Часть 43

Земля. Шотландия. 20xx год.

В одной из многочисленных деревушек на севере Шотландии разворачивался праздник святого Патрика. Яркие изумрудно-зелёные наряды пестрели среди толпы, волынки заливались протяжными мелодиями, а скрипки и бодраны вторили им в бешеном ритме, превращая праздник в народное гулянье. Воздух был пропитан запахом эля и жареного мяса. Люди смеялись, пели, обнимались — праздник был в самом разгаре. Никто не замечал, что где-то за пределами их восприятия, в складках реальности, собирались силы, способные стереть эту деревушку с лица земли за долю секунды. Раз, два, три, четыре, пять — хлопок! В этот самый момент, в одном из баров, скрытом от посторонних взглядов в неприметной боковой улочке, разворачивалось поистине неповторимое представление. Будь здесь Михаил и увидь он происходящее, он бы умер от стыда на месте, в буквальном смысле. Потому что именно в этот момент, под заводной ирландский мотив, пока на заднем фоне играли волынки, скрипки и бодраны, в самом центре помещения, отбивая ритм хлопками и движениями старинного кельтского танца, находился не кто иной, как Уриил. В своём неповторимом полуобнажённом стиле. Серафим двигался с лёгкостью и грацией, словно его тело было создано исключительно для этого танца. Он наслаждался простой человеческой радостью движения. Всё это происходило на глазах простых смертных, но никому не было дела до того, кто на самом деле перед ними. Для всех окружающих полуголый иностранец с невероятной фигурой не просто развлекал народ — он поражал завистью даже местных жителей своим мастерским исполнением традиционного ирландского танца. Его ноги выбивали дробь с скоростью и точностью, что казалось, будто он всю жизнь провёл в этих краях, впитывая культуру. Раз, два, три, четыре, пять — хлопок! После чего многие подтянулись к нему, и танец превратился в групповой кейли. Бар наполнился смехом, криками одобрения и топотом десятков ног. Бармен разливал пиво, не успевая за заказами, а музыканты играли всё быстрее и быстрее, подстёгивая танцоров. Раз, два, три, четыре, пять — хлопок! В этом жесте от Уриила не было никакого глубокого смысла, это было исключительно желание титулованного Серафима — просто насладиться моментом. Он знал, за что любит людей. За их способность жить здесь и сейчас, не думая о вечности, за их дерзость, прямолинейность, за то, что они всегда на своей волне. Среди людей он мог позволить себе человеческие вольности, мог забыть о бремени своего положения. «Вот за это я их и люблю, — думал Уриил, выделывая очередное коленце. — За то, что они умеют радоваться, без причины и цели». Раз, два, три, четыре, пять — хлопок! Неожиданно, под финальный аккорд, Уриил щёлкнул пальцами — и всё остановилось. Музыка замерла на полуноте, танцоры застыли в причудливых позах. Даже пена в кружках перестала двигаться. Его синие глаза, мгновение назад полные веселья, стали холодными и расчётливыми, устремившись к выходу. — Ого, они всё-таки решились, — протянул он с усмешкой, в которой не было ни капли страха, только любопытство и лёгкое разочарование. — Думал, хоть праздник дадут закончить, но нет, видимо, терпение лопнуло. Фигура Серафима плавно выплыла из бара на улицу, где находились люди во время праздника. Они тоже остановились, застыв в самых разных позах — кто-то с кружкой у рта, кто-то в середине танца, кто-то в объятиях любимого человека время для них перестало существовать. — Так, так, так, — Серафим медленно осмотрелся по сторонам, втягивая воздух и морщась. — Какой букет… Он чувствовал тухлый запах сверху — запах древней магии, пропитанной кровью и жертвоприношениями. Запах язычников, которые не желали уходить в небытие, и запах хаоса — этот особый аромат, который невозможно спутать ни с чем другим. Сладковатый, тошнотворный, вызывающий инстинктивное отвращение у любого существа света. «Интересная компания собралась, — подумал Уриил, напрягая чувства и пытаясь определить точное количество противников. — Язычники плюс хаос. Кто-то явно постарался собрать коалицию. Вопрос — кто и зачем?» В следующее мгновение он заметил кулак. Огромный, окутанный чёрно-фиолетовым свечением, несущийся прямо к его лицу со скоростью, которая оставила бы в воздухе звуковой хлопок, если бы время не было остановлено. Удар обрушился на Серафима с мощью, которой хватило бы, чтобы сломать пару горных хребтов и превратить их в пыль. Земля под ногами Уриила треснула, волна энергии разошлась во все стороны, но застыла в нескольких метрах, не коснувшись замороженных людей. Пыль взметнулась столбом, окутав место удара, когда первые частицы начали оседать, тот, кто атаковал, увидел светящийся синий глаз, полный презрения, направленный прямо на него. Голова Уриила была слегка отклонена назад от силы удара, но на лице не было ни царапины. Только усмешка — насмешливая и чересчур дружелюбная. — Я знал, что это, блять, самая хуёвая идея в моей жизни, — прохрипел нападающий, и в его голосе слышался неподдельный ужас. Он попытался телепортироваться, но рука Уриила молниеносно схватила его за голову, пальцы впились в череп с такой силой, что кости начали трещать. — Интересные фокусы, язычник, — протянул Серафим, разглядывая свою жертву с любопытством учёного, изучающего редкий экземпляр. — Откуда ты взял силу хаоса? Кто тебя благословил? Или проклял — тут уж как посмотреть. Нападающий попытался что-то сказать, но в этот момент раздался свист рассекаемого воздуха, ответом стал ещё один удар сверху, прямо по Уриилу. Серафим мгновенно оценил траекторию и силу атаки и, не раздумывая, закрылся телом первого нападающего, выставив его как щит. От тела в тот же момент не осталось ничего, кроме атомов. Буквально. Молекулярные связи разорвались под воздействием концентрированного хаоса, и то, что секунду назад было живым существом, превратилось в облако субатомных частиц. А от города остался лишь кратер, огромный, дымящийся кратер на месте того, что когда-то было уютной шотландской деревушкой. И что самое удивительное — жители как стояли на своих местах, так и стояли, даже не подозревающие о том, что их дома только что перестали существовать. Голос раздался откуда-то сверху, из облаков, окутавших небо: — Первичная цель — Уриил. Он имеет возможность подчинять законы земли и менять их по своему усмотрению. Сейчас он просто остановил время для всего живого в радиусе нескольких километров, чтобы оно не пострадало. Вот поэтому его нужно убить в первую очередь, пока он защищает людей, он уязвим. Сам Серафим посмотрел на окровавленную руку. Даже с его защитой её пробили, кожа была содрана, мышцы обожжены, кость треснула. Как ни посмотри — это мерзко. Хаос при такой концентрации в прямой атаке просто прожигал светлую энергию, как кислота прожигает плоть. Главный антипод света и тьмы, сила, которая существовала до создания мира и будет существовать после его конца. «Больно, — отметил Уриил с некоторым удивлением. — Давно не чувствовал настоящей боли, забавно». Он посмотрел на свою руку, наблюдая, как плоть медленно регенерирует, светлая энергия борется с остатками хаоса, выжигая его из раны. Процесс был болезненным, но Серафим даже не поморщился. — Но что там… — пробормотал он, сжимая и разжимая пальцы, проверяя подвижность. — Не в первый раз уже, и точно не в последний раз подобное происходит, хотя обычно мне хотя бы причину объясняют, прежде чем пытаться убить. Он поднял голову к небу, и улыбка на его лице стала шире: — Вы так и будете стоять где-то в облаках, или уже спуститесь? У меня спина чуток прихватила, не могу сам подняться. Да и неудобно как-то — я тут внизу, вы там наверху. Не по-божески это, если честно. Облака разошлись, и оттуда спустилась фигура, от одного вида которой воздух начал вибрировать от силы. На плечах сидели два ворона, их чёрные глаза-бусинки впились в Уриила с нечеловеческим интеллектом. Ангел присвистнул, увидев ауру спустившегося: — Какая колоссальная сила, — в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — Всеотец собственной персоной, свою старую задницу продал хаосу? Или это временный союз по случаю? Хотя, судя по запаху, ты уже довольно глубоко увяз в этом дерьме. Верховный бог Скандинавии промолчал, его единственный глаз — второй был принесён в жертву за знание — смотрел на Серафима с выражением, в котором смешались решимость, сожаление и что-то ещё. Две птицы, что были на плечах, внезапно втянулись в плоть Одина, словно их никогда и не было. Их сущности слились с богом, и его аура стала ещё мощнее, ещё плотнее. Воздух вокруг него начал искажаться от концентрации силы. В руках возникло свечение — сначала слабое, потом всё ярче и ярче, пока не стало ослепительным. Одним простым движением был скинут плащ, обнажив кожу, покрытую зелёными рунами. А копьё Гунгнир было сжато сильнее обычного, так, что костяшки пальцев побелели. Уриил почувствовал, как копьё начинает резонировать с реальностью. Гунгнир — копьё, которое никогда не промахивается. Оружие, выкованное цвергами из звёздного металла и пропитанное кровью тысяч врагов, оружие, которое может пронзить что угодно — плоть, сталь, магию, саму ткань реальности. «Вот это уже интереснее», — подумал Серафим, и его собственная аура вспыхнула в ответ.Светлая энергия окутала его тело, залечивая последние раны, крылья, которые он обычно держал скрытыми, развернулись за спиной — шесть огромных крыльев, сотканных из чистого света. — У меня нет к тебе претензий, Уриил, — сказал старый бог, смотря на него одним глазом. — Но выбора у нас всё равно нет, либо сейчас, либо завтра не наступит никогда. Серафим медленно выдохнул, и его улыбка стала печальнее, он понимал. Конечно, понимал, в этих словах не было угрозы — только констатация факта, горькая правда, которую невозможно было оспорить. Один не хотел этой битвы, но он не мог её избежать. «Вот так всегда, — подумал Уриил, ощущая, как светлая энергия наполняет каждую клетку его тела, готовя к предстоящему столкновению. — Боги сражаются не потому, что хотят. А потому, что должны». — Знаешь, Всеотец, — начал Серафим, — я всегда уважал твой пантеон, он был на мой скромный взгляд наиболее честным. Вы говорили чистую правду — мир жесток, боги жестоки, и единственное, что имеет значение, это сила. Мне такое симпатизирует. Один молчал, но его единственный глаз потемнел, воспоминания нахлынули волной, и он не мог их остановить. Асгард горел — золотые чертоги плавились, превращаясь в реки расплавленного металла, которые стекали с небесных высот вниз, на Мидгард, сжигая всё живое между мирами. Валгалла рухнула первой — её стены, которые должны были стоять до конца времён, рассыпались в прах за считанные секунды. Воины, павшие в бою и заслужившие вечный пир, даже не успели понять, что происходит. Их души просто перестали существовать, не отправились в другой мир и не переродились оно канули в небытие. Тор сражался до последнего, Мьёльнир разил молниями, каждый удар которых мог расколоть континент, но это не имело значения. Моисей даже не смотрел на него, просто взмахнул рукой — и Бога Грома не стало, вместе с его молотом. Фрейя пыталась использовать первозданную магию. Руны вспыхивали вокруг неё огненным вихрем, но Моисей просто… отменил их. Магия перестала работать, а потом перестала существовать и сама Фрейя. Один видел, как умирали его дети, он был там, первый на передовой, он видел, как рушился мир, который он создавал тысячелетиями. И не мог ничего сделать. Он призвал всю свою силу — всю мудрость, купленную ценой глаза, всю магию, познанную ценой девяти дней на Иггдрасиле, всю ярость берсерка, которую он хранил в глубинах души. Гунгнир засиял, его свет и сила, могла уничтожить звёзды. Один метнул копьё — и оно полетело, пространство вокруг него разорвалось, обнажив пустоту между мирами. Копьё, которое никогда не промахивается, промахнулось... Моисей просто не позволил ему попасть. Гунгнир завис в воздухе, дрожа от напряжения, пытаясь выполнить своё предназначение, но не мог сдвинуться ни на миллиметр. А потом Моисей сжал кулак — и копьё упало на землю. — Ты не понимаешь, — сказал в тот момент Моисей, и в его голосе не было ни злобы, ни торжества. — Я не хочу этого, но так должно быть, старые боги должны подчиняться. Новый порядок требует жертв. — Какой порядок?! — закричал Один. — Ты уничтожил всё! — Я освобождаю место, — просто ответил Моисей. — Для того, кто придёт после, но что-то я разговорился… А теперь, ты… Аура неизбежности и силы просто вдавила Одина, и тогда он бежал. Впервые в жизни Всеотец, предводитель асов, бог войны и мудрости, бежал с поля боя. Не потому что был трусом, а потому что понял — если он умрёт здесь, то умрёт всё, весь его мир, вся его культура. Всё исчезнет, словно никогда и не существовало. Он бежал через миры, прячась в складках реальности, используя последние крохи силы, чтобы скрыть свой след. И никто не пришёл ему на помощь, другие пантеоны закрыли свои границы, отгородились барьерами, надеясь, что Моисей пройдёт мимо. Каждый сам за себя. Таков закон богов. Один остался один, в буквальном смысле. — Я нашел тебя скандинавский малыш… Голос раздался прямо за спиной Одина. Всеотец моргнул, возвращаясь в настоящее, его единственный глаз был влажным, но слёз не было. Боги не плачут, даже когда теряют всё. — Я знаю, что ты думаешь, — сказал он Уриилу. — Ты думаешь, что я предатель, и продал душу хаосу. Но ты не понимаешь… У меня не осталось ничего, кроме этого. Моисей забрал всё и даже мою сущность. Мой мир, моих детей, силу, он оставил мне только существование. И я цепляюсь за него единственным способом, который знаю. — Хаос убьёт тебя. — Может быть, — согласился Один. — Но это моя агония, и я сам решу, когда она закончится. Серафим кивнул, усмехнувшись. — Тогда давай закончим это, — сказал он, и шесть крыльев за его спиной развернулись во всей красе, каждое перо сияло чистым светом, он хрустнул костяшками пальцев. — Быстро и достойно, как подобает богам. — Достойно, — эхом повторил Один, и впервые за долгое время на его лице появилась боевая улыбка, перед ним стояло не то чудовище, что некогда поработило его. Они были равны. — Да, пусть хотя бы смерть будет достойной. Гунгнир вспыхнул зелёным светом рун, и Один исчез, он перестал быть в одной точке и начал существовать в другой — в миллиметре от лица Уриила, с копьём, нацеленным прямо в глаз. Серафим среагировал инстинктивно. Его тело превратилось в сгусток света и рассыпалось на тысячи частиц, которые разлетелись в разные стороны, а затем собрались заново в десяти метрах от первоначальной позиции. Гунгнир пронзил пустоту, но руны на древке засветились ярче. Гунгнир развернулся в воздухе, игнорируя все законы физики, и метнулся к нему снова. На этот раз Серафим не стал уклоняться — он выставил руку вперёд, и из его ладони вырвался столп света, толщиной с древний дуб. Свет и копьё столкнулись, и мир содрогнулся. Ударная волна снесла остатки деревни, превратив руины в пыль, земля треснула, образуя паутину разломов, которая расползлась на километры во все стороны. Небо почернело от высвобождаемой силы. Но люди всё ещё стояли на своих местах, застывшие во времени, защищённые волей Уриила. «Я не позволю им пострадать, — думал Серафим, напрягая каждую частицу своей сущности, чтобы удержать временной барьер. — Даже если это будет стоить мне жизни». Гунгнир пробил столп света и вонзился в плечо Уриила. Боль была экзистенциальной. Копьё не ранило плоть как таковую, а пыталось стереть его из реальности. Уриил с улыбкой схватил древко копья и выдернул его из своего тела, игнорируя то, как его плоть дымится и чернеет вокруг раны. Золотая кровь хлынула из раны, Серафим сжал зубы и копьё автоматически вернулось в руку Одина. Всеотец поймал копьё одной рукой, и его глаз сверкнул одобрением. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо, ты не разочаровываешь. — Взаимно, Всеотец, — прохрипел Уриил, и его рана начала затягиваться, светлая энергия выжигала порчу, оставленную копьём. — Но давай без комплиментов, у нас тут война, если ты не заметил. Один усмехнулся и ударил древком копья о землю. Руны вспыхнули, и из-под земли вырвались корни Иггдрасиля — мирового древа, которое должно было быть мёртвым, уничтоженным вместе с Асгардом. Но Один сохранил его семя, спрятал в глубинах своей души, и теперь оно росло, питаясь хаосом. Корни были чёрными, покрытыми язвами, из которых сочилась тёмная жидкость. Они извивались, как змеи, и тянулись к Уриилу, пытаясь схватить. Серафим взмахнул ладонями, между ними появился огонь — священное пламя, которое сжигает грех. Корни вспыхнули, корчась в агонии, но продолжали расти, становясь всё больше и больше. «Он использует хаос как удобрение, — понял Уриил. — Чем больше я атакую, тем сильнее они становятся, как шаблонная банальность, нужно менять тактику». Он сложил крылья и рванул вверх, взмывая в небо со скоростью света, корни потянулись за ним, но не успели. Серафим завис на высоте нескольких километров и посмотрел вниз, в окружающих тучах он сиял как звезда. Один стоял в центре кратера, окружённый лесом из чёрных корней. Его тело светилось зелёным светом рун, а вокруг него кружили тени — призраки павших асов, которых он призвал из небытия. Тор с Мьёльниром, Фрейя с её магией, Хеймдалль с его всевидящим оком. Все они были мертвы, но Один не позволил им уйти, он держал их души в плену, заставляя сражаться даже после смерти. «Вот как низко ты пал, Всеотец, — подумал Уриил с горечью. — Ты превратил своих детей в рабов». — Ты думаешь, я хотел этого?! — закричал Один, словно услышав его мысли. — Ты думаешь, мне нравится видеть их такими?! Но у меня нет выбора! Мне отдали их, и заставляли ими пользоваться. — Какое жуткое проклятие. — Да, ты это понимаешь освободи их! — взревел Один. — Убей меня, и они будут свободны! Но сначала тебе придётся пройти через них! Так велит мне воля Моисея. Глаза Уриила расширились от имени, но сейчас некогда было думать. Тени рванулись вверх, двигаясь с невозможной скоростью. Тор метнул Мьёльнир, и молот пронзил небо, оставляя за собой след из молний. Фрейя сплела заклинание, которое исказило пространство, пытаясь схлопнуть его вокруг Уриила. Хеймдалль выпустил луч света из своего ока, который мог пробить любую защиту. Уриил закрыл глаза применяя свой истинный облик чтобы высвободить энергию, в этот момент его тело превратилось в сверхновую — взрыв чистой светлой энергии, который на мгновение затмил солнце. Ударная волна разошлась во все стороны, сметая всё на своём пути. Тени асов испарились, не успев даже закричать. Корни Иггдрасиля сгорели дотла, земля под ногами Одина расплавилась, превратившись в лаву. Но Всеотец устоял, его тело было покрыто ожогами, руны потускнели, но он всё ещё стоял, опираясь на Гунгнир. — Недостаточно, — прохрипел он, и из его рта потекла кровь. — Ты должен бить сильнее, Серафим. Уриил материализовался перед ним, и его тело было покрыто трещинами, из которых сочился свет. Такой взрыв стоил ему огромных сил, но он не мог остановиться. — Ты прав, — сказал он. — Недостаточно, так что сожми зубы покрепче. Серафим схватил Одина за Белую бороду и ударил. Кулак Серафима врезался в лицо Одина со скоростью, которая разорвала звуковой барьер. Кости черепа треснули, глаз мультяшно вылетел из орбиты, но Всеотец не упал. Он ответил ударом Гунгнира, и копьё пронзило грудь Уриила, выходя из спины. Серафим захрипел, но не отступил. Он схватил древко копья и потянул себя вперёд, насаживаясь на него глубже, пока его лицо не оказалось в сантиметре от лица Одина. — Что тобой движет — прохрипел король без царства. — Защита людей, любой ценой, даже ценой своей жизни. Уж такая у меня работёнка... — Люди? — Один рассмеялся, и это был смех безумца. — Ты защищаешь людей? Этих жалких существ, которые живут несколько десятков лет и умирают, не оставив следа? Которые убивают друг друга из-за клочка земли или куска хлеба? Которые предают, лгут, разрушают всё, к чему прикасаются? Они даже не войны! Большинство из них умирают без чести от болезней и старости. — Да, — просто ответил Уриил. — Именно их. — Почему?! — Потому что они пытаются, — Серафим схватил Одина за горло, и его пальцы впились в плоть. — Потому что они знают, что умрут, и всё равно живут, знают, что мир жесток, и всё равно любят, слабы, и всё равно сражаются. Они несовершенны, Один, и в этом их красота. Всеотец замер, его единственный глаз — тот, что остался — смотрел на Серафима с выражением, которое было похоже на презрение. — Как позорно… В последнее мгновение пальцы Одина сжались на горле Уриила с силой, способной раздавить алмаз, единственный глаз Всеотца распахнулся — в нём не было покоя. Хаос взорвался вокруг них обоих. Тело Одина начало меняться. Кожа почернела и потрескалась, обнажая пульсирующую энергию под ней. Мышцы вздулись, кости удлинились с хрустом, который эхом разнёсся по мёртвой земле. Из спины вырвались щупальца — сотканные из чистого хаоса, извивающиеся и шипящие, как живые змеи. Уриил, чувствовал, как пальцы Одина впиваются в его плоть, разрывая ткани. Серафим ударил, кулак врезался в челюсть Всеотца, и кость раскололась с влажным хрустом. Зубы вылетели, разбрызгивая чёрную кровь. Но Один не отпустил, вместо этого он дёрнул Уриила к себе и вонзил свободную руку в грудь Серафима. Пальцы пробили рёбра, как гнилое дерево, Уриил почувствовал, как они обхватывают его душу и воплощение, саму суть его существования. Один начал сжимать, боль была абсолютной, из глаза брызнули слезы. Серафим с улыбкой схватил руку Всеотца обеими ладонями и начал выламывать её из своей груди. Кости трещали. Сухожилия рвались. Золотая кровь хлынула из раны, смешиваясь с чёрной кровью Одина, и там, где они соприкасались, реальность шипела и пузырилась. Один рванул руку назад, вырывая кусок плоти размером с кулак, Уриил закричал — впервые за тысячелетия он издал звук чистой, агонии. Его крылья забились конвульсивно, перья осыпались дождём света. Но Улыбки были, что у Одина, что у Серафима. Серафим схватил Одина за лицо и начал сжимать, череп трещал под его пальцами. Всеотец взревел и ударил головой, лоб врезался в лоб, и оба отшатнулись, оглушённые. Но Один был быстрее, его рука метнулась вперёд, пальцы вонзились в левый глаз Уриила. Серафим не успел среагировать. Один сжал пальцы и ВЫРВАЛ часть души и глаза, его восприятия реальности была вырвана с корнем. Из пустой глазницы хлынул свет, смешанный с золотой кровью, заливая лицо, капая на землю, где выжигал дыры в камне. Один держал глаз в ладони, он пульсировал, светился, пытался вернуться к хозяину. Всеотец поднёс его к своему лицу и усмехнулся — кривой, безумной улыбкой. — Теперь ты видишь, как я, — прохрипел он. — Одним глазом в полной темноте. И раздавил глаз в кулаке, свет взорвался между его пальцев, обжигая кожу, но Один не разжал руку, пока последняя искра не погасла. Уриил рухнул на колени. Его тело содрогалось, кровь и свет текли по лицу, капали с подбородка. Левая сторона мира перестала существовать. Он поднял голову, Один стоял над ним, едва узнаваемый, щупальца хаоса извивались за его спиной, готовые нанести последний удар. Уриил сплюнул кровь, и решился направить свою сущность прямо в тело Одина, самоубийственно... но когда это останавливало высшего ангела? Никогда. Его тело превратилось в свет, и Серафим показал средней пальц. Волна света поглотила Одина, всеотец закричал, хаос вокруг него начал гореть, щупальца отвалились, превратившись в пепел. Искажённое тело начало возвращаться к изначальной форме, но было уже слишком поздно. Свет пробил его грудь насквозь. Один в моменте замер, его единственный глаз расширился, из груди торчала дыра размером с голову, и сквозь неё было видно небо. Чёрная кровь хлынула потоком, но почти сразу начала светлеть, очищаться. Хаос покидал его. Всеотец упал на колени, его тело уменьшалось, возвращаясь к человеческим пропорциям. Морщины проступили на лице, седая борода отросла снова, руны на коже погасли одна за другой, оставляя только шрамы. Он посмотрел на Уриила. Серафим стоял перед ним, качаясь, едва держась на ногах. Его тело было разрушено — левая рука висела на лоскуте кожи, рёбра торчали из груди, правая нога была сломана в двух местах. Из пустой глазницы всё ещё сочился свет. Но он стоял. — Как… и должно было быть, добро побеждает зло нелепым образом — произнёс старик. Его тело начало рассыпаться, сначала пальцы, потом руки, потом ноги. Грудь с зияющей дырой. Плечи. Шея. Последним исчезло лицо. Глаз закрылся... Пока на месте на остался просто частицы света и тьмы. Уриил стоял над тем местом, где секунду назад был бог, ветер разносил последние частицы света. На земле осталось только две вещи: Гунгнир и кожаная повязка, которую Один носил на пустой глазнице. Серафим сделал шаг вперёд и рухнул. Земля ударила его в лицо, но он почти не почувствовал, всё тело было одной сплошной раной. Он лежал в луже собственной крови и света. «Встань, — приказал он себе. — Люди. Ты должен снять барьер. Восстановить землю. Встань». Он уперся единственной рукой в землю и начал подниматься, сначала на колени, потом на ногу.Уриил поднял обе руки — даже ту, что висела на лоскуте кожи — и начал восстанавливать. Свет потёк из его ладоней, заполняя трещины, сглаживая кратеры, охлаждая лаву. Трава проросла снова, деревья выросли из пепла. Дома, разрушенные ударными волнами, собрались обратно, кирпич к кирпичу. Через минуту всё выглядело так, словно битвы и не было. После Уриил поднял руку, пальцы дрожали так сильно, что он едва мог их контролировать. Но он сжал их в кулак и ударил по воздуху. Временной барьер треснул, время возобновило свой ход. Люди ожили, продолжая праздновать, не подозревая о том, что только что произошло. Серафим вздохнул, и в данный промежуток кое-что увидел. Копьё дёрнулось, потом оно перевернулось, острие развернулось к Уриилу. И копьё «поползло» к нему. Как собака, ползущая к хозяину на брюхе. Древко скрёбло по земле, оставляя борозду, Уриил смотрел на это, не веря своему глазу. Гунгнир доползло до его ног и замерло. Острие ткнулось в землю рядом с его сломанной ногой, прося разрешения подняться. Серафим медленно наклонился — и взял копьё, в тот момент, когда его пальцы коснулись древка, руны вспыхнули ярко-белым светом. Ангел хмыкнул. — Хорошая прибавка к зарплате Серафима. Он закинул Гунгнир на плечо. Копьё легло идеально, словно всегда там и было, Серафим посмотрел вниз и увидел повязку Одина. Он поднял её свободной рукой, Уриил поднёс повязку к лицу и повязал на пустую глазницу. Серафим достал из кармана штанов мятую пачку сигарет — чудом уцелевшую после битвы — и вытащил одну. Прикурил щелчком пальцев. Затянулся: — Мою оболочку убьёт не хаос, а табак, — сказал он, выдыхая дым. — Но это лучше, чем ничего. Он посмотрел на небо, оно было чистым, и безоблачным. Битва закончилась, но война — нет. «Моисей, — подумал Серафим, и его единственный глаз сузился. — Пора навестить рай, — сказал Уриил вслух. — И сломать лицо Моисею. Он щёлкнул пальцами, реальность треснула перед ним, образуя портал, куда он благополучно зашёл.