Часть 40

Часы медленно двигались в такт магическим формулам, которые я воспроизводил с убитым выражением лица, окутывая тело своей дочери в магическое переплетение заклинаний. Сначала — древние, ещё до первой жизни во вселенной, затем мои личные разработки, после — магия древнего Шумера. Каждый символ выжигал что-то внутри меня. Каждая руна отзывалась болью в груди, словно я вырезал их не в воздухе, а на собственной коже. Пальцы дрожали. Голос срывался на шёпот, когда произносил слова силы на языках, которые умерли задолго до рождения этого мира. Всё это сопровождалось дорожкой слёз и эмоциями, что пылали где-то глубоко внутри — там, где я уже не мог их контролировать. Я плакал. Слёзы капали на руны, искажая их свечение, но я продолжал. Продолжал, потому что остановиться — значило признать, что всё кончено. Когда последний штрих был завершён, получился прозрачный кокон, который теперь сиял мягким золотистым светом. Тело Чарли висело в самом центре — неподвижное и умерщвлённое. Тело сохранило жизненные показатели, но сознания не было. Пустая оболочка без души, без собственного осознания. Я упал на колени и тяжело задышал. Переплетение всех эмоций собралось в кучу, эффект был колоссальным — горячая смесь всего, что возможно: гнев, ярость, боль, тоска, грусть. И под всем этим — вина. Тяжёлая, всепоглощающая вина. — Не смог… и не защитил, — мои руки впились в каменный пол в замке Чарли, ногти скребли по камню. Хотелось действовать. Прямо сейчас. Без предварительного плана. Начать месть, в разы превосходящую то, что я чувствую сейчас. Найти Первичного Бога. Разорвать его на части. Сжечь всё, что он создал. Стереть его из существования так, чтобы даже воспоминания о нём превратились в пепел. — Да. Именно это я сделаю. Именно… — Я бы не советовала этого делать. Чарли не хотела бы этого. Я замер, резко поднялся и с подозрением осмотрелся, выпустив волну энергии, которая прошлась по всему замку, сканируя каждый угол и щель. Даже если бы здесь были открыты порталы в иные миры, я бы это увидел. Но — ничего. Абсолютно ничего. — Значит, играем в кошки-мышки? — я недобро усмехнулся, сжимая кулаки. — Плохая идея. Я не в настроении. — Какой остряк. В кармашек глянь. Будь я христианином, я бы, наверное, перекрестился. Потому что в кармане ничего не было. Кроме разве что… я осторожно засунул руку туда, куда было сказано, и достал оттуда резиновую уточку. Ту самую. Я поднёс её прямо к своим глазам, прищурившись. — Если это правда, я поцелую Хаос, — пробормотал я. Две чёрные бусинки вдруг сравнялись с моими глазами. И голос прозвучал снова: — Тогда тебе лучше поспешить. Дядя Хаос будет очень благодарен за такой сюрприз. Я взял и швырнул её об стенку. Уточка отскочила, покатилась по полу и остановилась у противоположной стены. Я уставился на неё, пытаясь почувствовать хоть что-то — душу, присутствие, магию. Но ничего. Словно это была просто… резиновая игрушка, чем в действительности и является, но спрашивается, какого хрена. Не может вещь говорить. Здесь только один вариант: я просто сошёл с ума. Хотя и до этого я с головой не дружил, а тут и подавно — после смерти Чарли, после всего этого дерьма. — Вообще-то, это не очень приятно, когда тебя швыряют, остряк, — сказала уточка. Она лежала головой к стенке и по понятным причинам не могла повернуться. Но я так и чувствовал, что сейчас там была улыбка. Я указал на неё пальцем, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно ломается: — Что ты такое? Плод моего воображения? Бог снова меня испытывает? Или я просто окончательно спятил? — Я твой внутренний стержень. Мои эмоции, вперемешку с гневом и болью, были сейчас совсем непередаваемыми. Я чувствовал, как реальность расползается по швам, как логика рушится, как последние остатки здравомыслия покидают меня. — Какой ещё, внутренний стержень?! — А как же, — уточка говорила спокойно, почти ласково. — Кому ты изливал душу всё это время? Кто был рядом, когда ты плакал, прижав меня к себе, после ухода Лилит? Кто выслушивал самое сокровенное? Кто помогал тебе в самые трудные времена? С кем ты говорил столько раз, чтобы сохранить хоть каплю надежды? Я та, кто прошла с тобой через всё это. Я помогла тебе сохранить разум в тех ситуациях, когда ты был на грани безумия и полной безвыходности. Я и есть твой внутренний стержень. Я твоя защитница. И твоя лучшая подруга. Я встал как вкопанный. Даже гнев и жажда мести ушли из моей головы. Я повернул голову к Чарли — к её безжизненному телу в коконе. Потом повернулся обратно к уточке. — Так, подожди. Даже если ты мой внутренний стержень… почему ты Общаешься в женском роде? Уточка тихо рассмеялась — звук был тёплым: — А о чём ты думал, когда меня создавал? Я начал вспоминать тот момент, когда этот экземпляр был создан. И от догадки по спине пробежал озноб. — О Лилит… — Вот и ответ на твой вопрос, — сказала уточка. — Если остались вопросы, может, дашь мне более удобное тело, и мы с тобой поговорим нормально? — О чём ещё говорить? — я подошёл к ней и, при всём нежелании, поднял её, повернув к себе лицом. — Спасибо. А то мне не очень интересно общаться, лёжа лицом к стенке, — две чёрные точки пронзительно уставились на меня. — И ты задал не тот вопрос, который нужен. Вопрос стоит в том, насколько ты пытаешься похоронить себя под эмоциями, когда у тебя есть новый путь. Воля Мира не даст соврать. Мой глаз дёрнулся. — А ты откуда это знаешь? — Оттуда же, откуда и ты. Я же твой внутренний стержень. Моя обязанность — слышать всё, что происходит с тобой, в любой ситуации. Нет. Это невозможно. Как можно слушать то, что происходило в ином пространстве, да ещё и в ментальном? Здесь только один вариант возможен: — Ты плод моего воображения. Ты знаешь всё, что знаю я, потому что ты и есть я. — Кто знает, — уточка говорила задумчиво. — Возможно, и так. Возможно также и то, что ты сейчас находишься в такой паршивой ментальной ситуации, что твой мозг выработал ту, которая будет тебе так же дорога, как и раньше, в качестве поддержки. То есть — Лилит. Ведь… при всём, у тебя больше нет никого близкого. Только Лилит и Чарли. Больше никого. Она помолчала, и следующие слова прозвучали тише, но от этого не менее больно: — У тебя даже настоящих друзей нет. Ты вечно одинокий, Самаэль. Удар под дых. Вот что я сейчас почувствовал. На меня нахлынули снова все эмоции и чувства — волной, которая накрыла с головой. А ведь она права. Я самый одинокий. И как с таким жить? Кто может существовать в обществе даже без друзей? Я хоть и асоциальный, но я общался с Чарли, когда она звонила, и этого мне хватало с головой. А что сейчас? Кому нужен я сейчас? Кто будет звонить мне по вечерам? Кто будет искренне смеяться над моими дурацкими шутками? Кто… — С другой стороны, — продолжила уточка, — ты признался сам себе, что одинок. Но это же не что-то плохое само по себе. Хуже только то, что ты пытаешься себя убить ментально. Перебросить на себя всю вину за убийство Чарли. Причём даже при наличии мыслей, что Истинный Бог виноват, ты хочешь пойти и бить его. А что толку, если он тебя убьёт быстрее? Хотела ли Чарли, чтобы ты умер так? Или она хотела, чтобы её папа жил? Нет. Нет, она не права. Она не может быть права. Я сжал кулаки так сильно, что когти впились в ладони. Боль — была желанным отвлечением от того, что творилось внутри. От того, как её слова пробивались сквозь броню моей ярости. — Ты не понимаешь, — прорычал я сквозь зубы. — Я должен был её защитить. Я — её отец. Воспоминание нахлынуло, как волна, накрывая с головой. Чарли, смеющаяся над моей очередной резиновой уточкой. Её глаза — такие яркие, полные надежды, которой у меня не было уже тысячелетия. «Папа, ты самый лучший!» — её голос эхом отдавался в черепе, разрывая что-то внутри на мелкие, кровоточащие куски. — Если человек в гневе говорит о прошлом, — продолжала уточка невозмутимо, словно не замечая, как я разваливаюсь на части прямо перед ней, — то его восприятие будет в белой дымке гнева. — Заткнись! — Крылья развернулись сами собой, заполняя комнату красным свечением. — Ты не имеешь права! Ты — игрушка, чёртова резиновая уточка! Что ты можешь знать о потере? О том, каково это — держать на руках тело своего ребёнка и знать, что ты опоздал? Что если бы ты был быстрее, умнее, сильнее, она была бы жива! Моё дыхание сбилось. В груди что-то сжималось, не давая вдохнуть полной грудью. Гнев — да, гнев был привычен. Гнев не давал думать о том, как пусто стало в моих мыслях без её смеха. Но она права. Чарли не хотела бы, чтобы я… нет! Не слушай её. Месть — это всё, что у тебя осталось. — Если художника, что словно бог создаёт свой мир на холсте, захлестнёт корысть и он нанесёт на холст слишком много красок, то по итогу холст закрасится в чёрный, — уточка посмотрела на меня своими бусинками глаз, и в них было что-то невыносимо человечное сострадание. — Порой нужно уметь освободить душу от груза мыслей и ответственности. — Освободить? — я рассмеялся, и смех вышел надломленным. — Как я могу освободиться от ответственности за смерть собственной дочери? Это не груз, который можно просто сбросить! Крылья безвольно повисли, касаясь пола. Уточка медленно взлетела с моей руки, поднимаясь выше и выше, зависая на уровне моих глаз. — Ты цепляешься за вину, потому что боишься, — сказала она тихо. — Боишься, что если отпустишь её, то предашь память Чарли. Но разве она хотела бы видеть тебя таким? Разрушающим себя изнутри? Нет. Она плакала бы. Она обняла бы меня и сказала, что всё будет хорошо, даже если это не так. Воспоминание: Чарли, совсем маленькая, забирается ко мне на колени после очередного кошмара. «Папа, мне страшно». Я глажу её по волосам, напеваю старую колыбельную, которую помню ещё с тех времён, когда был ангелом. — Я виноват, — прошептал я, и голос предательски дрогнул. — Истинный Бог, может, и нанёс удар, но я должен был предвидеть. — Ты не бог, Люцифер, — уточка качнулась в воздухе. — Ты не мог предотвратить то, что было вне твоего контроля. — Но я должен был. Я не смог спасти одну-единственную девочку, которая была всем, что у меня осталось из хорошего. Всем, что напоминало мне, что я когда-то был чем-то большим, чем просто падший ангел, гниющий в собственной горечи. Образовалась тишина. Только моё рваное дыхание нарушало её. — Месть не вернёт её, — сказала уточка. — Ты знаешь это. Даже если ты найдёшь Истинного Бога и уничтожишь его, Чарли не воскреснет. Ты просто добавишь ещё одну смерть к той, что уже разрывает тебя изнутри. — Тогда хоть я почувствую, что сделал что-то! Хоть я не буду сидеть здесь, как… — Сломленный, — закончила она. — Ты хочешь сказать «сломленный». Это не делает тебя слабым. Ты отец потерявший ребёнка. А ты как никто другой знаешь. Если человек в гневе говорит о прошлом, то его восприятие будет в белой дымке гнева. Она медленно взлетела с моей руки, поднимаясь всё выше и выше. Затем раздался громкий хлопок, словно разорвалась невидимая завеса между мирами. Из облаков спустилась женская фигура — высокая, стройная, с жёлтыми волосами. Её глаза излучали мягкий золотистый свет, а улыбка была одновременно грустной и утешающей. — Что ты в действительности такое — прошептал я, не веря своим глазам. — Я — то, что ты хочешь видеть. Я здесь, чтобы напомнить тебе кое-что важное. Она остановилась передо мной, протянула руку и нежно коснулась моего лица. — Люцифер, ты не можешь нести весь мир на своих плечах. Ты не можешь винить себя за каждую потерю, за каждую боль что произойдёт. Чарли не хотела бы видеть тебя таким — разрушенным и потерянным. Она хотела бы, чтобы ты жил. По-настоящему жил, а не просто существовал в тени своей вины. Слёзы навернулись на мои глаза. Я хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. — Если ты поддашься гневу и откажешься от воспоминаний о Чарли, то в будущем тебе нечего будет отдать. Если внутри тебя останется только ярость и мысли о мести, ты перестанешь вспоминать светлые мгновения, прожитые с Чарли и Лилит. А ведь именно эти мгновения наполняют жизнь смыслом — пока ты дышишь, вдыхаешь и выдыхаешь воздух, рисуя своими действиями настоящее для всех. Только светлые и живые воспоминания делают нас по-настоящему живыми. Пусть они вечно будут с тобой, чтобы ты помнил, чему научила тебя родная дочь: быть добрым — не только к окружающим, но и к самому себе, — продолжала она. — Ты имеешь право на покой. Мои глаза закрылись в невозможном спокойствии. Каждая клетка тела отзывалась взрывным откликом, будто через меня прошёл электрический ток. Семена тревог и сомнений, глубоко проросшие в душе и мыслях, начали увядать. И тогда голос возник прямо рядом со мной — В нужный момент все терзания и слабость исчезают, уступая место уважению и принятию самого необходимого. Именно это даёт тебе силу, неподвластную даже богу. Ведь даже у него нет главного — уважения к самому себе Она обняла меня, и я почувствовал тепло, которого не ощущал уже так давно. Я прижал её к себе, закрыл глаза и позволил себе на мгновение поверить, что всё может быть иначе. — Спасибо, — прошептал я. Когда я открыл глаза, рядом уже никого не было. Я недоверчиво вытащил уточку из кармана и посмотрел на неё, словно пытаясь убедиться, что всё это действительно произошло. Пережитое было настолько мощным, что меня накрыло эмоциональное выгорание — тем состоянием, когда ты больше ничего не чувствуешь. Ни страха, ни радости. Пустота. Бум… Мой взгляд резко упал на вход в зал. Я отчётливо ощущал, как по замку продвигаются пять духовных сигнатур, тяжёлых, давящих. Одна из них внезапно врезалась в железного рыцаря — металл заскрежетал, доспехи разлетелись в стороны. Рядом со мной вспыхнул полупрозрачный экран, и на нём отобразилось происходящее. В зал плотной группой входили смертные грехи. Впереди всех шёл Маммона — он буквально снёс своим массивным телом рыцарские доспехи, будто те были сделаны не из железа, а из бумаги. — Тут всё какое-то стрёмное… — грех жадности настороженно высматривал каждое тёмное шевеление в зале. — Если бы ты меньше жрал, может, не сносил бы животом всю мебель, — сухо заметила Вельзевул. — Пошла нахуй, женщина. Это не жир — это мои килограммовые активы. Вельзевул едва заметно щёлкнула пальцами. Магия прошла по воздуху лёгкой вибрацией — от неё ближайший доспех покачнулся и с глухим грохотом рухнул на пол. Реакция была мгновенной: Маммона оказался единственным, кто вскрикнул, а уже в следующую секунду понял, откуда «растут ноги», и щедро покрыл помещение четырёхэтажным матом. Грех похоти Асмодей лишь устало вздохнул и поправил одежду — по его виду было ясно, что он вспотел. Сонная Бельфегор неожиданно возглавляла эту процессию. Самое ленивое существо из всех, но когда оно всё-таки бралось за дело, превращалось в один из самых пугающих грехов. С горем пополам они дошли до дверей — тех самых, что вели в зал, где находился я, — и встали перед ними, как бублики. Просто стояли и смотрели на дверь. Долго. Очень долго. Никто так и не решился подойти к ней ближе чем на пять метров. А я что, ждать буду? Я развеял магию слежения и подошёл к массивной двери, которая спокойно и бесшумно открылась. Пять сигнатур вздрогнули — это было видно невооружённым взглядом: момент отразился у них прямо в глазах. — Чего встали? Выходите, раз уж пришли. Я успел открыть дверь лишь наполовину, как меня сбили с ног. В ту же секунду меня сжали в объятиях и прижали к земле. Смесь адской гончей и жука буквально повисла на мне. Вельзевул не могла сдержаться — по её эмоциональному фону было ясно, что она готова была меня и поцеловать, но что-то всё же её остановило. Разум победил. — Господин… Люцифер! Я знала, что это вы! Я без особого труда похлопал её по спине — большего и не требовалось. На её мордочке отразилась такая смесь радости и покорности, что словами это не передать, а хвост, похожий на жидкость из лавовой лампы, хаотично метался из стороны в сторону. Королева пчёл была уже на седьмом небе. — Отпусти меня уже… В ответ я услышал лишь несвязное, но твёрдое: — Ни за что. В следующую же вспышку я телепортировался в сторону. Мордочка Вельзевул тут же приняла расстроенное выражение. Следующим осмелился выйти Маммон. Он буквально растолкал Асмодея и Бельфегор своим массивным животом и, собрав всю железную силу духа, подошёл прямо ко мне. Не говоря ни слова, он протянул чек. Я молча взял его. — Это… взятка. С возвращением, босс… Он ушёл без всяких нежностей, стараясь сохранять деловой вид, но, свернув за угол, всё же шумно высморкался. После Маммона вперёд сдвинулась Бельфегор. Очень медленно. Казалось, каждый шаг давался ей с усилием, будто сам воздух сопротивлялся её движению. Она зевнула, прикрыв рот ладонью, и лениво приподняла на меня взгляд. — Ты долго… — протянула она сонным голосом. — Я уже почти привыкла, что тебя нет. Она остановилась в паре шагов от меня, не приближаясь ближе — в отличие от остальных, ей это было просто не нужно. — Но знаешь, — продолжила она, слегка наклонив голову, — твоё отсутствие было… грустным. Не уходи больше. Овечка вернулась назад. Дальше вышла Левиафан. Она двигалась тихо, без лишних жестов, словно скользила по полу. В её взгляде не было показной эмоции — только глубина и внимательность. Она остановилась напротив меня и несколько секунд просто смотрела, будто убеждаясь, что я действительно здесь. — Ты вернулся… — произнесла она спокойно — Пока тебя не было всё стало… не так. Она опустила взгляд, подбирая слова, а затем снова посмотрела на меня: — Не исчезай больше, Люцифер. Даже если тебе кажется, что без тебя всем будет проще. Левиафан чуть склонила голову — жест короткий, почти незаметный, но в нём было больше искренности, чем в длинных речах. Затем она отступила в сторону, освобождая место следующему. Следующим шагнул Асмодей. В отличие от остальных, он не тянул время — подошёл слишком уверенно, поправляя манжеты и бросив на меня внимательный, цепкий взгляд. И дальше остановился, слова остановились в горле. — Я… я рад, что ты вернулся, Люцифер, — протянул Асмодей. — Мне правда жаль, что тебе пришлось увидеть столько ужасного в нашем Аду. И… жаль, что тебе пришлось через всё это пройти. Он на мгновение украдкой взглянул на Чарли на другом конце зала. Остальные грехи оцепенели. Всё-таки кто-то поднял эту тему — смелости хватило, почву решили прощупать сразу. Без лишних прелюдий: тема была тонкой, и было очевидно, что они заранее договорились к ней не возвращаться. Но у Асмодея, были свои планы. — Пожалуйста, не злись, что бы ни произошло с Чарли, — тихо добавил он. — Мы пытались помочь. Мои глаза вспыхнули, и от этого грехи инстинктивно отступили — готовые к чему угодно. Асмодей зажмурился, потому что мой кулак медленно поднялся вверх… А затем разжался в ладонь, и я просто похлопал его по плечу — насколько позволяла разница в росте. — Что было — то прошло, — спокойно сказал я. — Я справился со всеми демонами. С помощью лучшего психолога, который только мог быть. Глаза присутствующих расширились. Я отошёл в сторону, доставая из кармана искомый предмет — уточку. — Я ведь прав? — произнёс я и погладил её по голове. Она неожиданно повернула голову и посмотрела в сторону шести смертных грехов. — Вы очень даже правы. На несколько долгих секунд в зале повисла мёртвая тишина. Шесть смертных грехов застыли, будто время внезапно сломалось. Чьи-то зрачки расширились до предела, кто-то медленно открыл рот, забыв, как вообще дышать. Первым среагировал Маммон. — …ЧТО. Вельзевул нервно дёрнула крыльями, Левиафан резко выпрямилась, Асмодей моргнул — один раз, второй, словно надеясь, что ему просто послышалось. Бельфегор и вовсе замерла с приоткрытыми глазами, что само по себе было тревожным знаком. А затем это случилось. — ААААААААААА?! Крик был общим, абсолютно неаристократичным. — Она… — начал кто-то. — Уточка… — выдохнул другой. — …говорит?! — завершили хором. Взгляды медленно, почти с благоговейным ужасом, перевелись с меня на уточку… и обратно. Ад ещё никогда не выглядел настолько озадаченным.