Часть 42

Будь то демон младшего звена или демон старшего, всем отличившимся грешникам, а также коренным жителям Ада пришло странное уведомление в виде золотой листовки, которая появилась прямо в воздухе и объявила о созыве собрания семи сил. Изначально никто вообще не понял, о чём именно шла речь. Исключением стали демоны Гоэтии — они сорвались с места в одно мгновение, осознав, что был задействован первозданный порядок и что лишь одно-единственное существо в Аду способно инициировать подобную процедуру. И этим существом был Люцифер. Я улыбался, медлить я не стал. Сообщения были доставлены, смертные грехи были раскинуты по кругам, чтобы собрать всех нужных персон, до которых уведомление по тем или иным причинам не дошло. Исключительно быстро было создано помещение, приспособленное под нужды собрания: колоссальных размеров зал, без особых изысков, и, что самое примечательное, здесь не было никакого разделения на зоны — все ютились в одном общем пространстве. А собравшиеся всё прибывали и прибывали. И, что удивительно, как-то даже обошлось без конфликтов: либо у них внезапно проявились мозги, либо мой силуэт на балконе для вещания оказался слишком нервирующим, и потому они предпочли не рисковать. С какой-то стороны было любопытно наблюдать за тем, как взаимодействовали грешники и коренные демоны. У некоторых людей, особенно у Оверлордов, имелись свои нюансы. Дерзкими они были. Вельвет, видимо, отошла от последних событий и решила показать и рассказать, что кое-какие Гоэтии носят говно, а не одежду. Вокс от неё отошёл подальше — а то и правда могли бы и язык откусить. Зато нашлись другие высшие демоны, которые узнали модельера и решили пообщаться с ней уже по-деловому. Во-вторых, Вокс. Его-то знали все в Аду: Воксаграмом пользовалась каждая собака в Аду. Причём буквально — адские гончие были самыми активными пользователями соцсети. Пока я размышлял, первый человек напомнил о себе. — Я, конечно, не матерюсь почём зря, ведь я выше этого. Но твоё собрание — пиздец какая галиматня. Типа, ну собрал ты этих хуёв демонических, а дальше что? Только то от этого собрания толку ноль — Адам закинул ногу на ногу и развалился в кресле так, словно находился у себя дома, высунув ноги с моего балкона и демонстративно игнорируя взгляды снизу. В зале на мгновение стало тише. Не из уважения — скорее из любопытства. — Не умеешь ты мыслить стратегически, — уточка была на моём плече как влитая и, даже не меняя позы, вставила свои комментарии. — Резиновая подошва будет читать мне нотации? Ты охуела? — он повернул голову, прищурился и хмыкнул, будто происходящее начинало его искренне забавлять. Несколько демонов внизу ближе всего к нам, нервно переглянулись. Адам явно прощупывал границы дозволенного, проверяя, насколько далеко ему позволят зайти. Я же всё ещё молчал. Уточка не осталась в долгу. — Спорить со мной у тебя ещё стручок не вырос. А ты правда ничего не понимаешь в делах Ада. Тут раздробленность: каждый демон для себя царь и бог. Формальное подчинение они, конечно, соблюдают, но на деле — ничтожество. И иногда на деле нужно показывать, где их место. Смекаешь? Адам махнул рукой, ударив кулаком об ладонь, и хрустнул костяшками, будто уже примерялся к будущей драке. — То есть отпиздить их. А мне такое нравится, — улыбнулся Адам оскалом экзорциста. — Бля, Самаэль, в каком кармане ты хранил эту уточку? Достал бы раньше. С ней, по крайней мере, можно вести диалог. Я захлопнул рукой клюв уточки, которая явно собиралась сказать ещё что-то. Но я не позволил. С ожившей уточкой, которая уже однажды спасла меня от необдуманных действий, мы разберёмся потом. Сейчас были дела важнее. И в одном она была права — раздробленность действительно существовала. Именно поэтому собрание носило имя семи, а не одного. Хотя, если быть честным, это был скорее прагматичный ответ, чем проявление какого-либо единства. Всем остальным кругам было буквально наплевать на то, что происходило в чужом. Формально — друзья и союзники, на словах — единый Ад, но на деле не стоило рассчитывать на помощь, если что-то пойдёт не так. Каждый круг варился в собственном котле. И в каком-то смысле Гордыня была общим грехом — за всеми это водилось, без исключений. Никто не станет просить помощи у другого без крайней необходимости. Всё-таки никто не хочет показать, что на его кругу происходит нечто такое, с чем сам смертный грех справиться не в состоянии. Репутация в Аду стоила дороже любых союзов. Я телепортировался вниз. Многие вздрогнули — неожиданность наше всё. — Господин Люцифер. Знакомый голос. Я посмотрел в ту сторону. И действительно, кто бы это мог ещё быть, если не моя ученица. — Октавия, кажется, ты выросла. Причём обрела такт аристократа. Я думал, ты ненавидишь снобов, — я внимательно посмотрел на неё. И, что уж скрывать, мне было что отметить. Совушка действительно изменилась. Не считая тёмного платья, будто сотканного из звёздного неба, она обрела и силушку весьма приличную. Слишком приличную. Аура была плотной, выверенной, без лишних всплесков — такой уровень нельзя достичь просто так, даже при выдающемся потенциале. Интересно, кто её обучал? Подобную огранку силы не дают случайно. Даже если она от природы имеет потенциал, без наставника такого уровня не добиться. На мои слова девочка смутилась и отвела взгляд в сторону. Жест был знакомый, почти детский, и он резко контрастировал с той мощью, что скрывалась под внешним спокойствием. — Кхм… это… да, не мой стиль. Это всё из-за статуса. Мои друзья из молодого поколения Гоэтии настояли, чтобы я была выше всего окружения, чтобы затмевать их, — протараторила она, явно пытаясь поскорее закрыть тему. Я прищурился. Нет, она точно чего-то не договаривала. — Касаемо раскола среди Гоэтии. Как ты вообще умудрилась его допустить? И, главное, почему раскол? Вам вместе не жилось? Её взгляд потяжелел. Исчезла неловкость, исчезла суетливость — осталась только холодная решимость. — Эти старики не понимали, — медленно сказала она. — Они только и ждали момента, чтобы забрать всю власть себе. Но мы не такие. Только Люцифер и только наш бог может вести вокруг себя праведный путь. Это истина. Она сделала короткую паузу, словно проверяя собственные слова на прочность. — И мы верили, что вы вернётесь. Это была аксиома, от которой невозможно было уйти. Так должно было быть. И никак иначе. Её голос стал тише, но от этого только страшнее. — И я наведу порядок. Даже если для этого придётся срезать отцовскую плату… и голову мамаши. Сзади раздались шёпот и вздохи со стороны одной части Гоэтии, и я глянул туда. С одной стороны зала стояли молодые — те самые, что сейчас вздыхали, переглядывались и, казалось, были готовы вот-вот захлопать своему лидеру. Их восторг был осязаемым. А вот на другой стороне находились те, кого я знал. Те, кого я создавал вместе с Баалом. И это чувствовалось сразу — по взглядам, по осанке, по тому, как они держали силу при себе, не выплёскивая её наружу. Самым выделяющимся, несомненно, был Агарес — второй демон и первая рука Баала. Сейчас же, без всяких сомнений, именно он являлся фактическим руководителем старшего крыла демонов Гоэтии. Он стоял спокойно и неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалась власть, привыкшего удерживать хаос в кулаке. Второй, кто был мне действительно интересен, — это милашка Пеймон. Не хочу, конечно, портить ему отрог… но в действительности он предан мне как собака. Как-то раз я вскользь намекнул, что демонов Гоэтии, мол, маловато и неплохо бы увеличить их количество. Это была всего лишь идея, сорвавшаяся с моих губ, не приказ. И уже на следующий день Пеймон явился ко мне и сообщил, что процесс начался. Спустя пять месяцев родились первые десять принцев и принцесс Гоэтии. Моё лицо тогда нужно было видеть. Уж слишком буквально он воспринимает задачи. Его преданность, если честно, пугает даже меня. И он бы, без сомнений, уже бежал ко мне, если бы рядом не находился старший Агарес — отец Пеймона. Тот самый Агарес, который меня не очень любил. Прибить бы его, да слишком уж он ответственный. Без его руководства, особенно после исчезновения Баала, Гоэтия, вероятнее всего, давно бы перебили друг друга. И там же был замечен Столос. Выглядел он неважно — прямо как перед концом жизни, будто дальше уже ничего не будет. И в мою сторону он не смотрел. *** Ситуация среди демонов Гоэтии была чересчур закомплексованной. И ведь действительно — всё было хорошо… ну, относительно. Агарес покрутил бокал прекрасного вина — на его скромный вкус, достойного высшего демона. Люцифер знал, как подобрать нужный вкус для повидавшего жизнь желудка второго среди Гоэтии. Вообще-то они уже были готовы действовать: всего месяц — и была бы предпринята попытка свержения прошлой королевы, сумевшей всех обмануть. Под личиной невинной дуры скрывался жестокий тиран, от деяний которого мурашки бежали даже у него. Что уж говорить об остальных Гоэтия, которые, как шелудивые псы, попрятались и старались лишний раз не отсвечивать. А отсвечивать они могли — будь здоров. Каждый день — какая-нибудь пирушка или садомия. Ебучие родственнички. Если бы не приказ Отца Баала, он бы ни за что не создал этих ничтожеств, которые потом распадались, как тараканы. Даже сейчас все родственники вызывали лишь презрение — даже не столько своим поведением: пусть делают что хотят. Но как же Агарес ненавидел эти маски. Верные аристократы до мозга костей? Ещё чего. Все — извращенцы или ленивцы, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Ещё больший позор — что они винят и косо смотрят, вон, на того же Столоса, у которого роман с бесом. Как будто они сами таким не занимаются. Ой, как занимаются. А некоторые и вовсе на особом счету у Асмодея — как постоянные покупатели разных развлечений. А потом надевают благородные маски и выпендриваются, что всё вокруг — дерьмо. Хотя они хуже этого дерьма. И Агарес это знал — ведь по приказу Баала он покурировал всех этих мелких сутёнышей. Но что-то он ушёл от темы убийства королевы. Выпив ещё вина, он своим острым взглядом посмотрел в сторону живого Люцифера — и не просто живого, а чертовски сильного. Раньше сила ангела внутри пробивала душу и сковывала страхом, а сейчас всё стало совсем плохо. Это что, какая-то земная фэнтезийная брехня? Когда герой становится сильнее после смерти. Всё накрывается медным тазом. Лучше бы оставалась прошлая Чарли. Для её убийства всё было сделано на лучшем уровне — и даже несмотря на ту силу, с которой приходилось считаться и которая до своей смерти ничуть не уступала силе самого Люцифера. Главное — она была предсказуемой. И, что самое важное, всегда вела себя по шаблонам. А сейчас всё пошло под совиный хвост. Можно было бы захватить власть, а там уже и с Грехами договориться. А то, что по долгу в Аду должно править существо с кровью Люцифера, связывающей все души Ада… ничего, старшие бы пережили. Можно было бы оставить оболочку Чарли — живую и не живую одновременно. Этого вполне хватило бы, чтобы стабилизировать Ад. А то и так всё плохо. Нужно готовиться — потому что душа Агареса чувствовала: что-то скоро грядёт. И в последний раз подобное чувство приходило к нему перед войной с Хаосом. Сейчас же оно было в разы сильнее. Не к добру это было. — Меня печалит, что столь ответственный демон Гоэтии даже не подошёл ко мне. Слова за спиной заставили его сильнее сжать бокал. Гнида пришла — та самая, с которой он меньше всего хотел бы встретиться. Почему? Давняя травма, уходящая корнями на многие тысячи лет назад. Агарес почтительно повернулся, медленно прокручивая бокал в руках. Его фиолетовые глаза, в которых легко можно было заметить насмешливое веселье, скользнули по Люциферу — тому, кто внешне не изменился вообще, даже этот старый костюм, который он, похоже, не менял со времён создания всего сущего. Но одно приобретение было действительно существенным. И дело было даже не в силе. Это была уточка. Она выглядела крайне подозрительно: что это вообще за существо и откуда оно происходит? — Вижу, тебя интересует Уточка. Она мой советник. Люцифер всегда был эксцентриком до мозга костей. Но до такого не доходил даже самый последний фанатик. — Интересная игрушка. Злые языки говорят, что ты сделала себе игрушку для самоудовлетворения. — Хммм… интересно. Эти злые языки находятся в ближайших тридцати сантиметрах от меня? Ха-ха. — Более чем. Я их и распускаю — уж слишком хороший повод, чтобы не попробовать это сделать. Агарес не был сумасшедшим или безумцем — он был гордым и прямым. Он не прятался ни за маской, ни за чьей-либо спиной. Хвастаться, выставлять своё богатство напоказ — удел слабаков. А единственное, чему его по-настоящему научил Баал, — это не прогибаться ни под кого. И если уж сдыхать — то не поворачиваясь спиной. Философия истинного демона. Агарес хотел ещё вставить пару ласковых, но неожиданно в руках Люцифера появился его посох, и яблочным набалдашником Люцифер мягко прижал его к губам Агареса. Лидер Гоэтии не знал, что это значит. — Тише, тише… в каждом из нас живёт гордыня, но не каждому позволено делать из неё оружие, — спокойно закончил Люцифер, не убирая посоха от его губ. Агарес едва заметно дёрнул уголком рта и отстранился, позволяя набалдашнику скользнуть вниз. Слишком близко. И слишком показательно для существа, которое никогда ничего не делало просто так. Он встретился с ним взглядом — холодным, выверенным, лишённым той привычной ленивой иронии, которую Люцифер носил. Уточка, до этого молча восседавшая на краю стола, слегка наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то, чего Агарес не мог услышать. — Ты стал слишком напряжённым, — продолжил Люцифер так, словно говорил о погоде. — Это плохо отражается на стратегии. — Забавно слышать это от того, кто только что похоронил половину наших планов одним своим… возвращением, — сухо ответил Агарес. Планов ясно каких. — Планов? — Люцифер тихо усмехнулся. — Нет. Ты хоронишь их сам. Потому что всё ещё думаешь категориями старого Ада. Слова резанули точнее любого клинка. Агарес стиснул пальцы на ножке бокала так, что тонкое стекло жалобно скрипнуло. — Старый Ад хотя бы был стабилен. — Стабильность — это форма застоя, — мягко перебил его Люцифер. — А застой — прекрасная среда для гниения. — Ты ведь сам чувствуешь, — добавил он уже тише. — То самое. Агарес вздрогнул. Не внешне — внутри. Именно тем глухим, липким ощущением под рёбрами, которое невозможно было перепутать ни с чем другим. Он чувствовал это. Давление, будто сама ткань Ада начала натягиваться, истончаться, готовясь лопнуть. — Не притворяйся, — продолжил Люцифер. — Перед войной с Хаосом у тебя было то же выражение лица. Слишком точно сказано. Агарес медленно выдохнул. — Тогда мир треснул пополам. — А сейчас он готовится развалиться полностью, — спокойно ответил Люцифер. — И на этот раз враг приедет из вне. На этих словах Люцифер отвернулся, окончательно потеряв интерес к главе всех Гоэтий, и отошёл к понуро стоящему Столасу. Агарес задумчиво посмотрел на бокал — подобные вопросы не решаются так просто. Видимо, будет объявлена мобилизация. Это был единственный вариант, по которому Люцифер вообще мог теоретически собрать всех адских существ под одним знаменем. От одной этой мысли становилось больно — буквально, физически больно: осознавать, что ему, Агаресу, придётся сотрудничать с грешниками. По совести — и своих родственников более чем хватает. А тут ещё с этими выблядками работать, от которых не стоит ждать ничего хорошего. Каждый из них стремится стать сильнее, перевернуть всё, свернуть любые горы, не задумываясь о цене. Даже Лилит, первая грешница, обладала всеми этими качествами, возведёнными в абсолют. — Йоу, мудак, сколько мы там не виделись… пять, шесть тысяч лет? — от одного этого голоса у него снова скрутило живот. Сейчас начнётся понос. — Семь тысяч двести восемьдесят два года, десять часов, сорок восемь минут и двадцать секунд. — Ты это прямо считал? Влюбился в меня и отсчитывал время до второй встречи? Адам умел выбесить кого угодно. Что там — он был настоящей термоядерной боеголовкой проблем, особенно в пятой точке. — Не твоё дело, первый человек. Ты слишком ничтожен, чтобы я вообще о тебе думал. — Да? Ничтожен? — Адам размял руки, поправляя фуражку генеральского мундира. — Ох, сынок… можем проверить, что крепче: твой зад или моя рука. Самым противным было то, что Адам действительно был старше всех — и демонов Гоэтии, и Грехов. Поэтому он промолчал. Остальные и вовсе не решались подходить к такой компании, и вокруг них быстро образовалась своеобразная долина отчуждения. — Гордый задник от перьев, мы ждём, — спокойно произнёс Адам. Вот для чего он подошёл. Этот помнил. — Когда придёт время. — Смотри, задник от перьев, Рай возьмёт проценты за пользование нашими услугами, — бросил он и отошёл к какому-то демону, которого тут же пнул под зад, поприветствовав таким образом. Мудак. --- Быть психологом для Столоса я не собирался, но пришлось — слишком уж он откис. А кто работать будет? Понимаю, дочка ушла от него, ко всему прочему Столос успел развестись и потерять силы, и теперь мне наконец стало ясно, почему от него не чувствовалось никакой магии. Его силу связала Чарли — самолично, во время собрания Грехов и суда, когда Сатаны, как обычно, опять не было. Пара движений рукой — и вот, силы вернулись. Только от этого не стало ни тепло, ни холодно. — Спасибо, господин Люцифер, но я уже смирился с тем, что являюсь вечным неудачником, который ничего не добился в жизни. Я уже всё познал и стал заниматься медитацией. В следующей жизни у меня будет шанс искупить всё, что я сделал, — благоговейно вздохнул Столос. — В следующей жизни? — не мог не удивиться я. — Истинно так. Я решил верить в перерождение, в реинкарнацию. На душе моей от этого легче и на сердце проще. Труды и легенды о Сиддхартхе Гаутаме стали моим любимым чтением за последний год. Я оставил это без комментариев. В стане Будды появился новый последователь. Плохо ли это? Нет. Главное — чтобы не верили в тех богов, которые питаются верой и накапливают за её счёт свою мощь. Впрочем, я даже в каком-то смысле был ему благодарен за этот выбор. Буддизм, при всей своей странной для демона мягкости, хотя бы не строился на сделках, жертвах и кормлении чьего-то эго. Там не нужно было возносить молитвы в пустоту, чтобы кто-то наверху становился толще и сильнее. Там вообще не было «наверху» — только ты сам, твои ошибки и твои попытки с ними справиться. Столос даже сейчас говорил удивительно спокойно, слишком спокойно для существа, которое ещё недавно потеряло семью, статус и собственную магию. В этом спокойствии не было силы — лишь усталость, аккуратно завернутая в красивые слова. Он не хотел больше бороться. Не хотел возвращать себе место. Он просто искал оправдание, чтобы больше ничего не делать — и реинкарнация идеально подходила на роль последнего утешения. Я смотрел на него и прекрасно понимал: никакие возвращённые силы не вернут тому, кто уже решил сдаться, желание ими пользоваться. И, пожалуй, в этом было куда больше трагедии, чем во всех судах, проклятиях и лишениях, через которые ему пришлось пройти. Но работать ему все верно придётся. На что он просто кивнул. И решил завязать с разговором, вежливо поклонившись, отступив в сторону. Я же вернулся на балкон, в одно мгновение привлекая внимание всего зала. Все посмотрели в мою сторону. — Опасность идёт к нам. И во время своих путешествий я видел её собственными глазами. По сравнению с язычниками и по сравнению с Хаосом — ничто рядом даже не стояло. Они опасны настолько, насколько вы вообще способны это вообразить. Миллионы миров и вселенных были ими очищены. Их цель — не истребление людей. Их цель — уничтожение всего сверхъестественного. Любой формы магии. Любой сущности, выходящей за пределы человеческой природы. Их технологии давно перешли границу разумного и научного. Они хотят вернуть человечество в лоно чистой науки и стереть всё, что связано с магией, богами, демонами и аномалиями. Я сделал короткую паузу. — Мой хороший знакомый расскажет вам подробнее. Из толпы, держа руки за спиной, вышел не кто иной, как Эйнштейн. Некоторые молодые Гоэтии при его появлении невольно выпрямились — всё-таки именно он когда-то обучал их и вёл курсы выживания и ведения боя без использования магии. Эйнштейн остановился в центре зала и спокойно обвёл присутствующих взглядом. — Моё мнение предельно простое. Изучив воспоминания Люцифера и сопоставив их с данными по уничтоженным мирам, я и моя команда пришли к одному общему выводу. Он слегка наклонил голову. — Основа их технологий уходит в теоретическую модель, которую я когда-то разрабатывал как чисто умозрительный предел физики. В зале повисло напряжённое молчание. — В наших внутренних расчётах она проходит под названием «Теория нулевой причинности вакуума Ω». — Проще говоря, — продолжил он, — эта теория описывает слой реальности, в котором отсутствует сама необходимость причинно-следственной связи. Событие не обязано иметь источник. Эффект может возникать без причины. Система может изменяться без передачи энергии. Он говорил ровно и сухо. — Это не нарушение законов физики. Это область, в которой сами законы не являются обязательными. Эйнштейн сделал шаг вперёд. — Их устройства работают именно через этот нулевой слой. Они не вмешиваются в магические поля. Они не взаимодействуют с духовной материей. Они переписывают фундаментальную архитектуру мира. Поэтому они не подавляют магию. Не экранируют её и не блокируют. Они вырезают саму возможность существования магии из структуры реальности. Демоны, ангелы, боги, духи, аномальные формы жизни… для них вы не противники и не зло. Вы — побочный продукт нестабильной модели бытия... Эйнштейн на секунду замолчал. — А побочные продукты подлежат устранению. — Так бля, дедок, подожди, — Адам первый заговорил, чем вывел всех из себя — от грешников до коренных жителей Ада. Какое неуважение к выступающему самого Люцифера... — Старый, скажи же мне, как таким ебунам противостоять? А то звучит как-то слишком круто для каких-то злых выскочек из другой вселенной. Да вообще-то, эта ваша галиматья с другими мирами пиздец как напрягает голову. Альберт наклонил голову, посмотрев на Адама. — Я не знаю. — Подожди, чего? — Не знаю. Наверное, кроме них, этому никто не может противостоять. Единственный вариант, который я могу рекомендовать, — это бить сильнее, чем они. Всё-таки они действуют по законам физики: большая сила бьёт меньшую. Думаю, для тебя это не составит проблем. — Аааа, так бы сразу и сказал! Быть сильнее — это можно. Зал снова взорвался, но на этот раз по-другому. Если раньше это был шок от откровений Бельфегор, то теперь — чистый хаос осознания. — Погодите, погодите! — выкрикнул один из молодых Гоэтий, кажется, Андреальфус с вечным конфликтом со Столосам. Его ледяные перья топорщились от волнения. — Вы говорите, что они могут просто стереть нас? Всех? Как это вообще возможно?! — Технически, — спокойно ответил Эйнштейн, — они не стирают. Они переписывают локальные параметры реальности таким образом, что ваше существование становится невозможным. Вы не умираете — вы просто перестаёте быть возможными. — Охуеть, — выдохнул кто-то из толпы грешников. — Это же как... как будто тебя никогда и не было? — Именно, — кивнул Эйнштейн. Несколько демонов побледнели. Даже для жителей Ада подобная концепция была слишком пугающей. — А когда они придут? — выкрикнул Вокс, его экранное лицо мерцало от перегрузки информацией. — Сколько у нас времени? Месяц? Год? Десять лет? Эйнштейн посмотрел на Люцифера. Тот медленно выдохнул. — По моим расчётам, — сказал я, — у нас есть от трёх до пяти лет. Может, чуть больше, если нам повезёт. — ТРИ ГОДА?! — взвыл Маммон. — Ебануться?! Я даже инвестиционный портфель за три года не успею диверсифицировать! Что там говорить про подготовку к войне! — Заткнись, жирная задница, — огрызнулась Левиафан. — Твои деньги не помогут, когда нас всех сотрут из реальности. — МОИ ДЕНЬГИ ВСЕГДА ПОМОГАЮТ! — взревел Маммон. — Господи, даже перед концом света вы не можете заткнуться, — простонала Вельвет, закатывая глаза. — Кстати, Маммон, твой костюм выглядит так, будто его шили слепые гоблины. Серьёзно, золотые пуговицы с зелёным пиджаком? Это же преступление против вкуса. — ЭТО КЛАССИКА! — возмутился Маммон. — Классика говна, — парировала Вельвет. — ТИШИНА! — рявкнул я снова, и зал замолчал. Уточка на моём плече тихо крякнула, и я услышал её шёпот в голове: Они как дети. Глупые, жадные дети. «Это верно», — мысленно ответил я ей. — Продолжай, Альберт, — кивнул я учёному. Эйнштейн прочистил горло. — Их флот движется через межпространственные коридоры. Это позволяет им преодолевать огромные расстояния за относительно короткое время. Однако создание стабильного коридора в нашу реальность требует точных расчётов и подготовки. Именно поэтому у нас есть время. Хотя это все теория на воспоминаниях Люцифера. Держите это в уме. — А Рай? — неожиданно спросил Аластор, его голос прозвучал с характерным радио-эффектом. Он стоял в углу, опираясь на свой посох, его улыбка была широкой, но глаза... глаза были холодными и расчётливыми. — Они тоже в опасности? — Да, — кивнул Эйнштейн. — Ангелы, демоны, боги — все сверхъестественные существа являются целями. Для них нет разницы между добром и злом. Есть только магия и её отсутствие. — Значит, ангелы тоже сдохнут, — задумчиво произнёс Аластор. — Как... интересно. — Эй, радио-ублюдок, — окликнул его Адам. — Не строй из себя философа. Аластор лишь шире улыбнулся, но промолчал. — У меня вопрос, — поднял руку один из старших Гоэтий, Барбатос. — А если мы проиграем и после спрячемся? Уйдём в другие измерения? Закроемся в карманных реальностях? — Не поможет, — покачал головой Эйнштейн. — Их сканеры обнаруживают магические сигнатуры через любые барьеры. Чем сильнее вы, тем ярче светитесь для них. Прятаться бесполезно. — Охуеть, — выдохнул Барбатос. — А если мы просто... не будем использовать магию? — предложил кто-то из грешников. — Типа, притворимся обычными? — Ваша сущность состоит из магии, — терпеливо объяснил Эйнштейн. — Вы не можете перестать быть магическими. Это всё равно что попросить огонь перестать гореть. — Тогда мы в жопе, — резюмировал другой грешник. — Именно, — согласился Эйнштейн. Зал погрузился в тяжёлое молчание. Реальность происходящего начинала доходить до всех. — Погодите, — вмешался Вокс, его экран мигал от активной работы процессора. — Вы говорите, что у них миллионы кораблей. Сколько именно? Дайте конкретные цифры. Эйнштейн посмотрел на Люцифера. Тот кивнул. — По данным, воспоминаний люцифера которые я смог собрать, — начал Альберт, — их флот насчитывает приблизительно двенадцать миллионов боевых единиц. Каждая способна уничтожить планету размером с Землю. Тишина была оглушающей. — Двенадцать... миллионов? — переспросил Вокс, его голос выдавал расчёты. — Такое невозможно победить. — Не невозможно, — возразил Агарес, его фиолетовые глаза сузились. — Просто очень, очень сложно. — Ты оптимист, — фыркнула Левиафан. — Я реалист, — парировал Агарес. — И я знаю, что паника нам не поможет. — А что поможет? — спросила Октавия, её голос звучал твёрдо, но в нём читалось напряжение. — Какой у нас план? Все взгляды обратились на меня. Я медленно выдохнул. — План прост, — сказал я. — Мы объединяемся. Все. Грехи, Гоэтии, Оверлорды, грешники, адские звери — все. Мы создаём единую армию. Единое командование. Единую цель. — Это невозможно, — покачал головой один из старших Гоэтий. — Мы слишком разные и у нас много противоречий. — Тогда вы умрёте, — просто сказал я. — Все. До единого. Мои слова повисли в воздухе, как приговор. — Кроме того, — продолжил я, — нам нужно будет работать с Раем. Зал взорвался снова. — ТЫ ЕБАНУЛСЯ?! — взревел Маммон. — Работать с этими святошами?! — Они нас ненавидят! — добавила Левиафан. — И мы их ненавидим! — поддержал кто-то из грешников. — МНЕ ПОХУЙ НА ВАШИ ЧУВСТВА! — рявкнул я, и моя сила прокатилась по залу волной, заставляя всех присесть под её тяжестью. — Либо мы работаем вместе, либо мы все сдохнем. Выбирайте. Тишина. — Я видел, что они делают, — продолжил я тише, но от этого не менее страшно. — Я видел миры, которые они уничтожили. Целые цивилизации, стёртые в пыль. Боги, демоны, ангелы — всех. Никого не пощадили. Они не берут пленных. Они не ведут переговоров. Они просто приходят и стирают всё. Я сделал паузу, давая словам осесть. — Один из миров, который я видел, был населён существами, которые могли манипулировать самой тканью реальности. Они были сильнее любого из рядовых Оверлордов. И знаете, что с ними стало? Никто не ответил. — Их стёрли за три дня. Три дня, и от целой цивилизации не осталось даже воспоминаний. Ужас на лицах демонов был осязаемым. — Так что выбирайте, — повторил я. — Либо вы работаете вместе, либо вы умираете по отдельности. — Ладно, — наконец сказал Маммон, тяжело вздохнув. — Я в деле. Но только потому, что не хочу терять свои деньги. — Я тоже, — кивнул Асмодей, всё ещё бледный после откровений Бельфегор. — Хотя мне это и не нравится. — И я, — добавила Левиафан. Один за другим, Грехи начали соглашаться. — А как насчёт армий? — спросил один из Гоэтий. — У нас есть легионы. Миллионы демонов под нашим командованием. Они будут полезны? — Да, — кивнул Эйнштейн. — Но их нужно будет обучить. Их магия бесполезна против этих технологий. Им придётся научиться сражаться по-другому. — По-другому? — переспросил Гоэтий. — Как? — Физически, — ответил Эйнштейн. — Грубая сила. Скорость. Выносливость. Всё, что не зависит от магии. — Это же примитивно, — поморщился Гоэтий. — Зато эффективно, — парировал Эйнштейн. — Эй, дедок, — окликнул Адам. — А что насчёт оружия? У нас есть ангельская сталь. Она может пробить что угодно. — Ангельская сталь работает против магических существ, — объяснил Эйнштейн. — Против технологий она бесполезна. Нам нужно будет создать новое оружие. Что-то, что сможет пробить их броню. — И сколько времени это займёт? — спросил Вокс. — Месяцы. Может, годы, — ответил Эйнштейн. — Зависит от ресурсов и рабочей силы. — У нас есть и то, и другое, — заверил Маммон. — Деньги решают всё. — Не в этот раз, — покачал головой Эйнштейн. Маммон поморщился, но промолчал. — А что насчёт информации? — спросил Аластор, его голос звучал задумчиво. — Несколько они быстро приспосабливаться? — Верно, — кивнул Эйнштейн. —. Их технологии постоянно эволюционируют. То, что работало против них вчера, может не сработать завтра. — Значит, нам нужно быть гибкими, — резюмировал Аластор. — Адаптироваться и Импровизировать. — Именно, — согласился Эйнштейн. — Это я умею, — улыбнулся Аластор. — Погодите, — вмешался Пеймон, его голос дрожал от волнения. Он всё это время стоял рядом с Агаресом, явно сдерживаясь, чтобы не броситься ко мне. — Господин Люцифер, а что насчёт нашего наследия, гримуары, свитки, великие книги! Я посмотрел на него. — Их нужно будет эвакуировать, — сказал я. — В безопасные зоны. Подальше от фронта. — А что насчёт нас, простых грешников? — выкрикнул кто-то из толпы. — Мы что, тоже должны воевать? — Да, — кивнул я. — Все должны воевать. Или хотя бы помогать. Каждый, кто может держать оружие, будет нужен. — Но мы же слабые! — возразил грешник. — Мы не Гоэтии! И Не Оверлорды! — Тогда станьте сильнее, — просто сказал я. — Или умрите. Жестоко? Да. Но правдиво. — Охуеть, — выдохнул грешник и отступил в толпу. — Эй, Люцифер, — окликнул меня Вокс. — А что насчёт пропаганды? Нам нужно будет поднять боевой дух. Объединить всех под одним знаменем. Я могу помочь с этим. Я посмотрел на него. В его глазах читался расчёт, но также и искренность. Он действительно хотел помочь. Или хотя бы выжить. — Хорошо, — кивнул я. — Займёшься этим. Но никакой провокации. Только правда. Люди должны знать, с чем мы столкнулись. — Понял, — кивнул Вокс. — А я займусь обмундированием, — вмешалась Вельвет. — Если уж нам всем сдыхать, то хотя бы в приличной одежде. Несколько демонов фыркнули, но никто не возразил. — Отлично, — кивнул я. — Кто-то ещё хочет что-то сказать? — Ещё как... Это было не слово — это был звук, который пронзил реальность, как ржавый гвоздь, вбитый в самое сердце мироздания. Все вздрогнули. Нет, не просто вздрогнули — все, каждый демон в этом зале, каждый грех, каждый Гоэтий, каждый грешник, даже Адам с его наглой уверенностью, даже Аластор с его вечной улыбкой — все разом дёрнулись, словно невидимая рука схватила их за горло и сжала. Я тут же рефлекторно сделал барьер вокруг Эйнштейна. Пока зал замер. Сотни демонов застыли в неестественных позах, их дыхание прервалось, глаза расширились. Кто-то из грешников упал на колени, не в силах выдержать давление. Несколько младших Гоэтий побледнели так, что их кожа стала почти прозрачной. Даже Грехи — существа, воплощающие саму суть пороков — замерли, их обычная самоуверенность испарилась. Уточка на моём плече напряглась, её маленькое тельце задрожало. Я услышал её шёпот в голове: «Хе хе хе это оно, новый путь, Люц». Я повернулся к двери. Все повернулись вместе со мной, сотни пар глаз устремились в одну точку. Дверь начала открываться. Медленно. Мучительно медленно. Массивные створки, способные выдержать удар армии, скрипели и стонали, словно сама материя сопротивлялась тому, что входило внутрь. Щель расширялась сантиметр за сантиметром, и из неё потянуло... запахом. Несколько демонов закашлялись. Кто-то зажал нос. Вельвет поморщилась, её лицо исказилось от отвращения. Вокс отступил на шаг, его экранное лицо мигнуло от перегрузки сенсоров. — Твою же за ногу, — выдохнул я. — Именно сейчас. Из всех возможных вариантов, когда оно могло прийти, это издевательство. Дверь распахнулась полностью, и в проёме появилась фигура. Плащ. Капюшон скрывал лицо, отбрасывая глубокую тень, в которой не было ничего — только пустота. Фигура вошла внутрь. Шаги были медленными, размеренными, каждый звук эхом отдавался в абсолютной тишине зала. Фигура остановилась в центре зала, окружённая сотнями демонов, но совершенно не обращая на них внимания. Голова под капюшоном медленно повернулась, обозревая собравшихся. Я чувствовал, как взгляд скользит по лицам. — Интересно, — голос был тихим, но он прозвучал так, словно говорящий стоял рядом с каждым из нас. — Столько старых лиц. Столь давно это было. Помню, как час назад. Фигура повернулась ко мне, и я почувствовал, как этот взгляд пронзает меня насквозь, видит всё — каждую мысль, каждый грех, каждую тайну. — И самая приятная встреча... — пауза, тяжёлая, давящая, — с тобой. Рука поднялась к капюшону . Пальцы — длинные, костлявые, покрытые морщинистой кожей — схватили край ткани. И стянули. Капюшон упал, и фигура рассеялась, словно дым, унесённый ветром. На её месте остался... человек. На первый взгляд — самый обычный человек. Среднего роста, стройного телосложения, с тёмными волосами и спокойным лицом. Он выглядел молодо — лет двадцать, не больше. Чистое лицо, без шрамов, без морщин. Простая одежда, ничего примечательного. Он мог бы затеряться в любой толпе, пройти мимо, и никто бы не обратил внимания. Но глаза были демоническими. В них не было злобы и ненависти. — Моисей... — выдохнул я, и это имя прозвучало как проклятие. Он улыбнулся, дружелюбно. — А ты помолодел, — сказал я. — Помню, что ты был стариком с бородой, а тут по виду младше, чем Адам. Он неожиданно наклонил голову и указал на себя, на своё лицо. — Ты про это? — спросил он, и в его голосе прозвучала нотка... веселья? — Так это... Он поднял руку к своему лицу. Пальцы коснулись кожи у виска. И начали тянуть. Кожа поддалась слишком легко. Она отделилась от плоти с тихим, влажным звуком, похожим на отрывание мокрой ткани. Моисей тянул дальше, и кожа сползала, как маска, обнажая то, что было под ней. Под молодой, гладкой кожей скрывалось лицо мумии. Сморщенное, высохшее, покрытое глубокими морщинами, которые больше походили на трещины в древней коже. Плоть была серой, натянутой на кост.. Губы отсутствовали, обнажая жёлтые, кривые зубы. Глазницы были глубокими и пустыми. — Не моя кожа, — объяснил Моисей, его голос теперь звучал иначе — суше, старше, словно исходил из глубин гробницы. Он отпустил край кожи, и она вернулась на место, снова скрывая мумифицированное лицо под маской молодости. — Но в этом ли вопрос? Зал замер в абсолютном молчании. Несколько демонов отвернулись, не в силах смотреть. Кто-то из грешников согнулся пополам, его вырвало прямо на пол. Даже Грехи выглядели потрясёнными. Маммон побледнел, его обычная жадность сменилась чистым отвращением. Асмодей сглотнул, его лицо исказилось. Так как они поняли, что за магию использует Моисей. И насколько это дерьмо запретное божественными законами. Моисей выпрямился, его молодое лицо снова безмятежным. — Я пришёл по одному требованию, — сказал он, и его голос прозвучал громче, наполняя зал. — Миру угрожает угроза. И лишь общими силами мы можем справиться. Он сделал паузу, давая словам осесть. Затем продолжил, и в его голосе прозвучала сталь: — Я прошу капитуляции Рая и Ада. И всего, что с ними связано. Слова Моисея висели в воздухе. — Чего? — наконец выдавил Адам. Он сделал шаг вперёд, его крылья расправились, лицо исказилось от гнева. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, что-то грубое и оскорбительное, как он обычно делал. И тут же увёл голову в сторону. Инстинкт. Чистый, боевой первобытный инстинкт заставил его дёрнуться в последний момент. Там, где секунду назад была его голова, теперь не было ничего — только пустота и лёгкое искажение воздуха, словно что-то невидимое прошло сквозь это пространство. Рядом стоявшему Оверлорду повезло меньше. Он даже не успел понять, что произошло. Одно мгновение он стоял, наблюдая за происходящим, его лицо выражало смесь любопытства и страха. В следующее мгновение его не стало. Он взорвался. Тело Оверлорда буквально разлетелось на куски. Плоть разорвалась, кости раскололись, кровь брызнула во все стороны фонтаном. Голова отлетела в сторону, глаза всё ещё были открыты, выражение лица застыло в вечном удивлении. И всё это произошло за долю секунды. Моисей стоял спокойно, его молодое лицо не выражало ничего. Ни удовлетворения. Ни злобы. Только лёгкое любопытство, словно он наблюдал за интересным экспериментом. — Интересные фокусы у тебя, — сказал я, и мой голос прозвучал холодно, как лёд. Я не двинулся с места. — Где научился? У Хаоса? Моисей повернулся ко мне, и его улыбка стала шире. — Ты не меняешься, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка... ностальгии? — Верно. Но разве это проблема? Он сделал шаг вперёд, его движения были плавными, почти грациозными. — Сейчас ваша проблема — выжить. И только я смогу помочь вам. Капитулируйте. Отдайте мне контроль. Я поведу вас через эту бурю. Я спасу вас. Всех. Его слова звучали искренне. Почти убедительно. Но в них читалась ложь — тонкая, едва уловимая, но ложь. — Отказываемся, — сказал я твёрдо, и моя сила прокатилась по залу волной, отталкивая давление Моисея. — Да, — сказал Адам разминая кости, теперь его не поймать на такой атаке, его голос звучал твёрдо. — Пошёл нахуй. И зал взорвался. Не метафорически конечно, он взорвался аурой. Сотни демонов — Грехи, Гоэтии, Оверлорды, грешники, адские звери — все разом выпустили свою силу. Красная, чёрная, фиолетовая, золотая — аура всех цветов и оттенков заполнила зал, смешалась в единый, ослепительный поток энергии. Воздух задрожал, стены затряслись, пол треснул под давлением. И всё это обрушилось на Моисея. Он отступил. На шаг. Затем ещё на один. Его молодое лицо исказилось — не от страха, но от удивления. Он не ожидал этого. Не ожидал, что они объединятся. Не ожидал, что демоны и ангел встанут плечом к плечу против него. — Значит, война... — прошептал он, и в его голосе прозвучала печаль. Моисей исчез, растворился в воздухе, как дым.