Часть 15: Геройское имя

Что такое имя? Шум, случайный набор звуков, возникающий из ниоткуда и прилипающий к человеку, как смола. Этикетка, которую вешают при рождении, или клеймо, которое выбирают сами, чтобы упростить себя для чужих глаз. Ло сидел, уставившись на пустую белую табличку, лежавшую на парте. Она казалась ему тяжелее любого камня, который он мог поднять своей причудой. Вокруг царил гул — одноклассники с горящими глазами и возбужденными голосами выдумывали себе громкие, звучные псевдонимы, которые должны были кричать об их силе, их уникальности, их будущей славе. Для них это была игра, очередной весёлый квест. Для него — экзистенциальная ловушка, в которую он угодил по собственной глупости. Какое геройское имя ему выбрать? «Сора Юичи» звучало слишком по-человечески, слишком обыденно, как будто он пытается выдать себя за кого-то нормального, кем он не был и никогда не будет. Оно было маской, под которой скрывалась лишь пустота. А настоящее его имя, то, что было выжжено в самых глубинах его подсознания ещё до того, как он научился связывать звуки в слова, было единственным, что отзывалось в нём истинным, хоть и болезненным, эхом. Лололошка. Оно приходило к нему в кошмарах, шепталось на ветру в самых тёмных переулках его памяти, отзывалось тупой, ноющей болью в старых шрамах, рассекавших его кожу. Но использовать его было нельзя. Слишком много теней из того, догеройского мира, знали это имя. Слишком много крови и тишины было с ним связано. Обнажить его здесь, в этих стерильных, пахнущих мелом и надеждой стенах Юэй, значило вывалить перед всем миром своё гнилое нутро, призвать тех призраков, от которых он, казалось, когда-то сбежал. — Пф, тоже мне проблема, — фыркнул Джон, восседая на краю его стола и беспечно качая ногой в чёрном ботинке. Его оранжевый шарф резал глаз, яркое пятно в серости класса, а белый лабораторный халат выглядел униформой патологоанатома, вскрывающего не труп, а всю эту жалкую, наигранную идею о героизме. — Просто нацарапай «Убийца». Честно, без прикрас. Или «Палач». Тебе ведь не впервой приводить приговоры в исполнение. Или, на худой конец, «Могильщик». Вполне подходит для того, кто закапывает своё прошлое с таким упорством. Ло проигнорировал его, снова погружаясь в трясину собственных мыслей. Имя… Оно было ключом, но к какой двери? Кто он сейчас? Тот бледный парень со шрамом на щеке и голубыми очками, который пытается изображать из себя студента, пряча руки в карманах? Или тот, кто в дымном лесу USJ, в удушающих клубах неизвестного газа, с холодной, отточенной эффективностью превращал тела нападавших в кровавую массу, действуя на чистом, животном инстинкте, до которого ему не было никакого дела? Тот, кто на Спортивном фестивале, под рев тысяч глоток, позволил чему-то тёмному и чужеродному вырваться на свободу и сокрушить Бакуго и Тодороки с ледяной, нечеловеческой яростью? Или, может, он тот самый мальчик, который когда-то стоял в тёмном баре, прислонившись спиной к стойке, пока огромный Гридах, с его шрамом через глаз и обломанным бивнем, молча мыл бокал, и это молчание было единственным утешением? Тот, кто приносил две тарелки дешёвого рамена к голубо-синему граффити на заброшенной стене, чувствуя в груди дыру, которую не мог заполнить ни едой, ни попытками вспомнить, кому вторая порция? Воспоминания накатывали волнами, грязными и обрывочными. Заброшенный бойцовский клуб. Давящая тишина, нарушаемая лишь стуком капель с протекающего потолка и глухими ударами по груше, которая раскачивалась на ржавой цепи, словно повешенный. Запах пыли, старого пота, ржавого железа и чего-то ещё, чего нельзя было назвать, но что навсегда впиталось в стены. И Он. Белоснежка. Тот, с кем было «слишком много вместе». Тот, чьё отсутствие теперь ощущалось физически, как ампутированная конечность, которая всё ещё болит. Их разговор в полумраке, слова, которые тогда казались лишь игрой ума, философией под аккомпанемент стука кулаков, а теперь звучали как пророчество, высеченное на его надгробии: «Может, всё, что мы делаем, это просто способ не чувствовать себя мёртвыми». А потом — Кайден. Его лицо, искажённое яростью и страхом, превращающееся в кровавое месиво под его собственными ударами. Хруст хрящей, тёплая влага на костяшках пальцев. Глубокая, первобытная ярость, которая поднималась из самого нутра, приходила так же естественно, как дыхание, и была в тысячу раз привычнее. «Лавочник уже давно назначил награду за твою голову». Этот новый мир, мир ярких костюмов и громких лозунгов, был всего лишь тонким, хрупким слоем краски, нанесённым поверх настоящего, дикого и жестокого мира, в котором он вырос и который никогда по-настоящему его не отпускал. — Юичи-кун? Ваша очередь представить свой выбор. Голос Сущего Мика, ровный и громкий, словно гильотина, опустился на его сознание, обрубая нити размышлений. Класс затих, десятки пар глаз уставились на него, ожидающе, любопытно, а некоторые — с плохо скрытым раздражением от его затянувшейся паузы. Ло почувствовал их взгляды на своей коже, как лёгкие уколы. Взгляд Аизавы, тяжёлый и пронизывающий, будто видящий все те грязные тайны, что он пытался спрятать. Взгляд Тодороки, холодный и настороженный, с отголоском того унизительного поражения на фестивале. Взгляд Бакуго, пылающий немой, сдерживаемой злобой, готовый в любой момент взорваться. Мыслей не было. Только пустота и смутное отвращение ко всей этой процедуре. Его рука, словно сама по себе, потянулась к маркеру. Он что-то быстро, почти неразборчиво нацарапал на табличке, не глядя на результат, не вдумываясь в смысл. Он поднялся, и его шаги к передней части класса отдавались в его ушах глухим, мертвенным эхом, будто он шёл по дну высохшего колодца. Он встал рядом с Полночью, чувствуя, насколько нелепо и чужеродно он выглядит здесь со своим каменным, ничего не выражающим лицом и бурей, бушующей у него внутри. Он поднял табличку, повернув её к классу. Он видел, как некоторые вытянули шеи, пытаясь разобрать написанное. Его собственные губы уже приоткрылись, чтобы издать тот самый набор звуков, который он только что придумал, чтобы озвучить эту очередную ложь, этот новый слой маскировки, но… --- …в тот самый миг, когда первый слог готов был сорваться с его губ, где-то на другом конце города, у груды битого бетона и искорёженной арматуры, что всего два дня назад ещё была бойцовским клубом, стоял человек. Он медленно бродил по периметру разрушения, его сапоги с тяжёлым подошвами ворошили обломки, с глухим стуком отшвыривая в сторону осколки кирпича и щепки. Он что-то бурчал себе под нос, бессвязный, шипящий поток ругательств, смешанных с обрывками фраз, имён, проклятий. Воздух здесь всё ещё был густ и тяжёл, пропитанный едкой пылью, запахом старой, впитавшейся в камень крови и новым, резким смрадом тления и окончательного разрушения. — Как жаль, что наше место разрушено, Ло… — его голос внезапно сменил тональность, став тихим, почти ласковым, что дико контрастировало с искажённой мрачной гримасой, которую можно было угадать в глубине его капюшона. — Мы столько всего здесь начинали. Столько всего… не закончили. Он внезапно опустился на корточки, движение его было неестественно плавным и тихим, как у большого хищника, припадающего к земле перед прыжком. Его пальцы, одетые в поношенную перчатку с обрезанными пальцами, с нежностью, которой они казались совершенно неспособны, обхватили крупный, запылённый булыжник. Камень лежал в его ладони совершенно инертным, холодным и мёртвым куском породы. Но через секунду его серая поверхность начала темнеть, покрываться пузырями, издавать лёгкое, зловещее шипение. Камень не просто нагревался — он плавился, его структура распадалась, превращаясь в вязкую, раскалённую до багрового свечения массу, которая сочилась сквозь его пальцы, падая на землю с тихим, влажным хлюпаньем и оставляя на грунте чёрные, дымящиеся подпалины. От его руки тянуло невыносимым жаром, но на его лице не дрогнул ни один мускул, будто плоть и нервные окончания давно перестали для него что-либо значить. — Я бы с радостью закончил начатое, — прошептал он, и его гупы растянулись в маниакальную, широкую до неприличия улыбку, в которой читалось и безумие, и тоска, и какая-то детская, извращённая радость от разрушения. Он резко встал во весь рост и, с коротким, мощным размахом, швырнул то, что осталось от камня, в большую лужу мутной, маслянистой воды, скопившуюся неподалёку в яме от обрушения. Вода взорвалась громким, яростным шипением, взметнувшись в воздух клубами белого, ядовитого пара и брызгами грязи. Он убрал обожжённые, закопченные руки в карманы своего длинного, поношенного пальто, его плечи слегка подрагивали — не от боли, а от сдерживаемого, бьющего через край напряжения. — Пора бы уже «Белоснежке» восстать из мёртвых, не находишь? — его голос снова сорвался на высокую, истеричную ноту. — Заскучал я без тебя. Слишком тихо стало. Слишком… чисто. Его смех, одинокий, разорванный и лишённый всякой радости, прокатился по пустырю, не встретив ни ответа, ни эха. Он говорил сам с собой, с призраками, с пустотой, что стала его единственным спутником. И, всё ещё давясь этим горьким хохотом, он развернулся и зашагал прочь, его силуэт быстро растворился в сгущающемся сером сумраке наступающих сумерек, оставив после себя лишь давящую тишину, запах гари и расплавленного камня и ощущение неотвратимой, надвигающейся беды. --- Ло сидел за длинным столом в школьной столовой, механически пережевывая безвкусный, разваренный рис. Его одиночество, обычно нерушимое, как крепостная стена, сегодня было нарушено непрошеными гостями. Рядом, устроившись на соседних стульях, расположились Мидория и Урарака. Их оживлённая болтовня, полная наивного энтузиазма и простых школьных забот, была для него чем-то вроде фонового шума, бессмысленного гула, пока его имя не прозвучало прямо рядом, заставив его насторожиться. — Юичи-кун, а вы с кем будете проходить стажировку? — спросила Урарака, её пухлые щёки порозовели от возбуждения. Она смотрела на него с неподдельным, искренним интересом, который вызывал у Ло лишь лёгкое раздражение. — На вас же должно было прийти столько предложений после Фестиваля! Вы были так сильны! Ло медленно перевёл на неё свой пустой, отрешенный взгляд, скрытый за тёмными линзами очков. Он не проверял папку с предложениями. Ему было глубоко плевать на рейтинги и мнение каких-то героев, которых он в большинстве своём даже не знал. — Я… я подал заявку Гран Торино! — восторженно, словно боясь, что его перебьют, выпалил Мидория. Он весь светился от счастья, его глаза сияли с такой силой, что Ло захотелось отвернуться. — Он хоть и пожилой герой, и мало известный, но я думаю, я смогу научится у него новому! — Ого! Это же потрясающе, Мидория-кун! — Урарака захлопала в ладоши. — А я долго думала и решила поехать на стажировку к Ганхэду! Учится рукопашному бою! Их глаза, полные ожидания и какого-то глупого, детского доверия, снова уставились на Ло. Он тяжело вздохнул, словно воздух в столовой вдруг стал слишком густым, и отодвинул от себя почти полную тарелку. Еда внезапно показалась ему совершенно несъедобной. — Я ещё не решил, — солгал он, глядя куда-то в сторону, на стену с плакатами, пропагандирующими здоровое питание. Он не просто не решил — он не собирался никуда ехать. Или, в крайнем случае, выберет самое заурядное, самое незаметное агентство на задворках префектуры, куда не суётся ни пресса, ни любопытные одноклассники, лишь бы от него отстали. — А… а я видел сегодня утром, как вы выходили из крыла курса поддержки, — робко, словно боясь показаться навязчивым, заметил Мидория. — У вас всё в порядке? С костюмом ничего не случилось? Ло пожал одним плечом, небрежным, отстранённым жестом. — Меняю. Старый… не совсем подходит. — Это была ещё одна ложь, легко и привычно слетевшая с его губ. Старый костюм был идеален. Тактичный, функциональный, тёмный, сливающийся с тенями, с кучей карманов для всего, что может внезапно понадобиться в бою. Но что-то внутри, тот самый навязчивый голос, что шептал о «лучшей версии», о необходимости сиять, а не прятаться, заставил его отнести совершенно новые, нелепые и вычурные чертежи в мастерскую поддержки. Новый костюм, который сейчас собирали по его, а скорее по Джоновым, эскизам, был другим. Более ярким. Более вызывающим. Более подходящим для того громкого и пустого имени, которое он только что придумал от безысходности. Разговор постепенно затух, исчерпав себя. Мидория и Урарака, закончив свою трапезу, вежливо попрощались и направились к выходу, унося с собой своё сияющее настроение. Ло поднялся следом, его движения были медленными, уставшими, будто каждое из них давалось с огромным усилием. На выходе из столовой, в углу, стояла большая пластиковая мусорка, переполненная объедками, использованными подносами и смятыми салфетками. Не останавливаясь, не замедляя шага, Ло вынул из кармана брюк смятую, испещрённую складками табличку. Он даже не взглянул на неё, не пожелал в последний раз увидеть это слово, которое теперь стало его очередным алиби. Одным точным, отработанным движением, словно он проделывал это тысячу раз, он отправил её в грязное, пахнущее отходами нутро бака. Бумажный квадратик, белый и уже заляпанный жиром от его пальцев, перевернулся в воздухе, упал на горку картофельных очистков и на мгновение замер, открывая написанное крупными, решительными, но бездушными буквами: «Аврора: Герой завтрашнего дня»