Часть 19: Тёмные тайны (начало)

Нож лёг на разделочную доску не с постукиванием, а с тихим, влажным шуршанием лезвия по старому, иссечённому мелкими рубцами дереву. Звук был не резким, а округлым, завершённым, будто инструмент сам находил своё законное место отдыха после работы. Лезвие, тускло блеснув в сером, безрадостном свете, который пробивался сквозь полупрозрачные, выцветшие от времени занавески кухни, теперь покоилось, вобрав в себя отблески этого утра и став его частью. Хлеб уже лежал разрезанный. Два ломтя, вырезанные из середины батона с хирургической точностью — одинаковой толщины, с ровными, почти геометрическими краями. Их поверхность, слегка пористая, дышала слабым запахом дрожжей и тепла. Ло провёл подушечкой большого пальца по верхней корочке, ощущая сеть мелких, безобидных трещин. Он выбрал этот хлеб не из-за вкуса, который был нейтральным, забываемым. Он выбрал его за структуру. За то, как мякоть пружинила под давлением, не крошась, за то, как корка держала форму, не превращаясь в острые осколки. Это был хлеб-фундамент. Надёжный. Предсказуемый. Масло, уже достаточной мягкости, лежало в маленьком фарфоровом блюдце, оставленном на краю стола, чтобы уравняться с комнатной температурой. Ло зачерпнул ровно столько, сколько было нужно, и начал распределять его по поверхности хлеба. Движения его кисти были плавными, круговыми, почти ласковыми. Жирный, желтоватый крем ложился тончайшей, почти невидимой плёнкой, заполняя каждую пору, сглаживая микроскопические неровности, превращая матовую поверхность в лоснящуюся, готовую принять следующее. Он не оставлял сухих островков. Каждый миллиметр был учтён. На плите, старой, с потрескавшейся эмалью, тихо, с мерным, убаюкивающим бульканьем работала кофеварка. Чёрный, глянцевый пластик корпуса был нагрет. Из носика поднималась струйка пара, невидимая, но ощутимая по запаху. Аромат свежесмолотых, тёмно-обжаренных зёрен начинал свой неспешный захват территории кухни. Он был густым, земляным, с горьковатой нотой, которая щекотала заднюю стенку горла. Этот запах не просто заполнял пространство — он вытеснял другие: запах пыли, старых обоев, немытой посуды в раковине. Он создавал иллюзию порядка, уюта, контролируемого начала дня. На заднем плане, из старого, с толстым кинескопом телевизора, стоявшего на табуретке в углу, доносился ровный, лишённый эмоций голос диктора новостей. Звук был приглушённым, словно телевизор стыдился своего собственного существования в этой тишине. — …Сегодня исполняется двенадцать лет со дня трагической гибели профессионального героя Ониджана… Ло не повернул головы. Его внимание оставалось прикованным к доске. Он взял ломтик сыра — жёлтого, плавленого, завёрнутого в индивидуальную упаковку. Сыр был холодным, слегка липким. Он уложил его поверх масляного слоя, аккуратно разгладил, чтобы не образовалось складок. Затем — тонкие, почти прозрачные ломтики варёной ветчины. Он взял их ровно три на каждый бутерброд. Не два, не четыре. Три. Это было достаточно, чтобы дать вкус, но не слишком, чтобы не нарушить баланс. Мясо легло ровно, его розоватый цвет контрастировал с жёлтым сыром. — …Ониджан погиб, находясь на пике своей карьеры, защищая жителей шестого района Мусатафу от особо опасного злодея класса S, известного под кодовым именем «Гравитационный Коллапс»… Ло добавил листья салата. Он вымыл их заранее, и теперь они лежали на бумажном полотенце, свернувшись в хрустящие, изумрудные спирали. Он взял два небольших листа, вложил их поверх ветчины, тщательно поправив, чтобы их прожилки легли ровно, а края не выбивались за границы хлеба, создавая неопрятный, дикий вид. — …очевидцы трагедии до сих пор вспоминают, как Ониджан, используя свою телекинетическую причуду, удерживал на себе обломки рушащегося офисного здания, создавая барьер и позволяя десяткам гражданских безопасно эвакуироваться… Второй бутерброд собирался в абсолютном зеркальном отражении первого. Те же движения, тот же порядок, та же степень давления ножа, та же точность укладки. Ло не задумывался, зачем ему два. Вопрос не возникал. Было два ломтя хлеба. Значит, должно быть два бутерброда. Логика была железной и не требовала обоснования. — …пожертвовав собственной жизнью, профессиональный герой Ониджан навсегда вошёл в историю как символ высочайшего героического долга и самопожертвования… Кофе был готов. Ло выключил плиту, и бульканье стихло, оставив после себя звенящую тишину, которую тут же снова заполнил телевизор. Он налил напиток в высокую керамическую кружку тёмно-синего цвета, без единого узора или надписи. Пар поднялся плотной, крутящейся струйкой, унося с собой последние остатки ночной прохлады. Он взял маленький, эмалированный кувшинчик с молоком, плеснул ровно одну столовую ложку в чёрную глубину. Молоко не смешалось сразу. Оно растеклось по поверхности причудливыми, белыми островами, которые медленно, неохотно начинали таять, создавая мраморные разводы, узоры, которые рождались и умирали за секунду, никем не увиденные. — …в честь памятной даты по всей стране проходят торжественные и траурные мероприятия. В Мусатафу у мемориальной стены героев уже начали собираться… Ло поднял поднос, на котором стояли две тарелки с бутербродами и кружка с кофе. Только в этот момент, уже направляясь к балконной двери, он протянул свободную руку к пульту, лежавшему на столе, и нажал кнопку отключения звука. Голос диктора оборвался на полуслове. Картинка на экране продолжила мелькать — кадры с мемориала, старые фото героя, интервью со слезящимися стариками, — но теперь это был немой спектакль, лишённый смысла, просто мерцание света в полутьме комнаты. Тишина, наступившая после, была не пустотой. Она была насыщенной, тяжёлой, как хороший бархат. Она вобрала в себя все мелкие звуки: скрип половицы под ногой, лёгкий шелест его одежды, отдалённый гул города за окном. Балкон был узкой, бетонной полоской, огороженной ржавыми перилами. На нём стоял маленький, складной металлический столик и один такой же стул. Ло поставил поднос, отодвинул стул и сел, вытянув ноги и упёршись пятками в бетонное основание балкона. Вид открывался не живописный: задние фасады соседних домов, грязные крыши, спутниковые тарелки, бельевые верёвки. Но воздух здесь был свежее. Холоднее. Он развернул утреннюю газету, которую купил по дороге от автобусной остановки. Бумага тихо зашуршала, издавая свой особый, кисловатый запах печатной краски. Заголовки мелькали перед глазами: политические склоки, колебания курса йены, сводка мелких происшествий по округам, колонка с мнениями о последних геройских дебютах, реклама бытовой техники. Ло читал без интереса, но и без скуки. Его взгляд скользил по строчкам, выхватывая факты, цифры, имена, откладывая их в каком-то дальнем, архивном отделе памяти, где они, скорее всего, так и останутся невостребованными. Это был ритуал. Часть утреннего алгоритма. Он ел медленно, с расстановкой. Отламывал небольшой кусок бутерброда, клал в рот, тщательно пережёвывал, чувствуя, как взаимодействуют текстуры: хруст корки, нежность мякоти, солоноватая упругость ветчины, маслянистая гладкость сыра, свежий, водянистый хруст салата. Каждый глоток кофе был паузой, точкой, разделяющей один акт еды от другого. Кофе остывал постепенно, и Ло предпочитал его именно тёплым, а не горячим — так лучше чувствовался вкус. Когда тарелки опустели, а в кружке осталось лишь тёмное, холодное пятно на дне, он сложил газету, поставил её аккуратной стопкой на поднос, встал и занёс всё обратно в кухню. -—————————- В его комнате царил полумрак. Шторы были ещё задёрнуты. Воздух пахл пылью, старой бумагой и тем едва уловимым металлическим запахом, который исходил от разложенных на столе деталей кибер-усилителей. Шкаф, вмонтированный в стену, открылся с тихим, просящим скрипом петли, которой давно требовалась капля масла. Ло достал школьную форму Юэй. Он не вытащил её на вешалке, а аккуратно, как священник священные одежды, разложил на поверхности кровати, которая ещё хранила тепло его тела. Белая рубашка, тёмно-серый пиджак с зелёными кантами, зелёные брюки. Красный галстук лежал сверху, свёрнутый в аккуратную петлю. Он разгладил ткань пиджака ладонью, проверил, нет ли зацепок на брюках, поправил воротник рубашки. Одевался он методично, без спешки. Сначала рубашка. Он просунул руки в рукава, ощущая холодный шёлк подкладки на коже. Затем начал застёгивать пуговицы снизу вверх. Каждая пуговица находила свою петлю с лёгким щелчком. Ткань натягивалась на груди, на плечах, приобретая форму его тела. Затем брюки. Знакомый вес на бёдрах, давление ремня, который он затянул ровно на одну дырочку дальше, чем было комфортно — ровно настолько, чтобы помнить о его существовании. Пиджак лёг на плечи ровно, без перекосов, будто был отшит именно для этой позы, для этой осанки. Он застегнул одну пуговицу посередине. Он подошёл к зеркалу, висевшему на внутренней стороне двери шкафа. В полутьме его отражение было призрачным, размытым. Он поправил воротник рубашки, выровнял узел галстука, который завязал простым, четырёхкратным узлом. Его пальцы делали это автоматически, но с неожиданной ловкостью. Затем он взял с тумбочки тонкую чёрную резинку для волос. Собрал пряди волос с затылка, те, что были самой большой длины, и стянул их в небольшой, небрежный хвостик у самого основания черепа. Он не затягивал туго. Чёлка, его привычная, светло-коричневая чёлка, слегка наклонённая влево, осталась нетронутой, спадая на лоб и частично прикрывая левый глаз и шрам на щеке. На той же тумбочке, рядом с пустым стаканом для воды, лежали его голубые декоративные очки с тёмными, почти чёрными линзами. Они лежали, сложенные дужками вверх, как спящее насекомое. Утренний свет из щели в шторах упал на них, и линзы на мгновение отразили бледный луч, слепое, бездушное пятно света. Ло посмотрел на них. Не на своё отражение в них, а на них самих. На этот предмет. На этот символ. Он смотрел дольше, чем требовалось для того, чтобы просто надеть их. Его лицо в полумраке было непроницаемым, но в глубине тускло-синих глаз, которые сейчас были открыты миру, что-то шевельнулось — тень сожаления? усталости? решения? Его рука медленно потянулась к очкам. В этот момент с улицы, резко, грубо, ворвался протяжный, нетерпеливый гудок автобуса. Звук прорезал утреннюю тишину района, как нож масло. Он был настолько внезапен, настолько физически настоящим, что Ло вздрогнул — не всем телом, лишь плечом, мелкой, почти незаметной судорогой. Его рука замерла в сантиметре от очков. Он задержал дыхание на секунду. Затем выдохнул. Медленно. Глубоко. И развернулся. Оставив очки лежать на тумбочке. -—————————- Улица встретила его не шумом, а движением. Уже не сонным, а набирающим обороты. Машины, велосипеды, пешеходы с сонными, сосредоточенными лицами. Ло шагал не быстро, но и не медленно. Его взгляд, тёмный, лишённый теперь привычной синей фильтрации, лениво, почти без интереса скользил по окружающему миру. Он не всматривался в лица, не анализировал походки, не искал точек для потенциальной атаки или отступления. Он просто позволял картинке плыть перед глазами. Он разрешил миру быть таким, какой он есть — шумным, несовершенным, чужим. И в этом было странное, непривычное облегчение. Автобус, тот самый, что прогудел, увёз его по знакомому маршруту. Дорога мелькала за окном пятнами рекламы, фасадов магазинов, зелени парков. Ло сидел у окна, положив голову на прохладное стекло, и смотрел, не видя. Эта дорога, эта поездка были частью ритуала. Почти уютной своей предсказуемостью. Юэй встретила его, как всегда, своей подавляющей, героической монументальностью. Гигантские ворота, H-образное здание, символы, высеченные в камне. Ло прошёл через арку, и его шаги по бетонным плитам двора отдавались в ушах ровным, знакомым эхом. Он шёл без спешки, почти умиротворённо. Его поза была расслабленной, но не разболтанной. В нём не было ни бунтарского вызова, ни робкой неуверенности первого дня. Была просто… принадлежность. Сложная, не до конца принятая, но принадлежность. Когда он вошёл в главное здание, его губы, сами собой, без участия сознания, скривились в ту самую, лёгкую, неуловимую полуулыбку. Это было не выражение радости, скорее игривости. В театре абсурда у всех своя роль. И только шут может быть каждым. И никем одновременно. — Доброе утро, — сказал он вахтёру, сидевшему за стойкой. Голос был ровным, вежливым, лишённым привычной металлической окраски. Старик вахтёр, видавший десятки поколений учеников, лишь кивнул, даже не подняв головы от газеты. Пропуск Ло лёг на сканер с мягким щелчком, и турникет открылся с тихим шипением пневматики. Он поднялся по лестнице на свой этаж, его шаги были лёгкими, почти бесшумными. Коридор перед классом 1-А был пуст. Ло подошёл к абсурдно высокой, массивной двери с табличкой, взялся за ручку. Дверь открылась беззвучно, впуская его внутрь. Класс был почти пуст. Лишь пара учеников, пришедших необычно рано, сидели за своими партами, уткнувшись в телефоны. Они даже не посмотрели на него. Ло остановился на пороге, его взгляд скользнул по рядам пустых стульев, по преподавательскому столу, по доске. — Конечно, — тихо, почти беззвучно выдохнул он. В этом слове не было разочарования. Была лишь констатация. Так и есть. Так и будет. Он подошёл к своей парте, той самой, что стояла отдельно сзади. Поставил сумку на крючок сбоку. Но не сел. Он постоял секунду, глядя на пустую поверхность стола, затем развернулся и вышел обратно в коридор. Он не пошёл к автомату с напитками или к окну. Он направился в самый конец коридора, где под стрелкой-указателем скрывалась дверь в мужской туалет. Пространство внутри встретило его резким, белым светом люминесцентных ламп, отражающимся от кафеля и блестящего металла смесителей. Воздух пахл хлоркой и дешёвым мылом. Было тихо, лишь где-то с капелькой падала вода, отбивая медленный, нерегулярный ритм. Ло подошёл к одной из раковин у стены. Она была чистой, почти стерильной. Он положил ладони на холодный, белый фарфор по бокам от слива, наклонился над ней, как будто собираясь умыться. И тогда это пришло. Не волной. Не ударом. Наползло. Из самых глубин, из того тёмного, сырого места, которое он после встречи с Нагумо старался не тревожить. Глубокая, тупая, всепоглощающая боль. Она началась не в каком-то конкретном органе, а везде сразу. Как будто все его внутренности, все мышцы, все кости решили одновременно напомнить о своём существовании самым неприятным способом. Боль сжала горло, перехватив дыхание. В глазах поплыли тёмные пятна, и яркий свет ламп стал резать сетчатку. Ло вцепился пальцами в край раковины так, что костяшки побелели. Его тело согнулось в немой судороге. Он пытался вдохнуть, но воздух не шёл. Горло было пережато невидимой, ледяной рукой. Потом начался кашель. Не простой. Глухой, надрывный, выворачивающий наизнанку. Каждый спазм выдёргивал из него всё новые и новые порции воздуха, а с ними — что-то ещё. Что-то тёплое, жидкое, знакомое до ужаса. Он отхаркивался с усилием, с хрипом, который эхом отдавался в пустом кафельном помещении. Тёплая, густая жидкость выплеснулась из его горла и ударилась о белый фарфор раковины с мягким, влажным звуком. Кровь. Алая, яркая, живая. Она растеклась по гладкой поверхности, образуя причудливое, ужасающее пятно. Отдельные капли, более тяжёлые, потянулись вниз к сливу, оставляя за собой тонкие, алые следы, похожие на трещины на фарфоре. Ло стоял, согнувшись, тяжело дыша, смотря на это пятно. Пот стекал с его висков, смешиваясь со слезами, которые выступили на глазах от напряжения. В ушах стоял звон. Он медленно, с трудом, выпрямился. В зеркале перед ним отразилось бледное, искажённое лицо с широко открытыми, полными боли и… чего-то ещё… глазами. Глазами, в которых плавала тень не страха, а понимания. Его время тоже не вечно. Он провёл рукой по лицу, смазывая пот и оставляя на щеке бледный, розовый след от окровавленных пальцев. Его взгляд упал на раковину, на это яркое, немое свидетельство его хрупкости. Боль не прошла. Она просто отступила на время, забрав часть его сил и оставив после себя горький, медный привкус во рту и холодную, липкую пустоту в груди. Он стоял, опираясь на раковину, и смотрел в своё отражение, в эти тёмные, теперь уже не такие спокойные глаза, и думал о том, что, возможно, некоторые уроки даются не для того, чтобы стать сильнее, а для того, чтобы понять, насколько ты всё ещё слаб.  — Сколько мне осталось? — Его голос был хриплым, но вопрос встал ребром, и ему нужна была хотя бы примерная информация. — Два года. — Прозвучал голос Джона, который появился за его спиной, томно шепча ему срок в ухо, пока плечи в интимном жесте легли на плечи Ло. Они оба знали, информация была совершенно не точной, но это было хоть чем-то. Сплюнув оставшуюся во рту кровь он смотрел как она падает вниз, прежде чем столкнуться с поверхностью раковины. -—————————- Айзава Шота стоял за кафедрой не так, как учитель, готовый объявить о контрольной. Он стоял, как патологоанатом перед телом, которое ему предстоит вскрыть, заранее зная, что внутри найдутся неприятные, но неотвратимые истины. Его фигура, вечно закутанная в спальный мешок или бесформенный спортивный костюм, сегодня казалась особенно сгорбленной, не от усталости, а от тяжести предстоящей обязанности — обязанности разочаровывать. Его глаза, всегда прикрытые тяжёлыми веками, смотрели на класс не со злостью или раздражением. В них было усталое, почти философское осознание: сейчас он, подобно садовнику с секатором, обречён подрезать буйно растущие, но наивные побеги чьих-то ожиданий. — Итак, — начал он, его голос, хриплый от недосыпа, прорезал утреннюю сонливость в классе. Он не повышал тона. Он просто констатировал факт, и от этого факт становился ещё весомее. Он перелистнул один листок бумаги на кафедре, хотя, казалось, и без него знал наизусть всё, что сейчас скажет. — Скоро начнутся летние каникулы. Реакция была не мгновенной — она была взрывной, но взрыв произошёл в замедленной съёмке. Сначала — всеобщее замирание, как перед прыжком. Потом — щелчок. Выключатель был щёлкнут. Класс 1-А ожил. Воздух в комнате загудел, как растревоженный улей. Улыбки, столь редкие на лицах после бесконечных тренировок и встреч с реальностью геройства, расцвели повсеместно. Киршима тут же вскинул сжатый кулак с криком «Да!», Ашидо захлопала в ладоши, а Урарака, сидевшая рядом с Мидорией, чуть не подпрыгнула от восторга на стуле. Шёпот, смешки, обрывки фраз о пляжах, мороженом, видеоиграх и полном отсутствии домашних заданий поползли по рядам, как лианы по тропическому лесу. Даже Тодороки, обычно непроницаемый, слегка приподнял бровь, что для него было эквивалентом ликования. Айзава выждал. Он не пытался перекричать. Он просто стоял и смотрел, как волна детской радости накатывает на его кафедру, и в его взгляде читалось нечто древнее и печальное, словно он видел этот спектакль уже в сотый раз и знал, чем он кончится. Он дал им прожить этот момент — целых пять секунд. Потом он кашлянул. Негромко. Но звук, сухой и безжизненный, словно скрежет камня о камень, заставил гул стихнуть до приглушённого шёпота. — Но это не значит, что вы будете торчать дома, поедая чипсы и смотря повторы геройских репортажей весь месяц, — продолжил он тем же ровным, безрадостным тоном. Он посмотрел на них, и его взгляд, казалось, взвешивал каждого на невидимых весах пригодности. — Мы отправимся в летний тренировочный лагерь. Прямо в разгар вашего драгоценного отдыха. На этот раз реакция была громче, но уже не такой однородно-радостной. Взрыв смешался с замешательством. — Летний лагерь?! — почти взвизгнула Ашидо. — На природе?! — воскликнул Сэро, и в его голосе зазвучали нотки паники городского жителя. — Общие бани?! — это был уже восхищённый шёпот Мина, сопровождаемый мечтательным взглядом. — Фейерверки?! — добавила Урарака, её глаза сияли. — Будем играть в «Правду или действие»! — крикнул Камэнари, явно уже строя в голове сценарии эпичных провалов. Айзава смотрел на этот спектакль с выражением человека, который случайно зашёл в детскую комнату и застал там игру в доктора. Без особого энтузиазма, но и без активного отвращения. — Занятия на природе, — произнёс он, перебивая начинающийся хаос, — будут отличаться от ваших привычных тренировок в зале. Они будут интенсивнее. Жёстче. Ближе к реальным условиям. — Он сделал паузу, чтобы слова впитались. — И если среди вас затесался кто-то, кто вообразил, что это развлекательная поездка с пением у костра и обнимашками, то этот кто-то заблуждается. Глубоко. И, возможно, болезненно. Он перевёл взгляд по классу, и его чёрные, тяжёлые глаза, казалось, сканировали не лица, а внутренние мотивы, уровень готовности к страданиям. Взгляд его на секунду задержался на Бакуго, который уже сидел, наклонившись вперёд, с искрами на ладонях; на Яоёрозу, напряжённо выпрямившейся; на Ло, который сидел на своём месте в заднем ряду, подперев щёку рукой, с едва уловимой, заинтересованной искоркой в обычно пустых глазах. — Есть и такие, — добавил Айзава с сухим, как пустынный ветер, оттенком в голосе, — кому мысль о совместном сне в общей комнате кажется верхом веселья и приключений. — Его взгляд скользнул по Минете и Камэнари, заставив их слегка поёжиться. — Предупреждаю сразу и единожды: если кто-то вознамерится использовать этот лагерь как плацдарм для безделья, глупых розыгрышей или, не дай бог, тимбилдинга в стиле весёлых стартов… — Он не закончил. Он не стал рисовать картинки. Но тишина, воцарившаяся после его слов, была красноречивее любых угроз. — …тот проведёт остаток каникул, а возможно, и часть следующего учебного года, в этих самых стенах, на индивидуальных, очень интенсивных пересдачах. И поверьте, мои уроки будут казаться вам курортом на Карибах по сравнению с тем, что я придумаю для лентяев. — ДА ХВАТИТ ТЯНУТЬ, СТАРИК! — внезапно рявкнул Бакуго, вскакивая со своего места так, что стул с грохотом отъехал назад. Его кулак был сжат, на ладонях потрескивали микроскопические, но яростные искры. — ГОВОРИ УЖЕ, ГДЕ И КОГДА! МЫ И ТАК ЗДЕСЬ СИДИМ, КАК ПРИГВОЖДЁННЫЕ! ПОРА УЖЕ ВЗРЫВАТЬ НАСТОЯЩИЕ ГОРЫ, А НЕ ЭТИ ДУРАЦКИЕ МАКЕТЫ! На фоне его взрывной, но по-своему воодушевляющей тирады, Изуку Мидория замер. Весь шум класса, возбуждённые голоса, угрожающее спокойствие Айзавы — всё это словно отодвинулось на второй план, приглушилось. Он сидел, уставившись в пространство перед собой, его зелёные глаза были широко раскрыты, но смотрели не на доску, а куда-то внутрь себя. Его лицо, обычно такое выразительное, сейчас было задумчивым, почти отрешённым. Летний лагерь… Если подумать… Мысли кружились в голове, как осенние листья. Обещание, данное самому себе и другим. Обещание быть открытым. Честным. Он почти ничего не рассказал о себе. О «One For All». О своей хрупкости и своём упрямстве. Он отмалчивался, прячась за улыбкой и рвением. А ведь он обещал. Изуку, сказавший однажды, что будет достоин этого дара, не мог быть тем, кто скрывает правду от тех, кто сражался рядом с ним, кто рисковал ради него. Класс вокруг продолжал гудеть. Обсуждения лагеря набирали обороты: что брать с собой, какую еду надеяться получить, будут ли там комары. Но ощущение у Мидории было странное, двоякое. С одной стороны — привычный, почти домашний хаос 1-А, предвкушение нового испытания. С другой — тихое, но настойчивое щемящее чувство в груди. Ощущение, что земля под ногами, только-только ставшая привычной, снова начинает медленно, но верно двигаться. Что-то назревало. Что-то большее, чем просто лагерь. Оглянувшись назад, он посмотрел на одного единственного человека. Ло. Он сидел, откинувшись на спинку стула, положив ногу на колено. Его голубые очки были сегодня не на месте. Его глаза вновь были видны. Но его поза была иной. Не напряжённой, не закрытой. Расслабленной. На его губах играла та самая, едва уловимая, понимающая усмешка, будто он слышал не только слова Айзавы, но и внутренний монолог Мидории. Рядом с его стулом, прислонённый к стене, стоял тот самый, невзрачный металлический кейс. Новый, странный аксессуар, который уже успел привлечь несколько любопытных взглядов, но на который никто не осмеливался спросить прямо. Айзава, не удостоив Бакуго прямым ответом (что только разозлило взрывного блондина ещё больше), молча, с видом человека, выполнившего неприятную, но необходимую миссию, собрал бумаги на кафедре. — Все подробности, списки необходимого и маршруты появятся позже на доске объявлений и в группе, — произнёс он, его голос уже звучал так, будто мыслями он был далеко отсюда, вероятно, в своём спальном мешке где-нибудь в тёмном углу учительской. — Готовьтесь морально и физически. И… — он бросил последний, всеобъемлющий взгляд на класс, — запаситесь репеллентом. Там, куда мы едем, комары — не самая большая из проблем. И, как это было в его стиле, он не сказал «до свидания». Он просто развернулся и вышел из класса, оставив за собой не тишину, а густое, заряженное облако из смешанных эмоций: восторга, тревоги, предвкушения и лёгкого страха. Ощущение надвигающегося события витало в воздухе, плотное и неоспоримое. -—————————- Звонок на большую перемену прозвучал как освобождение. Класс высыпал в коридор, разбиваясь на шумные группы. Обсуждение лагеря было в самом разгаре. Ло, не спеша, поднялся со своего места, взяв кейс. Он собирался было направиться куда-то в сторону крыши или пустого класса — его обычные убежища, — но его путь преградили две фигуры. — Юичи-кун! Подожди минутку! Мидория стоял перед ним, его лицо было серьёзным, решительным, но в глазах читалась лёгкая неуверенность. Рядом с ним — Урарака, которая смотрела на Ло с открытым, дружелюбным интересом. Ло остановился, слегка приподняв бровь из-за тёмных линз. — Если это о лагере, то я тоже впервые слышу. Никаких инсайдов от Айзавы-сенсея у меня нет. Он не из тех, кто делится планами за кружкой саке. — Н-нет, не совсем о лагере! — поспешно сказал Мидория, делая шаг вперёд. — Вернее, и о нём тоже, но… Можно поговорить? Немного? Ло посмотрел на него, потом на Урараку, которая кивнула с ободряющей улыбкой. — У меня в планах было насладиться пятнадцатью минутами высококачественного одиночества и, возможно, бутербродом, — сказал он сухо, но без привычной колкости. — Но, похоже, судьба приготовила мне иной досуг. Ладно. — Он махнул головой в сторону дальнего конца коридора, где у окна было относительно тихо. — Только без пафосных речей, пожалуйста. Мой сарказм сегодня на профилактике. Они устроились у широкого подоконника. Ло прислонил кейс к стене и скрестил руки на груди, облокачиваясь на подоконник. Мидория стоял напротив, слегка ерзая. Урарака пристроилась рядом, её глаза перебегали с одного на другого. — Ну? — спросил Ло. — Секретная миссия? Заговор против Ииды и его графиков активности? Или просто хотите узнать, правда ли, что в лагере Айзава заставит нас драться с медведями голыми руками? Спойлер: я бы не удивился. Урарака рассмеялась. Мидория смущённо улыбнулся. — Нет, просто… — Мидория глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. — После всего, что было… после USJ, фестиваля, стажировок… Лагерь кажется каким-то… новым этапом. И я подумал, что… мы почти не общались. По-настоящему. — Ты хочешь «по-настоящему» пообщаться со мной? — Ло прищурился. — Смелое решение. Обычно это заканчивается либо неловким молчанием, либо философскими дебатами о природе зла в три часа ночи. Я предупреждаю. — Я думаю, это будет полезно! — вступила Урарака, подбадривающе ткнув Мидорию локтем в бок. — Для командной работы в лагере! Нужно же лучше узнавать друг друга! — Командная работа, — повторил Ло, и в его голосе зазвучала лёгкая, но не злая ирония. — Мой любимый концепт. Особенно когда тебе приходится полагаться на того, кто считает, что лучшая тактика — это бежать в лоб на взрывающегося гиганта с криком «ПЛЮС УЛЬТРА!». Мидория покраснел. — Э-это было одноразово… — Дважды, — поправил Ло. — На фестивале ты проделал почти то же самое с Тодороки. Но ладно, не буду портить момент ностальгии. Итак, о чём «по-настоящему»? Лагерь? Испытания? Страшные истории про учителей? — Насчёт испытаний… — Мидория стал серьёзным. — Айзава-сенсей не просто так акцентирует на них внимание. После фестиваля… все видят, на что мы способны. И нас, и злодеев. Лагерь вне школы, на природе… это может быть не только тренировкой. Это может быть… проверкой на прочность в условиях, близких к реальным. Как на USJ, но… запланированной. Ло кивнул, и его лицо тоже стало менее шутливым. — Логично. Фестиваль был ярмаркой тщеславия. Лагерь будет полигоном. Убрать удобные стены, привычные маршруты, чувство ложной безопасности академии. Оставить только лес, задачу и товарищей по команде, с которыми ты, возможно, даже не знаешь, о чём поговорить за ужином. — Он посмотрел на Мидорию. — Ты этого боишься? — Нет! — сразу выпалил Мидория, потом сбавил тон. — То есть… да. Но не так. Я не боюсь трудностей. Я боюсь… не оправдать доверия. Недостаточно помочь. Снова оказаться тем, кто всех подводит. — О, — Ло медленно выдохнул, и в его голосе зазвучала странная, почти отеческая нота, смешанная с горьким опытом. — Классика. Страх слабака, который боится обуздывать свою же силу. Знакомое чувство. — А ты? — спросила Урарака, смотря на Ло. — Ты чего-нибудь ждёшь от лагеря? Или… боишься? Ло задумался, его взгляд скользнул по коридору, где мимо пробегали другие ученики. — Жду? — он усмехнулся. — Я жду, что Айзава придумает что-то настолько изощрённо-унизительное, что мы все будем мечтать о скучных уроках в классе. Боюсь? — Он покачал головой. — Нет. Мне нечего бояться в лесу. Лес — честное место. Деревья не предают. Медведи не лицемерят. А испытания… — его взгляд упал на кейс у стены, — …испытания — это просто ещё один язык. Его нужно выучить. Или заставить замолчать. У меня с языками… неплохо. Французко-целовательный например, очень хорош у меня — Этот кейс… — Мидория не удержался. — Он от Нагумо-сенсея? Ло повернулся к нему, и его улыбка стала чуть острее, загадочнее. — Подарок на прощание. Напоминание. — Твоя стажировка… — осторожно начала Урарака. — Она изменила тебя. Это заметно. Ло посмотрел на неё, потом на Мидорию. Его выражение стало непроницаемым, но не закрытым. — Стажировка не меняет людей, Урарака. Она их проявляет. Как проявитель для плёнки. Вытаскивает на свет то, что уже было внутри, но было спрятано под слоем… страха, условностей, чужих ожиданий. Нагумо… был отличным проявителем. Безжалостным. Но эффективным. — И что же проявилось? — тихо спросил Мидория. Ло замер. На несколько секунд в коридоре было слышно только отдалённые голоса и гул школы. — Осознание, — наконец сказал он, и его голос был тихим, но чётким. — Что сила — это не цель. Это инструмент. И как любой инструмент, им можно строить. Или ломать. Раньше я боялся своего, потому что видел в нём только потенциал для разрушения. Теперь… теперь я начинаю видеть контуры чего-то иного. Неясные. Опасные. Но интересные. Лагерь… будет хорошим местом, чтобы поэкспериментировать. В контролируемых, разумеется, условиях. — Он хмыкнул. — Относительно контролируемых. Он выпрямился и взял кейс. — Но всё это лирика. Факт в том, что через пару недель мы все будем пахнуть костром, потом и разочарованием. И, возможно, научимся чему-то помимо того, как ставить палатку или убегать от разъярённого кабана. — Он посмотрел на них обоих, и в его взгляде, сквозь тёмные линзы,, мелькнуло что-то, похожее на редкое, искреннее участие. — Так что, Мидория, перестань переживать, что кого-то подведешь. Просто будь собой. Упертым, наивным, безрассудно добрым идиотом, который лезет на рожон, чтобы спасти даже того, кто в этом не нуждается. Потому что это и есть твоя сила. И это… куда ценнее любого идеального контроля. А ты, Урарака, — он кивнул ей, — не давай ему свалиться с обрыва, пока он этим занимается. У тебя для этого есть и сила, и, что важнее, здравый смысл. С этими словами он развернулся и пошёл прочь, перекинув кейс на плечо. Его силуэт в коридоре, с этим странным, технологичным аксессуаром, выглядел одновременно чуждым и абсолютно на своём месте. Мидория и Урарака смотрели ему вслед. — Он… правда изменился, — тихо сказала Урарака. — Не изменился, — поправил Мидория, и в его глазах горело новое понимание. — Он просто перестал прятаться. И теперь… теперь с ним можно разговаривать. Даже если это всё ещё немного… опасно. — Как и должно быть, — улыбнулась Урарака. — Разве настоящие герои не всегда немного опасны? Мидория не ответил. Он смотрел в ту сторону, где исчез Ло, и думал о лесе, об испытаниях, и о том, что самая сложная часть лагеря может быть не в том, чтобы выжить в нём, а в том, чтобы выжить в нём вместе — со всеми этими разными, сложными, только-только проявляющимися людьми, одним из которых был он сам. А где-то в глубине школы, в пустом классе, куда он зашёл, Ло поставил кейс на учительский стол и сел на него, глядя в окно на спортивные площадки. Лёгкая, почти неуловимая улыбка играла на его губах. Не улыбка превосходства или отчуждения. Улыбка человека, который наконец-то понял правила игры, в которую его втянули. И теперь собирался играть в неё по-своему. Летний лагерь приближался. И с ним — обещание огня, который должен был не сжечь их дотла, а выковать во что-то новое. Что-то более прочное. Или более хрупкое. Время покажет. Но было у него чувство не хорошее насчёт этого. — А ты что думаешь на этот счёт? Обратился он, не отводя взгляд от окна. У стены же, стояла и одним глазом на него смотрела розоволосая девочка, всё в том же костюме. Насмешливо-ярким пятном в сером кабинете: нелепое, короткое платьице оттенка фуксии и алого, с белым фартуком, украшенным какими-то дурацкими оборками. Ярко-розовые, почти неоновые волосы были собраны в два небрежных хвостика. Большой зелёный глаз смотрел на него неотрывно, пока другой держась на мышцах, свисал на уровне щеки. Золотая кровь никуда не делась с её тела.