Глава 7

В полном молчании капитан Рамон и дон Хоакин вышли наружу, в полном молчании они взобрались на своих лошадей и продолжили путь. Дон Хоакин ехал, низко повесив голову и не глядя по сторонам, его щеки все еще горели от того, каким идиотом он умудрился себя выставить. Он бросил незаметный взгляд искоса на капитана Рамона, ожидая увидеть на его лице показное негодование или презрительную насмешку в свой адрес, но тот выглядел искренне разочарованным, и дон Хоакин понял: капитан втайне лелеял надежду, что подозрения дона Хоакина подтвердятся, потому что дона Диего ненавидел еще больше, чем его самого. Дон Хоакин не знал, стоит радоваться этому факту или нет, но ему вдруг сделалось любопытно: есть ли на белом свете хоть одна живая душа, к которой капитан Рамон не питает ненависти, и каково это, быть капитаном Рамоном, ненавидящим всех на свете. Их небольшой отряд не успел прочесать и половины долины, когда капитан, взглянув на солнце, натянул повод, останавливая коня. — Возвращаемся, — скомандовал он солдатам. Дон Хоакин подъехал к нему. — Вы собираетесь бросить поиски, сеньор капитан? Но мы так и не нашли ни самого разбойника, ни его логово! И тем не менее, он должен быть где-то поблизости, раз его конь... — Не бросить — прервать, дон Хоакин. До завтрашнего утра. — Но завтра может быть поздно! Ночью разбойник улизнет отсюда и найдет себе другую нору, а мы так и останемся ни с чем. Послушайте, сеньор капитан... — Дон Хоакин, вы можете продолжать охоту на разбойника в одиночку, если желаете. Что до меня, то я не собираюсь рисковать ни своими людьми, ни собой лично, оставаясь в этой мышеловке после заката. Дон Хоакин нахмурился. — Очень хорошо, — сдержанно проговорил он, хотя у него на языке вертелось колкое замечание о том, что долину длиной в полтора десятка миль и шириной не менее пяти вряд ли можно назвать мышеловкой. — Утром я буду ожидать вас здесь, сеньор капитан. До встречи, сеньор! Он пришпорил своего гнедого и поскакал вниз по склону, не утруждая себя тем, чтобы выслушать ответ. Оказавшись в ложбине между двух холмов, он обернулся и некоторое время смотрел на то, как отряд капитана Рамона движется в противоположном от него направлении, в сторону ущелья, ведущего прочь из долины. Его душила злость. Проклятые трусы! Отступить именно сейчас, когда они наконец-то имеют шанс застать бандита врасплох — или хотя бы обнаружить его коня!.. Вороной жеребец сеньора Зорро в каком-то смысле составлял с разбойником одно целое: именно благодаря этому удивительному животному тот умудрялся раз за разом с легкостью уходить от любой погони. Если лишить его этой волшебной подмоги... С вороного жеребца мысли естественным образом перескочили на скребницу в конюшне дона Диего, а затем и на самого дона Диего, и щеки дона Хоакина снова вспыхнули. Милосердный ветерок, несший в себе прохладу близкого вечера, слегка остудил их, и дон Хоакин закусил губу, размышляя. Что-то было не так, что-то было не так во всей этой истории с доном Диего. Слишком много совпадений, отмахнуться от которых никак не получалось. Но не получалось отмахнуться и от того факта, что дон Диего явно не был человеком, с которым дон Хоакин скрестил шпаги в тот памятный день в окрестностях миссии Сан-Габриэль. Дон Хоакин еще мог бы поверить, что каким-то дьявольским способом его противник сумел избавиться от раны на предплечье, заставив ее затянуться без следа в четыре раза скорее обычного, но даже это ничего не меняло. Рука дона Диего, которую он успел хорошенько рассмотреть, никак не могла быть рукой фехтовальщика — даже если этот человек продал душу дьяволу. Дьявол, возможно, умеет мгновенно заживлять раны, дон Хоакин вполне мог допустить такое, но даже дьяволу было бы не под силу наделить эту слабую, изнеженную, по-женски тонкую руку той невероятной мощью и тем мастерством, с которыми пришлось столкнуться дону Хоакину. Нет, дон Диего не был сеньором Зорро — но все же... все же... Он сунул руку в карман камзола и нащупал там крючок для копыт. В своем смятении и желании поскорей покинуть дом оскорбленного дона Диего, он совсем позабыл вернуть его на место. Мрачновато усмехнувшись, он решительно развернул своего гнедого. Стоит нанести еще один визит благородному дону Диего — хотя бы для того, чтобы отдать ему забытую вещь. К тому времени, как он, соблюдая все возможные предосторожности, вновь подъехал к хижине из серого камня, солнце уже успело скрыться за скалами, подступающими к долине с запада. Склоны холма здесь и там поросли купами деревьев, и в одной из них он укрыл своего гнедого, привязав его на колышек, а сам отправился дальше пешком, крадучись, поминутно останавливаясь и вслушиваясь в ночную темноту. Окна хижины были закрыты, но в щели между ставнями сеялся свет, а вскоре дон Хоакин различил и негромкое, рассеянное бренчание гитарных струн — так они звучат, когда человек в задумчивости трогает их, полностью погруженный в свои мысли. Неужели дон Диего говорил правду, и единственной причиной, сподвигнувшей его искать убежища в этом странном месте, было желание без препятствий предаться музицированию, чтению и созерцанию красот природы? Он подобрался к самому окну и заглянул через щель между ставнями в хорошо освещенную комнату. Дона Диего он увидел сразу — тот полусидел, полулежал на кушетке, откинувшись спиной на груду подушек. Но гитары в его руках не было — и все же дон Хоакин продолжал слышать звон ее струн. Сердце его забилось быстрее, когда он понял, что в комнате находится еще один человек. Сеньор Зорро? Как бы в ответ на его мысли дон Диего покачал головой и, слегка нахмурившись, недовольно произнес: — Почему ты не сказал мне, что ранен, Бернардо? — Не хотел пугать вас, сеньор, — спокойно проговорил глубокий, звучный голос, в котором дон Хоакин, к своему величайшему изумлению, узнал сеньора Зорро. — Ерунда, простая царапина. Не думайте об этом. Дон Диего неприязненно фыркнул. — Не понимаю, каким образом Альваресу удалось этого добиться, — проговорил он. — Этот проходимец, этот никчемный выскочка... — О, вы к нему несправедливы, сеньор, — со смехом ответил сеньор Зорро. — Мне повезло, что я отделался одной царапиной. Этот человек — настоящий дьявол со шпагой. Если бы он не споткнулся во время нашего поединка, кто знает, возможно, я не разговаривал бы сейчас с вами. Дон Диего отозвался нечленораздельным ворчанием. — Тебе следовало хорошенько проучить его, а не отпускать с миром, слегка пожурив, — произнес он наконец. — Если кто и заслуживает кнута, так это он. Все-таки порой ты бываешь слишком мягок, Бернардо. Сеньор Зорро снова засмеялся. — Вы сегодня кровожадны, сеньор. Я не узнаю вас! Что это с вами? Чем сеньор Альварес успел вам так насолить? — Он посмел тебя ударить. Ударить плетью! — Но он же извинился, — легкомысленно заметил тот. — И даже попытался загладить свою вину. Он подбросил и поймал серебряную монетку, блеснувшую в ярком свете свечей, и весело хмыкнул. — Интересно, как бы ему понравилось, если бы его отходили кнутом, а потом попытались загладить свою вину, швырнув ему под ноги несколько песо? — Понятия не имею и не собираюсь проверять. Повторюсь, вы к нему несправедливы. Дон Хоакин — в высшей степени порядочный и благородный человек. — Ах, Бернардо, мой дорогой Бернардо... Ты никогда не умел разбираться в людях, но сейчас ты превзошел сам себя. «Порядочный и благородный», подумать только! Тебе не приходило в голову задаться вопросом, каким образом Рамон, полгода бессильно щелкавший зубами тебе вслед, вдруг в одночасье сумел отыскать твое тайное убежище? — При чем это здесь, сеньор? Признаюсь, мне стало не по себе, когда его солдаты разом взяли меня на мушку, — я подумал, что разоблачен и что моя песенка спета. Но при чем здесь Альварес? — Бернардо, Рамон идиот. Он и за триста лет не сумел бы выйти на твой след. И все же сегодня он оказался здесь — точно на следующий день после того, как ты вернулся сюда после визита к Пулидо. Ты все еще не понимаешь? Ты привел за собой хвост, мой милый Бернардо. И ты мог привести его только от асьенды Пулидо, а это значит, что там тебя ждали. И уверяю тебя, это был не кто иной, как твой приятель Альварес, потому что у Рамона просто не хватило бы ни мозгов, ни выдержки, ни хитрости устроить на тебя засаду рядом с домом твоей Дульсинеи. Сеньор Зорро надолго замолчал. — Я не заметил слежки, — проговорил он наконец уже другим, более серьезным тоном. — И откуда бы он мог узнать, что я буду там этим вечером? Она скорее умерла бы, чем проболталась бы об этом хоть одной живой душе. — Об этом необязательно было знать заранее, хватило бы просто иметь глаза и достаточно мозгов для того, чтобы сложить два и два. Бернардо, с тех пор как ты влюбился, ты резко поглупел. И слежки за собой ты не заметил по той же самой причине. В таком состоянии, как ты заявился вчера со своего свидания, ты не заметил бы целый полк солдат со знаменами и барабанами! Мне больно думать, Бернардо, что ты вот-вот сложишь свою отважную и благородную голову, а я лишусь единственного настоящего друга, и все это из-за какой-то глупенькой девчонки, которая даже не... — Не смейте так говорить о ней!!! Голос сеньора Зорро был больше похож на звериный рык, чем на членораздельную речь. Он вскочил на ноги, словно подброшенный пружиной, и угрожающе навис над доном Диего, сжав кулаки. Повисло тяжелое, напряженное молчание. Дон Хоакин ожидал гневной вспышки со стороны оскорбленного дона Диего, но когда тот наконец заговорил, его голос звучал очень спокойно, очень грустно и очень мягко, словно он разговаривал с неизлечимо больным человеком: — Прости меня, мой Бернардо. Прости, мой бедный друг. Я не должен был. Сеньор Зорро выпрямился, сделал несколько шагов и тяжело упал в свое кресло. — Ах, сеньор, сеньор, — с горечью проговорил он, качая головой. — Даже вы — даже вы никак не можете понять. Что такое смерть по сравнению с возможностью побыть рядом с ней — просто увидеть ее еще хотя бы раз? Дон Диего хмыкнул. — Я рад, что ты такого высокого мнения о моей невесте, — суховато заметил он. — Она не ваша невеста, сеньор, она никогда не выйдет за вас замуж. Она не любит вас и презирает. Не потому ли ваш выбор и пал на нее? Дон Алехандро требует от вас жениться, вы не хотите расстраивать его, но и обременять себя семейной жизнью не желаете. Любая другая девица не раздумывала бы и мгновения, если бы ее поманил наследник самого богатого и знатного рода Калифорнии. Сеньорита Пулидо была единственной, в чьем отказе вы были уверены, — потому что она слишком горда, чтобы продавать себя за деньги тому, кого презирает. А теперь взгляните мне в глаза и попробуйте сказать, что это не так. — Но она не любит и тебя, мой дорогой Бернардо. Она влюбилась в сказку, которую придумала себе сама, — сказку о благородном и бесстрашном кабальеро, который ведет двойную жизнь, наказывая негодяев и помогая угнетенным. Можешь быть уверен, она уже приписала своему возлюбленному и знатность, и богатство, и мужественную красоту — женщины умеют додумывать такие вещи. — Это не так. Она сама сказала, что ей все равно, кто я. Она сказала, ей неважно, беден я или богат, хорош собой или безобразен. Вы не имеете никакого права подозревать ее в лицемерии, сеньор! — Так почему ты не открылся ей, Бернардо? Ты и сам прекрасно знаешь ответ. Ей неважно, богат ее кабальеро или беден, до тех пор пока он кабальеро — а не презренный конюх, выдающий себя за кабальеро. Ей неважно, красавец ты или урод, но под уродством она подразумевает какой-нибудь шрам, перечеркнувший мужественное и благородное лицо — лицо белого человека, разумеется. Если бы она увидела твою индейскую физиономию, она отшатнулась бы от тебя в ужасе и отвращении. — Вы правы, сеньор, — отозвался сеньор Зорро, сгорбившись и спрятав лицо в ладонях, из-за которых его голос звучал глухо. — Вы правы — как всегда. Будьте вы трижды прокляты — ну почему вы всегда правы?! Дон Диего поднялся с кушетки, пересек комнату и, присев на подлокотник его кресла, бережно положил ладонь ему на плечо. — Поверь, Бернардо, я бы дорого дал, чтобы быть неправым, — негромко и печально произнес он. — Мне больно смотреть, как ты мучаешься. Но ведь я не сказал тебе ничего такого, чего ты не знал бы сам. Ты все знал с самого начала — зачем же ты бросился в этот омут? Ведь ты не просто мучаешься — ты мучаешь и ее тоже, потому что она любит тебя или думает, что любит. Видит бог, Лолита Пулидо не заслужила такого. — Вы не задавали бы таких вопросов, сеньор, если бы сами хоть раз в жизни испытали что-то, похожее на любовь. Не у всех в жилах течет та же рыбья кровь, что и у вас. Я живой человек, сеньор, я не властен над своими чувствами. — Но по крайней мере, ты властен над своими поступками. Ты должен попытаться ее забыть, Бернардо, потому что это единственный выход для вас обоих. Если ты не перестанешь витать в облаках, ты очень скоро станешь легкой добычей для всех тех псов, что рыщут по твоему следу, — а что будет с ней, если тебя разоблачат и повесят? Об этом ты подумал, Бернардо? — И снова вы правы, сеньор, — со вздохом отозвался сеньор Зорро. — Я попытаюсь. Я попытаюсь, но... Внезапно он оборвал себя и резко выпрямился в кресле с хищным видом. — Вы слышали это? — произнес он совсем другим тоном, отрывистым и властным. — Слышали?.. Дон Диего побледнел. — Нет. В чем дело, Бернардо? — Ржание — ржание жеребца. Чужого жеребца — не моего Красавчика и не вашего Саладдина. Поблизости кто-то есть! — Альварес! — Красивое лицо дона Диего исказилось ненавистью. — Будь он проклят! Скорей, Бернардо, — иначе мы пропали! Дон Хоакин, недобрым словом помянув своего гнедого, которому втемяшилось в голову подать голос в такой деликатный момент, отпрянул от окна. Из-под его ног покатились мелкие камешки, и он, покрывшись холодным потом, мысленно выругал уже свою собственную неосторожность, но было поздно. Ставни распахнулись, из окна наружу выпрыгнул человек в белой рубахе и штанах, которые казались серыми в синеватом полумраке, налетел на дона Хоакина, сбил его с ног, и они покатились по каменистой земле косогора. Силы были заведомо неравны — хватка сеньора Зорро, не отличавшегося могучим телосложением и даже немного уступавшего ростом дону Хоакину, напоминала смертельные объятия черного медведя. Все попытки дона Хоакина выскользнуть из нее, сбросить с себя противника или хотя бы освободить руки были безуспешны, а потом вдруг затылок взорвался ослепительной болью. Дон Хоакин увидел множество звезд, неизвестных астрономам, после чего его приняла в свои милосердные объятия глухая, черная пустота.