Глава 5

Обратный путь до Лос-Анхелеса занял около получаса, и у дона Хоакина было время хорошенько поразмыслить. Его мнение о капитане Рамоне за сегодняшний день упало так, что ниже было просто некуда, но портить отношения с ним окончательно не хотелось — капитан еще мог пригодиться ему как союзник. Уже подъезжая к пресидио, он пришпорил коня, нагнал капитана и обратился к нему достаточно громко для того, чтобы его могли слышать солдаты и случайные прохожие: — Капитан Рамон, я хотел бы попросить у вас извинения. Капитан бросил в его сторону недобрый подозрительный взгляд. — Да, дон Хоакин? — Ведь это по моей вине преступник ушел от нас, — пояснил дон Хоакин. — Я не должен был вмешиваться, конечно же, но, видите ли, я был так раздосадован своим поражением и так хотел расквитаться с этим бандитом, что своими действиями спутал все ваши планы. Мне очень жаль, поверьте, и если я могу как-то загладить свою вину... Угрюмое лицо капитана Рамона слегка просветлело. — Я сам виноват, — снисходительно бросил он, отмахиваясь от дальнейших словоизлияний дона Хоакина. — Я не должен был брать с собой человека гражданского. Ваши намерения, конечно же, были благородны, но вы слишком неопытны, дон Хоакин, и слишком самонадеянны. Я понимаю ваше желание разделаться с тем, кто однажды взял над вами верх, но к чему оно привело? Если бы вы не вмешались в схватку, разбойник был бы сейчас мертв, а его покровитель сидел бы под стражей, в карселе! — Он устало махнул рукой. — Да что там говорить! — Мне очень жаль, — проникновенно протянул дон Хоакин и, откланявшись с покаянным видом, развернул коня в сторону трактира, провожаемый любопытствующими взглядами солдат. В трактире, к счастью, было малолюдно. Хозяин, отослав подавальщика, принялся обихаживать дона Хоакина самостоятельно, что, вероятно, являлось большой честью и должно было вызвать гостя на откровенный разговор о событиях сегодняшнего дня, в которых тот принимал участие вместе с капитаном и его солдатами. Но дон Хоакин предпочел проигнорировать изнемогающего от любопытства толстяка и сосредоточиться на поглощении обеда, гастрономические качества которого, увы, не претерпели изменений к лучшему. Отчаяние трактирщика дошло до того, что он поставил на стол перед доном Хоакином кувшин вина, которого тот не заказывал, со словами «за счет заведения», но бессердечный кабальеро лишь вежливо поблагодарил его и отослал прочь движением руки. Любопытство трактирщика, впрочем, было полностью вознаграждено через некоторое время, когда в трактире появился сержант Гонсалес. На правах старого знакомого без приглашения подсев к дону Хоакину, он вылил половину содержимого кувшина в собственную кружку и начал цветисто и изобретательно проклинать разбойника, снова ушедшего от справедливого возмездия. На столе как по волшебству появился второй кувшин. Трактирщик, а вместе с ним и дон Хоакин, узнали во всех подробностях, что же именно произошло сегодня на асьенде Пулидо и каким образом отважный капитан Рамон, проявив неслыханные чудеса героизма, почти поймал ловкого негодяя — и поймал бы, если бы ему не помешали. Дон Хоакин стоически выслушал эту историю от начала и до конца, потом еще раз, на бис, а после этого был вынужден созерцать наглядную демонстрацию ее наиболее драматических моментов, с подробным разбором тех ошибок, которые были допущены им, доном Хоакином, и которых никогда бы не совершил сержант Педро Гонсалес. Сержант был слишком великодушен, чтобы напрямую обвинять его в провале сегодняшней операции, но от его сочувственно-снисходительного тона и бесконечной самоуверенности у дона Хоакина при всей мягкости его характера через некоторое время начало сводить зубы и зачесались кулаки. Однако он сдерживался, памятуя о том, что гордыня является смертным грехом, и продолжал терпеливо выслушивать поучения сержанта, то и дело ловя себя на мысли, что в кои-то веки от души понимает дона Диего, предпочитающего за столом отвлеченные разговоры о музыке и поэзии. — Дон Диего, друг мой! — неожиданно взревел сержант, и дон Хоакин чуть не подпрыгнул на скамье. — Вас ли я вижу! Идите же скорее к нам! Дон Хоакин, познакомьтесь с доном Диего Вега, благороднейшим из молодых кабальеро Калифорнии и моим лучшим другом! Вы слыхали, что произошло сегодня на асьенде Пулидо, дон Диего? — А, сержант. — Дон Диего сделал небрежный жест, подзывая трактирщика, и передал ему какую-то записку. Тот с поклоном принял ее и, попросив обождать одну-единственную минуточку, исчез в недрах трактира. Сопровождающий дона Диего слуга — тот самый глухонемой индеец — с вышколенным видом замер у двери, напоминая вырезанную из дерева статую. Дон Диего опустился за стол напротив дона Хоакина и издал легкий вздох облегчения, как человек, целый день проведший на ногах и наконец-то получивший возможность присесть. — Приветствую вас, мой отважный друг. Здравствуйте, дон Хоакин. Нет-нет, благодарю вас, я не хочу вина. Я заглянул буквально на пару минут, мне нужно приобрести кое-какие медикаменты для моего секретаря — бедный старик опять захворал, сержант. Так что случилось в доме Пулидо? Надеюсь, дон Карлос, донья Каталина и сеньорита Лолита в добром здравии? Я как раз собирался нанести им визит... на днях. — В превосходном, дон Диего, но лучше воздержитесь от визитов, если не хотите навлечь на себя гнев его превосходительства господина губернатора. Дон Карлос Пулидо арестован по его приказу — верней, должен был быть арестован, но этот проклятый лис, этот сеньор Зорро помешал аресту своего патрона. Дон Хоакин может все рассказать вам об этом — он был там и едва избежал бесславной гибели от предательской шпаги этого негодяя. Если бы не отважный капитан Рамон, вовремя пришедший ему на помощь... Дон Хоакин обреченно приготовился выслушать историю про подвиг доблестного капитана в третий раз. Втайне он надеялся, что дон Диего прервет словоизлияния сержанта замечанием о нервной системе истинного кабальеро, слишком утонченной для таких ужасных вещей, но к его удивлению, тот слушал рассказ сержанта очень внимательно, еле заметно морщась. Дон Хоакин вспомнил, что Лолита Пулидо была его невестой, и невольно почувствовал легкое злорадство при мысли о ее тайной переписке с сеньором Зорро. — Да вы, похоже, родились в рубашке, дон Хоакин, — резюмировал наконец дон Диего, когда сержант, выдохшись, прильнул к своей кружке. — Если бы не отважный капитан Рамон... Вероятно, его фехтовальное мастерство заметно выросло с момента последней встречи с разбойником, потому что в тот раз сеньор Зорро без особого труда одержал над ним верх и наш бравый капитан целый месяц щеголял перебинтованным плечом, что, без сомнения, добавляло романтической привлекательности его образу в глазах восторженных сеньорит. — Но дон Диего, вы забываете, что в тот раз разбойник напал на капитана Рамона сзади! — с жаром возразил сержант и перевернул кувшин над своей кружкой, выливая в нее последние капли. — Ах да, я действительно позабыл. Спасибо, что напомнили мне, сержант. Вероятно, на дона Хоакина этот негодяй также напал сзади. В противном случае я не понимаю, каким образом двое таких ловких воинов, действуя вместе, смогли упустить одного-единственного бандита. — Вы невнимательны, мой друг! Я ведь только что рассказал вам — дело было так... Дон Хоакин содрогнулся, поняв, что сержант Педро Гонсалес пошел на четвертый круг. К его ужасу, дон Диего махнул трактирщику, который как раз появился в зале, и тот, передав обвязанный бечевкой сверток слуге-индейцу, поспешил подать еще один кувшин вина, а это было чревато пятым и даже шестым рассказом. Стиснув зубы, дон Хоакин поднялся из-за стола. — Прошу меня простить, сеньор сержант, дон Диего... — Куда же вы, дон Хоакин! — вскричал сержант. — Останьтесь с нами, сеньор! — с неожиданным для его флегматичной натуры жаром поддержал приятеля дон Диего. — Давайте же дослушаем рассказ моего друга сержанта! Клянусь, от него даже у меня, человека мирного и бесконечно далекого от всего, что связано с оружием и поединками, сердце начинает колотиться сильней, а кровь — быстрей бежать по жилам! Подобные истории о беспримерной человеческой отваге способны пробудить льва в сердце дремлющего агнца. — Увы, дон Диего, я вынужден откланяться, — твердо сказал дон Хоакин. — Видите ли, нервная система благородного кабальеро слишком чувствительна для того, чтобы выслушивать подобные рассказы более трех раз подряд без перерыва. Завтра, или послезавтра, или в любой другой день я буду всецело к услугам вашего друга. А пока, с вашего позволения, я удалюсь, чтобы дать отдых своим расстроенным нервам. События сегодняшнего дня совершенно выбили меня из колеи, и я намереваюсь провести его остаток в постели, размышляя о временах и нравах. Трактирщик, пришлите пузырь со льдом в мой номер и распорядитесь занавесить в нем окна. Тяжелые времена, дон Диего! Ужасные, неспокойные времена! Поклонившись на прощание, он удалился наверх по скрипучей деревянной лестнице и успел услышать, как сержант Гонсалес зычным шепотом интересуется у своего приятеля, какая муха укусила благородного дона Хоакина. Трактирщик принял его слова за чистую монету и действительно прислал к нему слугу с бычьим пузырем, наполненным колотым льдом. Дон Хоакин, растянувшийся в рубашке и панталонах на застеленной кровати поверх покрывала, с серьезнейшим видом пристроил пузырь со льдом у себя на лбу. Слуга затворил ставни, задернул шторы и удалился на цыпочках, чтобы не мешать отдыху утомленного кабальеро. Содрогаясь от беззвучного смеха, дон Хоакин соскользнул с постели, положил пузырь в пустой умывальный таз, а потом вновь улегся, закинув руки за голову, и прикрыл глаза. Он не устал, но ему требовалось кое-что хорошенько обдумать, а еще спланировать свои действия на сегодняшний вечер. Делать это лежа было удобнее всего. Через час он поднялся, стащил с себя рубашку, вылил в таз кувшин с водой, высыпал туда же лед из пузыря и с огромным удовольствием ополоснулся до пояса ледяной водой. Чувствуя необычайную бодрость и приподнятость духа, он переоделся в свежее, надел портупею со шпагой, спустился вниз и сообщил трактирщику, что чувствует себя намного лучше и намеревается совершить небольшую верховую прогулку по окрестностям. Гнедого он заседлал самостоятельно, вознаградив конюха серебряной монеткой: жеребец просто лоснился от ухода и нетерпеливо переступал на месте, потому что утренней прогулки в восемь миль, большая часть из которых была проделана шагом, ему было явно недостаточно. Проверив каждую из подков (те держались крепко), дон Хоакин вывел своего гнедого, запрыгнул в седло и легкой рысцой направился по дороге, которая вела из пуэбло в южном направлении, в сторону Сан-Диего. Он проехал по ней милю или полторы, затем съехал с нее, огляделся и, убедившись в отсутствии лишних глаз, припустил галопом по холмам, огибая Лос-Анхелес по широкой дуге. Его путь лежал на север от пуэбло — к асьенде дона Карлоса Пулидо. Солнце стояло еще высоко, и дон Хоакин знал, что можно не спешить. Он имел определенный опыт в подобных вещах, и этот опыт подсказывал, что в записке к разбойнику сеньорита назначала ему свидание; тот же самый опыт утверждал, что свидание должно состояться сегодня же, что оно произойдет не раньше заката и не позже полуночи и что его местом, верней всего, будет какой-нибудь укромный уголок в саду или непосредственно за его оградой. Если бы капитан Рамон не был настолько неразборчив в средствах, дон Хоакин бы раскрыл перед ним все карты, и они бы вместе устроили ловушку разбойнику на его обратном пути от асьенды. Но капитан сегодня показал себя с крайне непривлекательной стороны, и положиться на его благородство было никак нельзя, а дон Хоакин не собирался рисковать честным именем сеньориты, впутывая ее во всю эту историю. Приходилось действовать собственными силами. Выехав на Эль-Камино-Реаль в паре миль к северу от Лос-Анхелеса, он ненадолго остановился у придорожной кузницы, где в обмен на несколько медяков приобрел у изумленного хозяина его старый кожаный фартук, с серьезным видом сообщив, что с этого дня решил подковывать собственного коня исключительно самостоятельно. Затем он продолжил путь и, когда до асьенды Пулидо оставалось совсем немного, съехал с тропы, завел гнедого подальше в кусты, привязал его и ножом вырезал из фартука четыре куска кожи величиной с обеденную тарелку. Проковыряв в каждом несколько отверстий ближе к краю, он продел в эти отверстия узкие ленты, нарезанные из остатков фартука, потом обернул получившимися мокасинами копыта гнедого и затянул завязки. Поводив гнедого в поводу, а затем запрыгнув в седло и сделав несколько кругов по полянке, он остался доволен: на мягкой земле вместо характерных следов подкованных копыт оставались округлые углубления непонятного происхождения, а при соприкосновении с камнем толстая буйволиная кожа гасила звонкое цокание, делая лошадиный шаг почти беззвучным. Тропа шла под уклон, и с ее поворота открывался отличный вид на асьенду Пулидо и белокаменное двухэтажное здание особняка. Дон Хоакин потратил около получаса на созерцание этой картины, тщательно запоминая, пока светло, все детали ландшафта и расположение построек, и в конце концов удовлетворенно кивнул. Позади дома располагался большой, ухоженный розовый сад, в середине которого стояла изящная беседка; от дома ее отделяло, наверное, полторы сотни локтей. Розы были в полном цвету, и дону Хоакину даже показалось, что ветер доносит до него их сладкий, нежный аромат. Если он хоть что-то понимал в сеньоритах (а дон Хоакин без ложной скромности полагал себя знатоком в этом вопросе), тайное рандеву прекрасной Лолиты Пулидо с разбойником должно было состояться именно здесь. Когда солнце повисло совсем низко над горизонтом, он продолжил свой путь и подъехал к саду как раз в тот момент, когда последние закатные лучи окрасили все вокруг в теплые, золотистые тона. Розовый сад, погрузившийся в этот мягкий пастельный сумрак, стал похож на сказочную страну фей, и дон Хоакин, затаив дыхание, приготовился ждать появления ее королевы. Гнедого он привязал рядом в кустах, а сам, крадучись, пробрался к садовой ограде, которая представляла собой ажурную деревянную решетку, густо заплетенную вьющимися розами, и замер в ожидании. Откровенно говоря, не было никакой необходимости подходить так близко — куда разумней было бы остаться рядом с конем, который точно почует появление чужого жеребца куда раньше, чем дон Хоакин увидит всадника. Дон Хоакин успокоил совесть мыслью о том, что сеньор Зорро, несмотря ни на что, опасный разбойник, а значит, оставлять сеньориту наедине с ним будет поступком, недостойным настоящего кабальеро: кто-то должен быть рядом, если она вдруг позовет на помощь! В глубине души он понимал, что этот довод звучит не слишком-то убедительно, но ничего поделать с собой не мог — несравненная сеньорита Пулидо, лица которой он так и не успел разглядеть, притягивала его, словно пламя свечи — ночного мотылька. Золотисто-пастельные сумерки стали жемчужно-серыми, потом прозрачно-синими. Наконец терпение дона Хоакина было вознаграждено: между розовых кустов показалось светлое пятно, плавно двигающееся, почти плывущее в направлении беседки. Сеньорита Пулидо была в том же самом платье, что и днем, ее волосы стягивала золотая сеточка, украшенная жемчужинами, а на лице лежала печать задумчивой грусти, и это лицо, полускрытое сумерками, было настолько нежным и прекрасным, что у дона Хоакина перехватило дыхание. Сеньорита опустилась на скамью в беседке, изящным жестом подобрав свои широкие юбки, взяла гитару, которая висела здесь же, и из-под ее тонких пальчиков полилась спокойная, печальная мелодия. Время, казалось, замерло: дон Хоакин словно зачарованный смотрел на королеву фей и слушал, как негромко жалуется в ее руках гитара, на небе постепенно загорались звезды, а вокруг разливалось тяжелое, томное благоухание роз, и от всего этого сладко щемило сердце, и он позабыл о сеньоре Зорро и о собственных честолюбивых планах и теперь мечтал только об одном: чтобы эта волшебная сказка, сказка о фее в ночном саду, длилась целую вечность и не кончалась никогда. Но вот музыка смолкла, и сеньорита отложила гитару, и поднялась на ноги, и глянула прямо в лицо дону Хоакину, скрывающемуся за садовой оградой. — Вы пришли, сеньор! В ее голосе было столько облегчения и столько сдержанного чувства, что сердце дона Хоакина едва не выпрыгнуло из груди, прежде чем он понял, что реплика предназначалась не ему. Силуэт мужчины в плаще и широкополой шляпе на мгновение загородил от него девушку, и дона Хоакина прошибло холодным потом. Пока он любовался прекрасной сеньоритой, тот, кого он караулил, успел подобраться незамеченным и перемахнуть через садовую ограду! Только по счастливой случайности он не обнаружил дона Хоакина первым — хотя у того было подозрение, что случайность здесь ни при чем. Сеньор Зорро, судя по всему, витал в тех же облаках, что и сам дон Хоакин, а потому обращал мало внимания на окружающую действительность. — Я не мог не прийти, — мягко проговорил он своим глубоким и звучным голосом, учтиво кланяясь. — Вы вызвали меня. Я ваш раб, сеньорита. — О, как я ругала себя за то, что подвергла вас такому риску! Я не должна была, не должна — ваша жизнь в опасности, сеньор Зорро. На вас охотятся, словно на дикого зверя, — трусы, негодяи, как же я ненавижу их! — Не думайте об этом, сеньорита, — по голосу разбойника было ясно, что он улыбается. — Никто из этих людей не способен причинить мне вреда. Сегодня мне помешали разделаться с капитаном Рамоном, но, может быть, это и к лучшему — я не хотел бы, чтобы это произошло у вас на глазах. Но он заплатит за то, что посмел оскорбить вас, поверьте. — Я верю вам, сеньор Зорро. Вы единственный человек, которому я не боюсь поверить. Вы видите, как ужасно я поступаю — я нарушила все мыслимые приличия, я сама попросила вас о встрече, я говорю с вами наедине, под покровом ночи, и я даже не знаю вашего настоящего имени, но мне не стыдно, мне ни капли не стыдно, сеньор Зорро. Мне нечего стыдиться. Я горжусь тем, что влюблена в вас, потому что я влюблена в единственного человека, достойного любви Пулидо. — Вы слишком добры, сеньорита, — очень мягко отозвался сеньор Зорро, качая головой. — Но вы не знаете, кто я. — Мне все равно, кто вы, сеньор Зорро. Я знаю, что вы настоящий кабальеро, что вы бесстрашный и благородный человек, что никто не сравнится с вами в искусстве владения шпагой, что вы приходите на помощь тем, кому не на что надеяться, — с меня этого довольно. Мне неважно, богаты вы или бедны, мне неважно, красиво ваше лицо под маской или безобразно. Я подарила вам свою любовь, не в моих силах забрать ее обратно. — Но ваш жених, дон Диего Вега... — Он не мой жених, сеньор Зорро, не называйте его так. Он может считать себя таковым, он может сколько угодно раз повторять свое предложение — я откажу ему, как уже отказала один раз. Дон Диего знатен и богат, но что мне до его богатств? Что мне до его знатности? Он хорош собой — но что мне до его внешности, если он безволен, слаб и труслив? Вы — все, чем не является дон Диего. Единственное, что стоит преградой между нами, — это ваше клеймо разбойника. Прошу вас, сеньор Зорро, оставьте свой преступный путь и вернитесь к законопослушной жизни. Я могу любить разбойника, но я никогда не смогу принадлежать ему, потому что мое имя Пулидо. А я хочу не просто любить вас, сеньор Зорро, — я хочу быть вашей. Разбойник долго молчал, и дон Хоакин, изнемогающий от ревности в своем убежище, был готов придушить его голыми руками, потому что за подобные слова в свой адрес от гордой, величественной, прекрасной сеньориты Пулидо он без раздумий бы продал душу самому дьяволу. — Вы не понимаете, о чем говорите, сеньорита, — произнес наконец сеньор Зорро, и в его голосе прозвучала затаенная боль. — Вы не знаете, о чем просите. Сеньорита Пулидо шагнула к нему и бесстрашно положила ладонь на его предплечье так просто и естественно, словно этот человек был ее братом. — Я понимаю. Я не имею права требовать от вас чего-либо, сеньор. Я не знаю, кто вы, я не знаю, какие обязательства лежат на вас и перед кем. Я лишь хочу, чтобы вы знали. Пулидо не любят дважды, моя любовь будет вечно принадлежать вам. Если я не могу стать вашей, значит, я никогда не выйду замуж. Даже ради спасения собственной семьи — я не продам себя за золото и земли рода Вега! Сеньор Зорро осторожно, очень бережным жестом накрыл ее тонкие пальчики своей рукой в черной перчатке. — Вы не должны так говорить, сеньорита, — тихо сказал он. — Я недостоин вашей любви. Но, возможно, дон Диего... — Не говорите мне ничего о доне Диего! Я не желаю слышать про этого человека, я от всей души презираю его! Не будем тратить на это драгоценные минуты нашего последнего свидания. Да, последнего — сеньор Зорро, вероятно, мы с вами не увидимся больше. Это слишком опасно для вас, а я не хочу подвергать опасности жизнь того, кого люблю. — Все демоны ада во главе с самим князем тьмы не помешают мне явиться на ваш зов, сеньорита. — Я знаю это, сеньор Зорро, и именно поэтому больше не буду вызывать вас. Сердце оборвалось в моей груди, когда я увидела, как вы потеряли равновесие во время поединка. Я представила, как вы истекаете кровью, как закрываются навеки ваши глаза — и все это по моей вине, из-за моего каприза, из-за моего желания снова увидеться с вами наедине, поговорить с вами, коснуться вашей руки! — Мне жаль, что я так напугал вас сегодня, сеньорита. Поверьте, мне ничего не угрожало. Моим соперником был искусный фехтовальщик, но все же недостаточно искусный для того, чтобы причинить мне вред. Дон Хоакин в своем убежище скрипнул зубами. Эта снисходительная самоуверенность, до боли напоминавшая сержанта Гонсалеса, заставила кровь броситься ему в лицо, и он поклялся себе во что бы то ни стало еще раз скрестить шпаги с этим человеком — и одержать наконец победу. Он знал, что способен на это. Сеньор Зорро был хорош, но не лучше него самого, в сегодняшнем поединке ему приходилось так же туго, как самому дону Хоакину в их первую встречу, и потому он не имел никакого права утверждать, что вышел бы из него победителем, да еще с таким высокомерием! Где-то очень глубоко внутри дон Хоакин смутно сознавал, что вряд ли бы поступил по-другому на месте сеньора Зорро, — то есть если бы ворковал с несравненной сеньоритой, обеспокоенной его безопасностью, — но он находился на своем собственном месте, а с него все смотрелось совершенно иначе. — Я верю вам, сеньор Зорро, раз вы так говорите. Я верю вам, как никому на этом свете. Но как быстро летит время! Смотрите, луна восходит. Мне пора возвращаться, пока меня не хватились и не начали искать. Сеньор Зорро, когда вы спасли меня от капитана Рамона, я подарила вам поцелуй — вы помните? — Помню ли я тот день, когда впервые в жизни увидел солнце и понял, что до этого жил в кромешной тьме? — Я хотела бы подарить вам еще один, на прощание. Я чувствую, мы с вами не увидимся больше. Я обещаю вам, сеньор, закрыть глаза и не пытаться увидеть ваше лицо, когда вы поднимете маску. Дон Хоакин затаил дыхание, чувствуя, как колотится в груди сердце. Неужели он наконец узнает, кто скрывается под личиной Зорро? Повисла недолгая пауза. — Я знаю, что недостоин этой чести, сеньорита, — негромко проговорил наконец разбойник. — Вы чересчур щедры, и я знаю, что должен отказаться, но отказаться — выше моих сил. Да поможет мне бог! я чувствую, что падаю в пропасть. Он шагнул к девушке и, приподняв нижнюю часть маски, запечатлел на ее губах легкий, благоговейный поцелуй. Дон Хоакин разочарованно выдохнул в своем убежище — разбойник при этом повернулся к нему спиной, и увидеть его лицо, хотя бы и при свете луны, так и не получилось. Они отстранились и некоторое время смотрели друг другу в глаза, держась за руки — тонкие пальчики девушки в крепкой, затянутой в черную перчатку руке разбойника. — Прощайте, сеньор Зорро, — прошептала наконец она. Ее голос дрожал. — Прощайте, сеньорита, — мягко и печально сказал он. — И помните: что бы ни случилось, моя жизнь принадлежит вам. Она развернулась и исчезла в глубине сада, растворившись в лунном сиянии, словно действительно была ночной феей, фата-морганой, мимолетным порождением грез. Сеньор Зорро еще некоторое время стоял и смотрел ей вслед, потом развернулся и легко перемахнул через садовую ограду в каком-то десятке шагов от притаившегося за ней дона Хоакина. Выждав пару минут, дон Хоакин отправился за ним.