Глава 3

Несмотря на отказ дать сеньору Зорро соответствующее слово, дон Хоакин не имел ни малейшего намерения следовать за ним. Он был разбит как морально, так и физически, и новая встреча с разбойником в этих обстоятельствах не могла принести ему ничего хорошего. Оставалось лишь смириться с поражением и вернуться восвояси, надеясь на то, что когда-нибудь в будущем ему удастся взять реванш. Доехав до дороги, он направился было в сторону Лос-Анхелеса, но вспомнил, что обещал фраю Фелипе заглянуть к нему, и, почувствовав укол совести, развернул коня. Старый монах, наверное, беспокоится за него. У особняка асьенды дон Хоакин с удивлением увидел знакомого жеребца мышастой масти. Привязав своего гнедого рядом, он поднялся по ступенькам веранды и со вздохом постучал в дверь. Ее открыл сам фрай Фелипе, и при виде облегчения, которое отразилось на его лице, дон Хоакин не сдержал улыбки. — Я жив и даже здоров, фрай Фелипе, — проговорил он. — Мне жаль, что я доставил вам столько треволнений. Не хочу мешать вам — я вижу, у вас гости. Не слушая его, фрай Фелипе схватил его за рукав и втащил внутрь. — Даже не думайте, что я вас отпущу до завтрашнего утра, сын мой, — твердо проговорил он, подталкивая его к столу. — Как я ругал себя за то, что позволил вам уйти с разбойником! Сядьте скорей, подкрепите свои силы вином, а я сделаю распоряжения насчет ужина. Вы ведь знакомы с доном Диего, дон Хоакин? — Да, мы встречались. — Дон Хоакин отвесил поклон дону Диего и набросил шляпу на вешалку у входа. Дон Диего сидел на удобной кушетке у окна перед ломберным столиком. Дон Хоакин успел мельком удивиться такому предмету мебели в доме монаха, но тут же заметил, что светлая столешница инкрустирована квадратиками черного дерева и представляет собой шахматную доску. На ней были расставлены немногочисленные фигуры — вероятно, это был эндшпиль. В ответ на поклон дона Хоакина дон Диего слегка привстал, наклонив голову, и тут же снова рухнул на кушетку, как будто это действие отняло все его силы. — Дон Хоакин, что я слышу, — проговорил он. — Вы все-таки повстречались с сеньором Зорро? Вас можно поздравить с победой над разбойником? — Неужели я произвожу впечатление победителя? — проворчал дон Хоакин. Вопросы дона Диего больно били по уязвленному самолюбию, но по своей природе дон Хоакин был жизнерадостным и легкомысленным человеком, не умевшим долго предаваться мрачным мыслям или упиваться жалостью к себе. Эта черта характера очень помогала ему в жизни: он быстро восстанавливал душевное равновесие, умел с юмором воспринимать собственные неудачи и не растрачивал себя на злобу, зависть и планы мести тем, кто косо посмотрел на него или задел неосторожным словом. — Поздравлять следует сеньора Зорро. То, что я остался жив, — его прихоть, а не моя заслуга. — Это ужасно, дон Хоакин, просто ужасно, — рассеянно произнес дон Диего, не отрывая взгляда от шахматной позиции. — Не понимаю, почему люди должны быть так жестоки друг к другу. Тяжелые времена, ужасные, неспокойные времена! Кабальеро, ищущий спокойствия и уединения, чтобы предаться созерцанию, может позабыть о своих желаниях. Впрочем, я рад, что вы не пострадали. Не огорчайтесь из-за поражения, наверняка этот головорез применил какой-нибудь подлый прием, чтобы вырвать победу, как это случилось с моим другом сержантом Гонсалесом. Дон Хоакин нахмурился. Сравнение с сержантом ему не понравилось. — Действия сеньора Зорро были безупречны, дон Диего, — сдержанно сказал он. — Далеко не всякий кабальеро ведет себя так галантно на поединке без секундантов. Я не верю, что ему пришлось прибегать к подлости, чтобы одержать победу над сержантом. Поймите меня правильно, дон Диего, я не обвиняю вашего друга во лжи, но я примерно представляю себе его уровень как фехтовальщика, и я хорошо представляю себе уровень сеньора Зорро. Если их поединок продолжался больше десяти секунд, значит, этот человек просто играл с сержантом Гонсалесом. Дон Диего взялся за пешку, поднял ее, долго колебался, потом со вздохом поставил ее на место. — Я не уверен, что хочу знать подробности, дон Хоакин. Рассказы о насилии пугают меня и расстраивают. Солдафоны и грубые люди могут испытывать животный интерес к кровавым историям, но нервная система истинного кабальеро слишком чувствительна для таких ужасных вещей. Она предназначена для того, чтобы наслаждаться шедеврами музыки и поэзии. Однако меня удивляет, что вы продолжаете называть разбойника кабальеро. Даже в наши неспокойные времена кабальеро вряд ли выходят на большую дорогу — тем более, кабальеро из древних и знатных родов. — О, в том, что сеньор Зорро — действительно кабальеро, у меня теперь нет никаких сомнений, — твердо произнес дон Хоакин, и в его голосе было столько убежденности, что дон Диего даже оторвался от рассматривания шахмат и с удивлением поднял голову. — Это видно и по речи, и по манерам, и по... Я не знаю, принадлежит ли он к древнему роду или нет, но могу точно сказать одно: он принадлежит к очень богатому роду. Дон Диего смотрел на него во все глаза. — Что вы говорите, дон Хоакин! Что же заставляет вас сделать такой вывод? Его одежда? Лошадь? Ее сбруя? — Нет. — Дон Хоакин задумчиво покачал головой. — Он был одет очень просто, в добротную удобную одежду без шитья и украшений; по ней невозможно сказать, к какому сословию принадлежит человек. Сбруя коня тоже была очень простой, сам конь — прекрасное породистое животное, очень дорогое, но это, разумеется, ни о чем не говорит, когда речь идет о разбойнике. — Тогда я не понимаю, на чем вы основываете свое заключение, сеньор. — На его манере фехтования. Мне будет сложно объяснить, дон Диего, потому что вы, как я знаю, не интересуетесь этим искусством, но я попробую сделать это на примере. Человек может обладать от природы выдающимися музыкальными данными, он может никогда в жизни не брать уроков музыки и вообще не подозревать о существовании нотной грамоты, но при этом великолепно петь и даже играть на музыкальных инструментах. Теперь представьте, дон Диего, что перед вами стоят два певца: один из них одаренный самоучка, второй обучался искусству музыки у лучших итальянских преподавателей, прекрасно владеет теорией, знает законы гармонии. Сумеете ли вы отличить одного от другого? — Разумеется, дон Хоакин, в этом не может быть никаких сомнений. Это будет заметно с первых же мгновений, даже по такой мелочи, как человек берет дыхание, не говоря уже о более существенных вещах. Более того, по манере исполнения можно определить, к какой школе принадлежит тот или иной певец. Вы хотите сказать, что и в фехтовании дело обстоит подобным образом? — Вы верно уловили мою мысль, дон Диего. Кто бы ни был сеньор Зорро, он точно не самоучка. У него поразительный талант к фехтовальному искусству, но этот талант заточен и отшлифован обучением у лучших мастеров, которых только можно нанять за деньги. Мастеров итальянской школы — как и в оперном искусстве, в фехтовании итальянцы задают безусловную моду уже много столетий. Подобных мэтров не так много в Новой Испании, дон Диего. Возможно, мы с сеньором Зорро брали уроки у одних и тех же людей; совершенно точно, что наши учителя учились у одного наставника. — Поразительно, просто поразительно! — воскликнул дон Диего. — Я начинаю думать, что вы можете быть правы, дон Хоакин. Вам непременно нужно поделиться этим выводом с капитаном Рамоном. — Это, в конце концов, только догадки, дон Диего, — уклончиво заметил дон Хоакин. Он вспомнил ту характеристику, которую дал капитану Рамону почтенный фрай Фелипе, и подумал, что торопиться не будет. — И раз уж речь зашла о музыке, которая вам так близка, не могли бы вы оказать мне любезность? Возможно, вам знакомо название вот этой мелодии? Он напел без слов пару музыкальных фраз. Дон Диего еле заметно поморщился (вокальные данные дона Хоакина оставляли желать лучшего), но все же поднялся на ноги, прошел в угол комнаты, где стоял старый клавесин, оставшийся, вероятно, от бывшего владельца асьенды, и поднял его крышку. Длинные, изящные пальцы дона Диего легли на клавиши с растрескавшимися, пожелтевшими от времени накладками из слоновой кости и повторили на них пропетое доном Хоакином. Потом он опустился на табурет перед клавесином и заиграл какую-то живую, легкомысленную пьесу, в которой эта фраза повторялась рефреном. — Это ариетта, которая называется «Иль фьоре ди маре», из итальянской комической оперы с тем же названием. Она была довольно популярна лет пять назад, хотя не представляет собой ничего особенного — просто легкий и забавный фарс, который так любят на Апеннинах. Почему она заинтересовала вас, дон Хоакин? Дон Хоакин рассмеялся. — Вы удивитесь тому, что я сейчас скажу, дон Диего. Но при всей вашей нелюбви к насилию, оружию и  войне, я думаю, вы прекрасно нашли бы общий язык с сеньором Зорро. Дон Диего неторопливо опустил крышку клавесина и повернулся к дону Хоакину. Его лицо больше не было сонным и расслабленным, а глаза, обычно мечтательно-затуманенные, глянули неожиданно зорко и холодно. — Потрудитесь пояснить, что вы имеете в виду, сеньор, — раздельно проговорил он. — О, ничего такого, что было бы оскорбительно для вашей чести, дон Диего, — примирительно произнес дон Хоакин. — Просто сеньор Зорро, как и вы, весьма образован и знает толк в музыке и литературе. Он насвистывает арии из итальянских опер и цитирует Шекспира. Эта новость явно поразила дона Диего до глубины души. — Шекспира? — медленно повторил он без всякого выражения. — Да, это английский поэт, он давно умер. Лет десять назад одну из его пьес перевели на испанский язык. Сеньор Зорро процитировал слова из нее в разговоре со мной. — Вы, очевидно, имеете в виду «Гамлета», — помолчав, проговорил дон Диего. — О, вы тоже знакомы с этой пьесой, сеньор? Дон Диего вернулся к кушетке у окна, опустился на нее с утомленным видом и вновь устремил взгляд на шахматную доску. — Да, эта книга есть в моей библиотеке. Простите мое изумление, дон Хоакин, я никак не мог подумать, что вы интересуетесь театром. Надеюсь, вы прогостите в Лос-Анхелесе еще какое-то время. Я редко встречаю людей, с которыми можно было бы обсудить новинки драматургии. — Увы, я был бы очень скучным собеседником, дон Диего, — засмеялся дон Хоакин. — Мои познания в этом отношении весьма ограничены и носят отрывочный характер. Я воспитывался в коллегии Сан-Ильдефонсо, и у нас был собственный театр — один из отцов иезуитов, страстный поклонник Мельпомены, пытался привить нам любовь к прекрасному. Не могу сказать, чтобы он особенно преуспел в этом благородном начинании, но тем из мальчиков, кто должен был по ходу пьесы сражаться на мечах или шпагах, дозволялось проводить лишние часы в гимнастическом зале с учителями фехтования, поэтому в актеры шли охотно, во всяком случае, на определенные роли. В «Гамлете», например, самой завидной была роль Лаэрта: не нужно зубрить много слов, зато можно прыгать со шпагой в свое удовольствие. Боюсь, что за эту роль частенько случались драки, дон Диего. — Вероятно, победителем из них обычно выходили вы, — предположил дон Диего. Дон Хоакин со смехом наклонил голову в знак согласия, и дон Диего задумчиво добавил: — Пожалуй, эта роль подходит вам как нельзя лучше, дон Хоакин. Дон Хоакин не совсем понял, что тот имел в виду, но решил не уточнять: у него создалось впечатление, что это был не комплимент. Дон Диего вообще вызывал у него странное чувство: как он ни старался, он не мог увидеть в этом человеке тех высоких душевных качеств, о которых с неподдельной теплотой говорил фрай Фелипе. Скорей, напротив, — этот изнеженный кабальеро производил впечатление умного и проницательного, но глубоко эгоистичного и крайне самовлюбленного человека. И к тому же законченного сноба: нельзя было не заметить, что наибольшее потрясение у него вызвал не разбойник, цитирующий старинного английского поэта, а дон Хоакин, сумевший распознать цитату. Вскоре вернулся фрай Фелипе, сообщив, что в трапезной уже накрыт ужин. Еда оказалась превосходна, хотя, вероятно, значительно отличалась от повседневного рациона монахов и была приготовлена специально для гостей. Ужин прошел в молчании: дон Диего имел крайне рассеянный вид и был погружен в собственные мысли, фрай Фелипе выглядел обеспокоенным, то и дело бросая взгляды на правую руку дона Хоакина, но тактично воздерживаясь от расспросов. Сам же дон Хоакин предпочел полностью сосредоточиться на том, чтобы удерживать в руках столовые приборы, потому что запястье распухло и пульсировало тупой болью, отдающей в плечо. На рассвете, когда дон Диего еще спал, он позавтракал вместе с хозяином, тепло распрощался с ним и пустился в обратный путь до Ла-Рейна-де-лос-Анхелес. В пуэбло его ожидал сюрприз: когда он, лично заведя гнедого в конюшню и проследив, чтобы его обиходили как следует, вернулся в трактир, хозяин сообщил, что для него есть письмо. Заинтригованный дон Хоакин принял из его рук конверт и сломал простую восковую печать. Письмо было от капитана Рамона, коменданта гарнизона: он просил сеньора Альвареса заглянуть к нему в пресидио при первой же возможности, как только он вернется из своей поездки. Немного поразмыслив, дон Хоакин решил, что, какое бы дело ни было у капитана, оно вполне способно подождать еще час-другой, и потому, потребовав у трактирщика горячий обед, поднялся в свой номер, где смыл с себя дорожную пыль и запах конского пота и переоделся в свежее. Расправившись с обедом (с гастрономической точки зрения он сильно уступал вчерашнему ужину в Сан-Габриэль, но верховая прогулка до Лос-Анхелеса послужила отличной приправой к молодому здоровому аппетиту), он запил его двумя кружками вина, а потом отправился искать капитана. Плац перед пресидио был чисто выметен, и шестеро солдат, вероятно, составлявших добрую половину гарнизона, с крайне унылым видом маршировали по нему туда-сюда, повинуясь окрикам капрала. Сам капрал сидел в тени у подножия стены, то и дело прикладываясь к фляжке из высушенной тыквы-горлянки. Завидев дона Хоакина, он поднялся на ноги и осведомился, чем может помочь сеньору. Дон Хоакин показал ему письмо, и капрал проводил его в кабинет капитана Рамона. Капитан сидел за столом и, хмурясь, перечитывал какой-то документ. Он предложил дону Хоакину садиться и приказал капралу подать вина. — Надеюсь, ваша поездка прошла успешно, дон Хоакин, — с полувопросительной интонацией произнес он. — Вы ведь посещали миссию Сан-Габриэль, если я не ошибаюсь? Дон Хоакин кивнул, гадая, к чему тот клонит. — Да, сеньор капитан. Во всяком случае, я сделал то, что намеревался, ну а удосужатся ли святые ответить на мои молитвы, покажет только время. Капитан указал на его правое запястье, перетянутое белым бинтом. — Вы повредили руку в поездке, сеньор? Дон Хоакин поморщился, но ответил честно: — Я повстречался с сеньором Зорро. Он ожидал легкого злорадства, скрытого за показным сочувствием, но, к его удивлению, лицо капитана заметно помрачнело. — И он оказался сильней? Дон Хоакин молча кивнул. Капитан тоже молчал, вертя в руках опустевший кубок. — Как вы полагаете, дон Хоакин, — проговорил он наконец, — если бы вы встретились с ним снова... Смогли бы вы одержать победу над ним? Дон Хоакин пожал плечами. Он не был сержантом Гонсалесом, чтобы с ходу утвердительно ответить на такой вопрос. — Сложно сказать заранее, сеньор капитан, — отозвался он. — Этот человек — великолепный фехтовальщик. — Но не лучше вас? Дон Хоакин поднял брови. — Почему вы так решили, сеньор капитан? — В этом письме говорится, что вы — первая шпага Сьюдад-де-Мехико. — Боюсь, что это преувеличение. В столице множество искусных мастеров клинка. — И вы входите в их число, не правда ли, дон Хоакин? — Вероятно, можно сказать и так, — уклончиво заметил тот. — Значит, в этот раз вам просто не повезло? Дон Хоакин нетерпеливо хмыкнул. — Мне? Мне повезло, сеньор капитан. Если бы мне не повезло, я бы сейчас разговаривал не с вами, а со святым Петром. Вы ведь сами человек военный, сеньор капитан, о каком везении или невезении вы ведете речь? Победа — это жизнь, поражение — смерть. Я проиграл свой бой. Оправдывать проигрыш невезением — лепет, достойный десятилетнего ребенка. Или вашего сержанта, если на то пошло. К чему этот допрос, сеньор? Капитан поднялся на ноги и принялся возбужденно расхаживать по помещению. — Прошу вас, не кипятитесь, дон Хоакин, — нервно отозвался он. — Мы с вами в одной лодке и можем оказаться полезны друг другу. Этот проклятый бандит как кость в моем горле. Мало того, что он постоянно водит за нос меня и моих людей, раз за разом легко ускользая от преследования, но он еще и унизил меня на глазах у дамы, дон Хоакин! Проклятье! Я должен поймать этого человека, этого требуют как моя честь, так и мое начальство в Сан-Франсиско. Я даже согласен отказаться от награды за его поимку, лишь бы расквитаться с ним! Но одному мне не справиться, дон Хоакин. На солдат надежды мало — эти никчемные тупоголовые болваны умеют лишь запугивать безоружных пеонов. Трусы, идиоты! Уверен, они разбегутся при одном виде разбойника, стоит им столкнуться с ним лицом к лицу. — Но вы всегда можете прибегнуть к помощи местных кабальеро из знатных родов? — предположил дон Хоакин. — Наверняка среди них есть много таких, кому охота на разбойника покажется увлекательнейшим приключением. Если их наберется хотя бы два десятка — молодых людей благородной крови, не знающих страха и умеющих держать в руках шпагу... Капитан Рамон нетерпеливо отмахнулся. — В этом вся проблема, дон Хоакин. Я ни на кого не могу опереться, решительно ни на кого. У знатных родов свои интересы, и я готов поклясться, что многие из них втайне сочувствуют разбойнику, и хорошо еще, если втайне! Вы видели его, говорили с ним, дон Хоакин? Он с гордостью называет себя кабальеро — и разрази меня гром, если это не правда! Один из тех самых людей благородной крови, к помощи которых вы предлагаете мне прибегнуть! Я уверен, что это так, дон Хоакин, иначе с чего бы ему прятать лицо под маской? С чего бы ему разговаривать явно измененным голосом? Я уверен, что знаю этого человека! Наверняка я не раз говорил с ним, может быть, даже шутил, хлопал его по плечу, пил с ним вино... — Он в ярости ударил кулаком по столу. — Проклятье! Я окружен врагами, дон Хоакин, врагами и идиотами. И клянусь святым Георгием, я не знаю, кто хуже! — Конечно же, я вам сочувствую, сеньор капитан, — отозвался немного озадаченный дон Хоакин. — Но я не вполне понимаю, как я могу вам помочь. — Вы чужак в наших краях, дон Хоакин. Вы не имеете здесь родни, а значит, не связаны никакими личными интересами, которые могли бы бросить вас в объятия заговорщиков и мятежников. Вы единственный, на кого я могу положиться. Губернатор пишет, что я могу рассчитывать на вас, что ваша преданность короне и ваша доблесть не подлежат никакому сомнению. Я мог бы приказать вам, дон Хоакин. Как комендант гарнизона, отвечающий за безопасность пуэбло и его окрестностей, я имею на это право. Но я не приказываю, дон Хоакин, я прошу вас. Мне нужна ваша помощь в поимке бандита. Дон Хоакин был впечатлен. — Что ж, если вы считаете, что я могу быть как-то полезен... Сказать по правде, я и сам хотел бы встретиться с этим человеком еще раз. У меня тоже счет к нему — может быть, не такой большой, как у вас, но все же он есть, а я привык платить по счетам. На лице капитана отразилось облегчение. — Прекрасно! Вот только... — он кивнул на правую руку дона Хоакина, — придется, видимо, подождать, пока не заживет ваша рана. Вы ведь не можете пока держать шпагу? — Почему же, могу. — Вы уверены, сеньор? Дон Хоакин кивнул и огляделся. Справа от письменного стола стоял тяжелый бронзовый напольный канделябр с толстыми восковыми свечами, которые сейчас не горели. Мягким кошачьим движением выскользнув из кресла, он вытянул шпагу из ножен, перебросил ее в левую руку и сделал несколько стремительных, очень коротких взмахов. Три свечи укоротились наполовину, и на ковер упало шесть кусочков белого воска — каждая из трех половинок была аккуратно рассечена вдоль. Кончиком шпаги дон Хоакин подбросил в воздух два из них, поймал и передал капитану. Тот внимательно исследовал их на симметричность и издал восхищенный возглас. — Поразительно! Так вы левша, дон Хоакин? — Не совсем. Моя левая рука не сильнее правой. Но и не слабее. — Он помолчал. — Конечно, это всего лишь фокус, сеньор капитан, эффектный трюк. Разбойник не канделябр, он не будет стоять столбом и терпеливо ждать, пока его шинкуют на мелкие кусочки. — Не скромничайте, дон Хоакин. Поверьте, я могу распознать настоящее мастерство, когда вижу его! Сеньор Зорро совершил ошибку, оставив вас в живых. Дон Хоакин против воли усмехнулся. — Пожалуй. Он очень самонадеян. — И это станет его концом. — Лицо капитана прорезала хищная улыбка. — Что ж, дон Хоакин, я рад, что мы с вами нашли общий язык. Не покидайте Лос-Анхелес. В ближайшие день или два я свяжусь с вами.