Глава 2

Миссия Сан-Габриэль располагалась милях в десяти от Ла-Рейна-де-лос-Анхелес, ей принадлежали обширные поля и виноградники, раскинувшиеся на живописных холмах и имевшие процветающий, ухоженный вид. Капитан Рамон явно был несправедлив к братьям францисканцам, называя их никчемными дармоедами: и на полях, и в виноградниках, и в садах рядом с белыми рубахами пеонов-индейцев повсюду виднелись коричневые рясы монахов. Дон Хоакин, неторопливо трусивший на своем жеребце по узкой тропе, которая вилась между холмами, с любопытством разглядывал эту идиллическую картину. По всей вероятности, земли миссии давали неплохой доход, а значит, были лакомым куском для тех, кто полагал, что нищенствующим монахам деньги ни к чему. Часовня, в которой хранилась реликвия, представляла собой изящную постройку из белого камня с отделкой, впечатлявшей не столько богатством, сколько простотой и безупречностью вкуса. К ней вела посыпанная песком дорожка, окаймленная аккуратно подстриженными кустами темно-алых роз, которые издавали тонкий, нежный аромат. Внутри не было ни души. Один из монахов миссии, почтенный фрай Фелипе, проводивший сюда дона Хоакина, молча указал ему на боковой придел, в котором на резном мраморном возвышении стоял потемневший от времени серебряный ларец, и вышел, оставив его  наедине с господом богом и своими мыслями. Дон Хоакин опустился на колени на вытертую подушечку из синего бархата и склонил голову, беззвучно шевеля губами. Поднявшись через некоторое время, он огляделся в поисках ящика для пожертвований. Вопреки обычаю, он стоял не на самом видном месте, а прятался в тенях в небольшом алькове, практически незаметный глазу. Дон Хоакин ссыпал в него монеты из кошелька и вышел из прохладного полумрака наружу, в полуденный зной, под ярко-синее небо, оттенявшее чистую, сочную зелень полей и белые стены построек миссии и принадлежавшей ей асьенды. Фрай Фелипе пригласил его попробовать вина с местных виноградников, и он с удовольствием принял предложение и проследовал за ним в особняк, где когда-то, до того, как асьенда перешла в руки францисканцев, жил ее хозяин. Это было приземистое одноэтажное здание из адоба с белеными известкой стенами и серой сланцевой крышей, небольшое, но очень опрятное. Внутри, благодаря толщине стен, царила прохлада, а большие глиняные кувшины, хранившиеся в винном погребе, и вовсе были ледяными на ощупь. Вино оказалось превосходным, и дон Хоакин так и сказал пожилому монаху, которому эта похвала явно доставила немалое удовольствие. — Тот, кто работает усердно во имя господа, всегда рад слышать, что его труды были не напрасны. Много лет ушло у нас, чтобы вырастить эти виноградники, но теперь вино с них считается лучшим в округе и приносит заслуженную славу обители, а доходы от него позволяют содержать дом божий в достойном виде. Дон Хоакин кивнул, отпивая из кружки. — Видно, что миссия находится в образцовом порядке и процветает, фрай Фелипе. Хорошо, что она расположена так близко к Ла-Рейна-де-лос-Анхелес с его гарнизоном, в противном случае среди местных наверняка нашлось бы немало желающих поживиться за ее счет, ведь слугам божьим запрещено носить оружие даже для самозащиты. Лицо монаха потемнело. — Вы ошибаетесь, сын мой, — со вздохом произнес он. — Все обстоит как раз наоборот. Местное население питает к нам уважение и любовь, так как мы даем им работу, помогаем старикам и увечным, лечим больных. Нам нет причин опасаться их — в отличие от солдат гарнизона, которые ведут себя бесцеремонно и грубо, потому что губернатор давно мечтает отобрать у миссии ее земли, и они хорошо знают, что жаловаться на их бесчинства нам некому. — Прискорбно слышать такое, фрай Фелипе, — с сочувствием отозвался дон Хоакин. — Но все же солдаты, по меньшей мере, защищают вас от грабителей и разбойников? — Единственные разбойники и грабители в окрестностях — это они сами, — сухо ответствовал пожилой монах. — И они не слишком усердствуют в том, чтобы защищать кого бы то ни было, потому что все их свободное время уходит на то, чтобы пьянствовать, волочиться за женщинами и обижать пеонов, в чем им подает дивный пример этот громогласный богохульник, их сержант. — Но как же так, фрай Фелипе! — воскликнул дон Хоакин. — Вы говорите, что в окрестностях нет разбойников, но в Сан-Франсиско-де-Асис только и разговоров, что о неуловимом бандите по прозвищу «проклятие Капистрано», который наводит ужас на поселения вдоль Эль-Камино-Реаль! Неужели вы не боитесь его нападения? Ведь он приходит, когда ему заблагорассудится, и берет, что ему вздумается. — Вы имеете в виду сеньора Зорро, сын мой, — без удивления откликнулся фрай Фелипе. — Но вы неправы, называя его бандитом. Это благородный человек, который заступается за слабых и угнетенных, карая их обидчиков, но стараясь не проливать кровь без нужды. Он не ищет поживы, он ищет справедливости и несет возмездие для тех, кто полагает, что богатство, знатность или власть дают им право безнаказанно притеснять невинных. Сержант Гонсалес мог бы подтвердить это — сеньор Зорро хорошенько проучил его после того, как негодяй жестоко избил индейца, вся вина которого состояла в том, что он недостаточно расторопно убрался с его пути. Но конечно, этот бахвал, лжец и пьяница не скажет правду даже ради спасения собственной души. Я слышал, он утверждает, что сеньор Зорро искал с ним встречи, чтобы потом иметь возможность хвастаться своей победой, которую одержал каким-то нечестным путем. — Да, это так, — протянул дон Хоакин. — Сержант говорил, что сеньор Зорро, фехтуя с ним, держал в левой руке пистолет, обещая выстрелить, если сержант окажется чересчур проворным для него. И он ничего не упоминал про избитого индейца — но вы уверены в том, что говорите, почтенный фрай? Возможно, это враги сержанта распускают лживые слухи за его спиной? — Свидетелем их поединка в трактире Лос-Анхелеса было несколько человек, включая трактирщика, капрала, двух или трех солдат и пару слуг, — сухо проговорил фрай Фелипе. — Вы можете расспросить их, если желаете, сын мой. Сам я не присутствовал при этом и потому не могу поручиться за точность своих слов, но годы наградили меня толикой способности разбираться в людях, и я могу сказать вам, что сержант Гонсалес будет последним человеком на нашей грешной земле, чье слово я готов принять за чистую монету. — Я слышал также, что сеньор Зорро заступился за честь некоей дамы, которой нанес оскорбление капитан Рамон, — заметил дон Хоакин. — Об этом я ничего не знаю, но нимало не удивлен. Сеньор капитан — заносчивый, жестокий и беспринципный человек, исполненный себялюбия и дьявольской гордыни, он вполне способен на такую низость, недостойную настоящего кабальеро. Если это правда, то я рад, что сеньор Зорро оказался рядом и смог вмешаться. — Вы говорите поразительные вещи, почтенный фрай Фелипе, — протянул дон Хоакин, разливая вино по кружкам. — Поистине, мы живем в самые странные времена на свете, как сказал бы дон Диего Вега. Офицер наносит оскорбление даме, а разбойник вступается за нее! Неудивительно, что сам дон Диего предпочитает разговоры о музыке и поэзии, а не о том, что происходит в мире — от всего этого только голова идет кругом. При упоминании дона Диего строгое лицо пожилого монаха потеплело. — Дон Диего — по-настоящему благородный молодой человек, — проговорил он. — У него доброе, отзывчивое сердце и щедрая душа; жаль только, что ему недостает силы. Он искренне переживает при виде всякой несправедливости, хотя и пытается это скрыть за показным равнодушием — но я знаю этого юношу с детства, дон Хоакин, и для меня он открытая книга. Печально, что ему не хватает огня, воли к жизни и желания что-то изменить в ней. С его умом и благородством, с его богатством и влиятельностью он мог бы стать поистине великим человеком — если бы только захотел, если бы не отшатывался с таким отвращением от оружия и всего, что связано с насилием. — Странно слышать такие слова от монаха, — с улыбкой заметил дон Хоакин. — Я полагал, что святая церковь, напротив, порицает насилие и стремится к тому, чтобы люди подставляли левую щеку, получив удар по правой, как учит писание. — Я не родился монахом, сын мой, — проворчал фрай Фелипе, наклоняя голову, чтобы скрыть усмешку. — Сейчас я смиренный старик, покорно принимающий из рук господа уготованную мне участь, но когда я был в годах дона Диего — и в ваших годах, дон Хоакин, — я смотрел на вещи по-иному. Всякому возрасту положена своя добродетель, и что хорошо для умудренного опытом старца, не всегда приличествует молодому и полному сил юноше. Помните об этом, сын мой, и не бойтесь пускать в ход шпагу, когда знаете, что этого требуют ваша совесть и ваша честь. На склоне лет у вас будет достаточно времени, чтобы покаяться в грехах юности и получить отпущение за них. — Аминь, — легкомысленно заключил дон Хоакин, салютуя хозяину поднятой кружкой. — Благодарю вас за ваш совет, фрай Фелипе. Я непременно запомню его. Но вернемся к сеньору Зорро. Я прошу простить меня за назойливость, но вы раздразнили мое любопытство. Вы говорите, что это благородный человек, который заступается за слабых и наказывает их обидчиков. Не может ли быть так, что это просто хитроумный ход, который разбойник использует, чтобы склонить на свою сторону местных пеонов и в случае необходимости всегда найти у них поддержку и укрытие? Не может быть так, что на самом деле он преследует собственные цели, не имеющие ничего общего с благородством? Фрай Фелипе отозвался не сразу. Его лоб прорезала вертикальная морщина, некоторое время он болезненно хмурился, что-то вспоминая, а потом проговорил с явной неохотой: — Я расскажу вам историю, дон Хоакин, которая произошла со мной лично, а вы рассудите сами для себя, кому хотите поверить. Я уже упомянул, что губернатор косо смотрит на наш орден, мечтая заполучить те земли, которыми владеют миссии, для себя и своих приближенных. Стоит ли удивляться, что местные власти также чинят нам всяческие препятствия, не гнушаясь порой откровенным вымогательством, но мы терпим это, потому что у нас нет выхода и потому что терпеть заповедано нам свыше. Некоторое время назад один торговец, который приобрел у нас партию буйволиных шкур, обратился к магистрадо Лос-Анхелеса с жалобой, утверждая, что шкуры оказались гнилыми, и потребовал от нас возмещения ущерба. Эта была ложь, дон Хоакин, потому что шкуры, как и всегда, были отличного качества, но мы согласились вернуть этому человеку деньги в обмен на возврат купленного у нас товара. Однако он отказался это сделать, заявив, что испорченные шкуры пришлось сжечь, и настаивал на том, чтобы безо всяких условий получить назад уплаченные за них деньги. Магистрадо признал его требование справедливым и постановил, чтобы истцу выплатили двадцать песо, а ответчика, помимо выплаты штрафа, приговорил к пятнадцати ударам бичом, в назидание всем, кто пытается продать честным торговцам порченый товар. Дон Хоакин слушал его с возрастающим изумлением. — Суд вынес такое решение на основании одного только свидетельства истца, безо всяких доказательств? Слово торгаша против слова монаха, и магистрадо поверил торгашу? Но это же неслыханно! Неужели этот приговор был приведен в исполнение, фрай Фелипе? — Да. — Лицо пожилого монаха закаменело, на щеках выступил темный румянец гнева. — Все пятнадцать ударов я получил сполна, хотя должен сказать, что не проявил при этом приличествующего монаху смирения, да простит меня господь! Но я ни о чем не жалею, кроме того, что не добрался до этого подлого лжесвидетеля и клятвопреступника. Я плохо помню, что было потом, окончательно пришел в себя я только в стенах обители, среди братьев. Но уже на следующий день я узнал, что отмщен. Сеньор Зорро подстерег негодяя на дороге, когда он возвращался из Лос-Анхелеса к себе домой, остановил его повозку, выволок наружу и отвесил ему пятнадцать ударов бичом для мулов. Его подмастерье, который за несколько песо под присягой подтвердил лживые слова своего господина, получил меньше, три или четыре удара — вероятно, сеньор Зорро побоялся убить мальчишку. Но самое главное, что совершив это возмездие, сеньор Зорро пробрался в Лос-Анхелес, как настоящий лис проскользнув мимо всех кордонов и патрулей, и точно так же покарал самого магистрадо, прекрасно знавшего, что в словах торговца нет ни капли правды, и все же вынесшего жестокий и унизительный приговор! Стоит ли удивляться, дон Хоакин, что мои симпатии целиком на стороне этого человека и что я без колебаний верю в его душевное благородство и бескорыстность, хотя ни разу в жизни не встречал его лично? Стоит ли удивляться, что мы не опасаемся нападения разбойника на миссию? — Но может быть... — начал было не убежденный до конца дон Хоакин. Его слова были прерваны стуком в дверь. Фрай Фелипе вышел из-за стола, чтобы ее открыть, и дон Хоакин услышал его изумленный возглас: — Сеньор Зорро! Дон Хоакин вскочил на ноги, с грохотом опрокинув стул, и обернулся к входу. На пороге стоял статный человек среднего роста, лицо которого было полностью скрыто под черной шелковой маской. В прорезях маски насмешливо сверкали веселые глаза. Он вежливо поклонился старому монаху. — Почтенный фрай Фелипе, я покорнейше прошу прощения за беспокойство. — Его голос, не лишенный приятности, был глубоким и звучным, а в манерах и в движениях сквозила спокойная, уверенная властность. — Я не имею намерения докучать вам и покину ваш дом сразу же, как только заберу то, что мне нужно. — Кажется, вы переоценили благородство сеньора разбойника, фрай, — не удержался дон Хоакин. Монах пожал плечами и шагнул в сторону, освобождая дорогу для незваного гостя. — Все, что вы найдете в этом скромном жилище, ваше, сеньор Зорро, — сдержанно произнес он. — Благодарю вас, почтенный фрай Фелипе, вы чересчур добры. — Разбойник снова поклонился и сделал жест в сторону дона Хоакина. — Но я пришел не за вашим имуществом, а за вот этим человеком. Дон Хоакин застыл от изумления, лишившись дара речи. Сеньор Зорро сделал движение, чтобы шагнуть внутрь, но фрай Фелипе загородил ему дорогу. — Этого не будет, сеньор. Прежде чем вы переступите порог этого дома с намерением причинить обиду тому, кто нашел приют в его стенах, вам придется пройти мимо меня. Клянусь, я не побоюсь нарушить монашеские обеты, чтобы защитить своего гостя, потому что под небом есть законы, которые древнее и святее любого орденского устава. Дон Хоакин в восхищении уставился на пожилого монаха. Годы согнули его спину, но в молодости он, очевидно, обладал выдающейся физической силой — и такой же выдающейся отвагой. Вся его фигура дышала горделивым достоинством, а глаза горели гневом и вызовом. Он угрожающе качнулся к разбойнику, и тот скользнул назад, вскидывая ладони в обезоруженном жесте, и перевел взгляд на дона Хоакина. — Сеньор? — Я к вашим услугам, сеньор Зорро, — поспешно проговорил дон Хоакин, стряхивая с себя оцепенение. Кровь бросилась ему в лицо при мысли о том, что разбойник мог решить, что он, Хоакин Альварес, прячется за спину старого монаха. Он шагнул к выходу и снял с вешалки свою шляпу. — Фрай Фелипе, я прошу извинить меня за то, что вынужден покинуть ваш дом так поспешно. Я вернусь к вам позже, если позволите. — Вы так уверены, что вернетесь, дон Хоакин? — весело поинтересовался сеньор Зорро, пропуская его вперед себя. Дон Хоакин не удостоил его ответом, хотя между лопатками немедленно зачесалось — все его существо восставало против того, чтобы поворачиваться к разбойнику спиной. Он прошел к коновязи и обернулся. Сеньор Зорро указал ему на его гнедого и сам запрыгнул в седло своего коня — могучего вороного жеребца в простой кожаной сбруе. — Мы отъедем на полмили, не больше, — миролюбивым тоном пояснил он. Глаза в прорезях маски продолжали смеяться. — Здесь неподалеку есть отличная полянка, где нам никто не помешает, дон Хоакин, и где мы не создадим никаких неудобств добрым монахам. — Не помню, когда это я успел назвать вам свое имя, сеньор, — не удержался от шпильки дон Хоакин, забираясь в седло. Сеньор Зорро расхохотался. — О, Ла-Рейна-де-лос-Анхелес — крошечный мирок, дон Хоакин, и новости облетают его мгновенно. Прошу вас, сеньор, следуйте за мной. Он тронул шпорами бока своего вороного и направил его на узкую, хорошо утоптанную тропинку, которая отходила от дороги на Лос-Анхелес и вела куда-то в сторону холмов. Дон Хоакин поехал следом, дивясь той беспечности, с которой разбойник повернулся к нему спиной. Конечно, в каком-то смысле это был реверанс в его адрес — сеньор Зорро таким образом давал понять, что без колебаний полагается на его честь, — но дон Хоакин чувствовал себя не столько польщенным, сколько раздосадованным. Разбойник держался слишком уж самоуверенно: он ни разу не оглянулся, чтобы удостовериться, что дон Хоакин следует за ним, его посадка в седле была непринужденной до вальяжности, как у человека, совершающего верховую прогулку по собственному поместью, и вдобавок он, находясь, вероятно, в прекрасном расположении духа, вскоре начал насвистывать какую-то легкомысленную мелодию, что стало для дона Хоакина последней каплей. Он натянул повод и окликнул разбойника: — Я думаю, ехать дальше нет нужды, сеньор Зорро. Мы вполне можем решить все вопросы вот здесь. Он ожидал возражений, но сеньор Зорро, развернув своего вороного, спрыгнул наземь и накинул повод на сук дерева. — Как пожелаете, дон Хоакин, как пожелаете. Так как время выбрал я, будет справедливо, если выбор места окажется за вами. Скажите, когда будете готовы. Дон Хоакин спешился и привязал своего гнедого. — Я готов, сеньор. Но не будете ли вы так любезны пояснить, к чему именно я готов? Глаза в прорезях маски снова вспыхнули искренним весельем. — Вы не догадываетесь, дон Хоакин? Не далее как вчера вы прилюдно выражали желание скрестить со мной шпаги. Я всегда стараюсь услужить людям, и вот я здесь. Если вы, конечно, не передумали, — со смешком добавил он, отвешивая легкий поклон. Дон Хоакин вспыхнул от этого едва завуалированного намека, но все же помедлил, прежде чем обнажить шпагу. — И это единственная причина, заставившая вас искать со мной встречи, сеньор Зорро? — недоверчиво поинтересовался он. — Не единственная, но об этом чуть позже. Прошу вас, сеньор, не будем терять времени. — Он сделал приглашающий жест. Дон Хоакин кивнул и, вынув шпагу из ножен, отсалютовал своему противнику. Он ожидал встретить в прославленном сеньоре Зорро грозного соперника, но действительность превзошла все его ожидания. Разбойник был не просто первоклассным мастером фехтования. Он двигался с почти нечеловеческим проворством, а хуже всего было то, что он заметно превосходил дона Хоакина физической силой, и это позволяло ему легко принимать на свою шпагу удары, которые выбили бы оружие из руки любого другого человека, и наносить свои, необычайно тяжелые, для отражения которых дону Хоакину приходилось призывать на помощь все свое фехтовальное искусство. Дон Хоакин был ошеломлен. Ранее, когда он слышал о сеньоре Зорро, он представлял его себе рослым широкоплечим громилой, каким он должен был быть, судя по многочисленным рассказам очевидцев. Но у страха, как известно, глаза велики — на деле разбойник оказался среднего роста или совсем немного повыше, скорее худощав, чем плечист, и его фигура выглядела не столько могучей, сколько ловкой и пружинистой. Дон Хоакин был готов поверить, что с ним сражается сам дьявол — невозможно было понять, откуда в этом стройном теле столько невероятной, неестественной силы. Ему приходилось драться с теми, кто был сильней и быстрей, и он побеждал за счет безукоризненно отточенного искусства. Ему приходилось скрещивать клинки с прославленными мастерами, знаменитыми учителями фехтования, и он, уступая им в опыте, пускал против них физическую силу, выносливость и проворство молодости и таким образом одерживал верх. Но противопоставить этому человеку он не мог ничего — сеньор Зорро был равен или почти равен ему в мастерстве и при этом производил впечатление человека, сделанного из стали и упругого каучука, а не из плоти и крови. Дон Хоакин был вынужден прилагать неимоверные усилия, чтобы драться с ним на равных, не уходя в глухую защиту, а разбойник, казалось, забавлялся, и его глаза продолжали смеяться в прорезях маски. — Браво, браво, сеньор! — со смехом воскликнул он, после того как дон Хоакин, улучив момент, применил свой излюбленный финт и сразу за этим сделал стремительный выпад, который должен был пронзить грудь противника, но вместо этого вновь наткнулся на его вездесущий клинок. Дон Хоакин скрипнул зубами, чувствуя, как к горлу подступает ярость. Он попытался взять себя в руки, хорошо зная, что гнев — плохой товарищ для фехтовальщика, и это ему почти удалось, но именно в этот момент судьба сыграла с ним злую шутку: кружа по полянке, он зацепился шпорой за ползучую лозу дикого винограда и, потеряв равновесие, упал на одно колено. Мгновенно разбойник сделал два длинных, скользящих шага назад и опустил оружие, давая понять, что не намерен пользоваться нечестным преимуществом. Дон Хоакин вскочил на ноги, кивнул противнику, и шпаги вновь зазвенели, но теперь исход схватки был предрешен. Дон Хоакин знал, что одержать верх он уже не сможет. До падения его шансы на победу были не слишком хороши, но все же весомы — примерно один шанс из трех, — теперь же не оставалось и одного из сотни. Стиснув зубы, он продолжил драться с удвоенной яростью, зная, что обречен на поражение, и намереваясь теперь хотя бы дорого продать свою жизнь. Из глаз разбойника исчезла насмешка, они сверкали из-под маски холодной сосредоточенностью, и та же холодная, уверенная сосредоточенность стала сквозить в его движениях — сосредоточенность дикого кота перед смертоносным прыжком. Он тоже знал, что поединок уже закончен. — Сдавайтесь, сеньор, — посоветовал он. Его голос звучал ровно, дыхание было глубоким, но мерным, не сбившимся. Дон Хоакин почувствовал приступ бессильного отчаяния и рванулся вперед в безумной, непредсказуемой в своем идиотизме атаке. И снова удача оказалась не на его стороне. Как раз в этот момент разбойник слегка повернулся, и шпага дона Хоакина, вместо того чтобы вонзиться ему под ребра, без толку скользнула по рукаву его правой руки, распоров ткань куртки и рубашки, но не прорезав кожу даже на полдюйма. Это был конец, и дон Хоакин знал это, потому что самоубийственный рывок полностью открыл его перед противником: он поставил свою жизнь против одного-единственного выпада и проиграл. Разбойник помедлил мгновение, вероятно, выбирая, куда вонзить острие, и вдруг сделал шаг вперед. Дон Хоакин не успел ни удивиться этому странному поступку, ни поднять шпагу и перейти к атаке, потому что уже в следующий момент на его запястье обрушился страшный удар. Рука онемела до локтя, пальцы разжались, и шпага, выскользнув из них, упала на траву. Сеньор Зорро подцепил ее за гарду кончиком собственного клинка, подбросил в воздух и поймал за рукоять левой рукой. — Вы проиграли, сеньор, — спокойно произнес он. Дон Хоакин молчал, тяжело дыша. Его щеки горели от злости и стыда — даже смерть от шпаги разбойника была бы лучше, чем позор оказаться обезоруженным! Впервые за пять лет из его руки выбили клинок, впервые в его жизни это произошло не в гимнастическом зале, а в ходе дуэли. Худшего унижения невозможно было представить. Сеньор Зорро убрал собственную шпагу в ножны и, держа трофей на отлете в вытянутой руке, залюбовался отделкой рукояти, потом осторожно провел кончиками пальцев по темной, в кружевных разводах стали клинка. Дон Хоакин ощутил почти физическую боль ярости и бессилия при виде того, как чужие руки ласкают его толедскую красавицу. Мелькнула мысль, что разбойник может сломать ее в знак своего торжества, и к горлу подступила дурнота. Сеньор Зорро поймал его взгляд, перехватил шпагу за кончик и протянул ее дону Хоакину рукоятью вперед. Тот принял ее левой рукой — правая до сих пор не слушалась — кивнул в знак благодарности и убрал ее в ножны. Вероятно, следовало что-то сказать, но голова была пуста, а горло перехватило таким спазмом, что он все равно не смог бы выдавить ни слова. — Теперь о второй причине, — проговорил разбойник, задумчиво разглядывая его через прорези маски. — Но, прежде чем мы к ней перейдем, я хотел бы узнать, дон Хоакин, не слишком ли сильно я повредил вашу руку. Дон Хоакин пожал плечами. Он понятия не имел, насколько сильно пострадало его запястье. Удар был таким мощным, что вполне мог раздробить мелкие кости. Все же чувствительность постепенно возвращалась, и он, прощупав как следует правую руку левой, пришел к выводу, что она цела или почти цела. — Не думаю, — ответил он наконец. — Вам я того же вопроса не задаю — ваша царапина едва кровоточит. Так в чем заключается вторая причина? — Вторую причину, — откликнулся разбойник, — составляет, скажем так, мой профессиональный интерес, дон Хоакин. — О, — сказал слегка ошарашенный дон Хоакин. — В этом случае, сеньор, вы сильно просчитались. Вам следовало разыскать меня до того, как я посетил часовню Сан-Габриэль, а не после. — Да? — Разбойник уставился на него с любопытством. — Почему же? — До того, как я совершил пожертвование, — пояснил дон Хоакин. — Мой кошелек пуст, сеньор Зорро. Разбойник расхохотался. — Мне не нужен ваш кошелек, дон Хоакин, ни пустой, ни полный, оставьте его себе, — проговорил он наконец, отсмеявшись. — Мой профессиональный интерес состоит в другом. Возможно, вы не слышали об этом, дон Хоакин, потому что вы недавно в наших краях, но свое время и силы я посвящаю тому, чтобы защищать людей, которые не могут защитить себя сами. И не только защищать их, но и воздавать по заслугам их обидчикам. — До меня доходили такие слухи, — признался дон Хоакин. — Но я не думал, что меня можно отнести к одной из этих двух категорий. — Подумайте получше, — холодно посоветовал ему разбойник, и дону Хоакину стало не по себе от того, как изменился тон его голоса, как исчез из глаз всякий намек на легкомысленное веселье. Шутки кончились. — Или вы считаете, что ударить плеткой глухонемого калеку только за то, что он не смог услышать ваш вопрос и ответить на него, — это в порядке вещей? Дон Хоакин опустил глаза, не в силах вынести прожигающего, гневного взгляда из-под черной маски. — Что же вы молчите, сеньор? Отвечайте! Дон Хоакин чувствовал себя так, словно его отхлестали по щекам. Он не нуждался в том, чтобы ему объяснили низость его вчерашнего поступка, он прекрасно понимал ее и стыдился того, что совершил необдуманно, сгоряча и о чем немедленно пожалел. Но оправдываться он никогда не умел. Язык словно завязывался узлом, и он мог только угрюмо молчать под градом обвинений — неважно, справедливых или нет. В детстве эта особенность его характера доставляла ему немало проблем, но ничего с собой поделать он не мог, потому что вытерпеть двойную и даже тройную порцию розог было куда легче, чем выговорить три слова: «мне очень жаль» или объяснить, что он ни в чем не виноват. К чему она приведет его сейчас, он не имел ни малейшего понятия. В памяти всплыли те рассказы, которые он слышал еще в Сан-Франсиско: что сеньор Зорро, виртуозно владеющий шпагой, оставляет с ее помощью собственную подпись, росчерк в виде буквы «сэта», на лбу или на щеке своих жертв. Он не знал, сколько в этом правды, но по крайней мере, в той части, что говорила о виртуозном владении клинком, сомневаться не приходилось; вполне возможно, что правдой было и все остальное. По спине пробежал холодок, но легкости языку это не прибавило. — Я надеюсь, что мне удалось повернуть ваши глаза зрачками в душу, — проговорил наконец разбойник, укоризненно качая головой. — И я надеюсь, что такие вещи не войдут у вас в привычку. Вы производите впечатление благородного человека, дон Хоакин, но впечатления, увы, бывают обманчивы. Если я узнаю, что вы еще раз совершили что-то подобное, я приду за вами снова. И в этот раз наша встреча не будет такой дружеской, как сегодня. — Я думаю, мы с вами еще увидимся, сеньор Зорро, — угрюмо проговорил дон Хоакин. — Надеюсь, что нет, дон Хоакин, — мягко сказал разбойник. — Я очень не люблю убивать людей. Он отвязал своего вороного и забрался в седло. — Прощайте, дон Хоакин. Вы можете дать мне слово, что не попытаетесь проследить за мной? — Нет, — с вызовом ответил тот. Он понимал, что ведет себя глупо и по-детски, но горечь поражения, помноженная на стыд и злость от того, что его отчитали как мальчишку, мешала действовать со взрослой рассудительностью и достоинством. — Как знаете. Но имейте в виду, у меня при себе заряженный пистолет, и если я обнаружу слежку, стрелять буду без предупреждения. —Сделайте милость, сеньор, — брюзгливо отозвался дон Хоакин и, не прощаясь, демонстративно отвернулся, чтобы отвязать своего гнедого. За спиной послышался легкий конский шаг. Когда дон Хоакин, взобравшись в седло, выехал на тропинку, на ней уже никого не было.