провалиться в бездну собственных мыслей.       Грейнджер смотрела в темноту, где очертания замка медленно растворялись в утренней дымке. Её плечи дрожали, но не от холода. Скорее от всего, что накопилось за эти недели — от молчания, от недоказанности, от боли, которую она прятала так глубоко, что начинала сомневаться, есть ли она на самом деле. А потом вспоминала — есть.       Но сейчас… Сейчас было немного легче.       Она сама не заметила, как тяжесть, словно груз в груди, стала меньше. Не исчезла совсем, но отпустила. И дышать стало немного проще. Вдохи были глубокими, полными.       Гермиона подняла взгляд к небу. На горизонте уже загорался рассвет — тёплая полоска света пробивалась сквозь тьму. В ней было что-то обещающее. Что-то новое.       Или, может, просто напоминание, что ночь не вечна.