Часть 22: Тёмные тайны - 2

Свет в комнате был тусклым, жёлтым, высасывающим цвета из предметов и лиц. Лампы под потолком работали на износ, как и всё в этом здании — старом, прокуренном, пропахшем сыростью и дешёвым кофе. Окон не было. Только бетонные стены, обшарпанная мебель и люди, которые слишком долго верили, что они здесь главные. — Я не думаю, что это самая лучшая идея, — голос мужчины, сидящего во главе стола, был тяжёлым, как намокшая ткань. Он откинулся на стуле, провёл ладонью по лицу, жест привычный, почти рефлекторный, за которым скрывалась глухая усталость человека, который уже не раз видел, как хорошие планы разбиваются о реальность. Глаза, открывшиеся после этого жеста, смотрели на стоящего рядом коллегу с выражением, в котором смешались сомнение и профессиональная обязанность предупредить. — Миямура не дурак. Если он клюнет на наш спектакль — это будет чудо. А если нет? Мы все здесь сядем за организацию лжепреступления. — Ой да брось, — усмехнулся тот, к кому обращались. Крупный, с бычьей шеей и широкой ухмылкой человека, который давно перестал бояться последствий. Он похлопал скептика по плечу, хлопок вышел тяжёлым, почти издевательским, и направился к центру помещения, где остальные члены их маленькой группы уже чувствовали себя как дома. — Ты слишком много анализируешь, Танака. В нашей работе анализ иногда вреден. Мешает действовать. В комнате их было шестеро. Остальные, ещё четверо, разбрелись по соседним помещениям старого офисного здания, превращённого в базу для операций, о которых официальные отчёты никогда не узнают. — Это обычный обряд посвящения, — пожал плечами третий, сидевший на подоконнике заколоченного окна. Его голос звучал скучающе, как у человека, который повторяет эту фразу не в первый раз. — Миямура чистый. Слишком чистый для нашего отдела. Если он не научится видеть грязь, он сломается при первой же реальной встрече с ней. Девушка, развалившаяся на офисном столе с полным пренебрежением к казённому имуществу, лениво подбрасывала в воздух резиновый мяч. Тот взлетал, описывал неровную дугу и каждый раз возвращался в её ладонь с мягким шлепком. Она даже не смотрела на него, её взгляд был устремлён в потолок, где копилась пыль. — Миямура хороший детектив, — произнесла она с интонацией, в которой слышалась и гордость за коллегу, и лёгкое превосходство над ним. — Он обязательно найдёт оставленные нами подсказки. А если нет, значит, мы плохо постарались. Или он не так хорош, как мы думаем. И то и другое полезная информация. Короткий смех прокатился по комнате. Кто-то добавил реплику о том, что хорошо бы ещё сделать ставки, сколько часов Миямура продержится, прежде чем позвонит и попросит помощи. Другие подхватили, и атмосфера стала почти уютной, если не считать той специфической ноты напряжения, которая всегда висит в воздухе, когда люди готовятся к чему-то, что может пойти не по плану. Никто из них не заметил тени на противоположном здании. Она появилась не сразу. Сначала лишь лёгкое смещение темноты, будто кто-то провёл мокрой тряпкой по чёрному бархату ночи. Потом, силуэт, отделившийся от стены и ставший чуть более плотным, более реальным. Фигура двигалась медленно, без спешки, с той особенной грацией, которая свойственна либо очень уверенным людям, либо тем, кому уже нечего терять. Первым заметил тот, кто стоял ближе всех к стеклянной двери, выходящей на небольшую площадку перед зданием. Он курил, выпуская дым в щель приоткрытой створки, и его взгляд случайно упал на движущуюся тень. — Чего это там? — пробормотал он, вглядываясь в темноту. Фигура приближалась. Слишком маленькая для Миямуры. Слишком лёгкая для взрослого. Подросток, решил мужчина. Какой-то заблудившийся пацан из местных. Ничего опасного. — Спасите! Помогите! — голос, донёсшийся из темноты, был громким, но в нём не было страха. Совсем. Руки фигуры были приставлены ко рту рупором, создавая театральный, почти карикатурный эффект. — На меня плохой злодей напал! Очень страшный! Я еле убежал! В комнате переглянулись. Кто-то усмехнулся. — Надо же, — прокомментировала девушка с мячом, даже не садясь. — У нас тут зритель появился. Спектакль начинается раньше, чем мы планировали. Фигура подходила всё ближе, постепенно выходя из густой тени, отбрасываемой соседним зданием. Свет от их собственных окон падал на неё, выхватывая детали: подросток, лет двенадцати-тринадцати, худощавый, в мешковатой тёмной одежде, скрывающей очертания тела. Лицо было в тени — капюшон или просто неудачный угол, но голос… Голос звучал странно. Слишком бодро. Слишком… весело для того, кто только что сбежал от злодея. — Парень, — сказал первый, выбрасывая окурок и делая шаг вперёд, перекрывая вход. Его тон был снисходительным, как у взрослого, разговаривающего с нашкодившим ребёнком. — Шёл бы ты отсюда, па… Он не договорил. Всё произошло настолько быстро, что даже те, кто смотрел прямо на происходящее, не успели осознать, что именно случилось. Рука подростка метнулась вперёд и вверх, движение было коротким, экономичным, лишённым лишней амплитуды. Оно не выглядело как удар. Оно выглядело как жест. Как будто он просто хотел дотронуться до подбородка мужчины. Звук был влажным и резким одновременно. Хруст. Чавканье. И тишина. Мужчина замер. Его глаза расширились, не от боли, а от непонимания. Он попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвалось лишь бульканье, смешанное с тёмной, густой кровью, хлынувшей по подбородку. Лезвие томагавка вошло точно под нижнюю челюсть, пробило мягкие ткани, раздробило кость и упёрлось в нёбо. Остриё вышло наружу у основания черепа, там, где голова соединяется с шеей, — грязное, мокрое, с прилипшими ошмётками того, что ещё секунду назад было живым человеком. — Ой, — произнёс подросток. В его голосе звучало удивление, но не раскаяние, не ужас. Удивление человека, который слегка промахнулся в расчётах и теперь наблюдает результат. — Промахнулся самую малость. Целился в рот. Он резко дёрнул топорик назад. Лезвие вышло с тем же отвратительным, чавкающим звуком, с каким входило, увлекая за собой осколки зубов, клочья дёсен и фонтан тёмной, почти чёрной в жёлтом свете крови. Мужчина рухнул на колени, потом ничком, лицом в бетон, даже не вскрикнув. Его тело дёрнулось пару раз в предсмертной агонии и замерло. В комнате стало тихо. Мяч, который подбрасывала девушка, описал последнюю дугу и глухо стукнулся об пол, покатившись под стол. Никто не обратил на это внимания. Все смотрели на фигуру в дверном проёме. Подросток стоял, освещённый теперь полностью, и в его позе не было ни напряжения, ни торжества. Он держал топорик в опущенной руке, лезвием вниз, и на его лице играла лёгкая, почти застенчивая улыбка. Мальчишеская. Невинная. Абсолютно неуместная. В следующую секунду он пнул ногой голову мёртвого тела. Удар был коротким, хлёстким, сконцентрированным. Нога подростка встретилась с затылком трупа с такой силой, что шея, и без того повреждённая, лопнула окончательно. Голова отделилась от туловища с влажным треском позвонков и рвущихся сосудов и, описав в воздухе неровную дугу, врезалась прямо в грудь девушки, которая только начинала подниматься со стола. Удар был чудовищным. Голова, весившая не меньше пяти килограммов, двигалась с кинетической энергией пушечного ядра. Девушку смело обратно на стол с такой силой, что дешёвая офисная мебель разлетелась в щепки. Она рухнула на пол, придавленная обломками, с размозжённой грудной клеткой и лицом, залитым кровью — своей и чужой. Из её рта вырвался булькающий хрип, но он быстро стих. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок, не видя ничего. — Док, — сказал подросток с лёгкой укоризной, обращаясь к кому-то, кого здесь не было. — Предупреждать же надо, когда такие сюрпризы готовишь. Я мог и не рассчитать. Оставшиеся четверо в комнате наконец вышли из ступора. Это было не геройство — это был чистый инстинкт выживания, врубившийся на полную мощность. Один из них, самый крупный, рванулся к оружейному сейфу в углу. Двое других вскочили, выхватывая кто нож, кто кастет. Четвёртый, тот самый, который сомневался в плане, просто отступил к стене, его лицо стало серым. Подросток качнулся. Это было не движение, это была смена положения в пространстве, настолько быстрая, что глаз не успевал зафиксировать промежуточные фазы. В одно мгновение он стоял у входа. В следующее, уже рядом с тем, кто бежал к сейфу. Топорик в его руке перевернулся, заняв правильное, боевое положение. Лезвие вошло в шею мужчины сбоку, чуть выше ключицы, с такой точностью, будто он всю жизнь только этим и занимался. Пробив яремную вену и сонную артерию, металл вышел с другой стороны, увлекая за собой фонтан тёмной, венозной крови. Мужчина захрипел, его руки вцепились в топорище, пытаясь вырвать орудие, но подросток не стал дёргать. Вместо этого он пнул его под колено. Удар был настолько сильным, что коленный сустав вывернулся в противоположную сторону с тошнотворным хрустом рвущихся связок и ломающихся костей. Нога мужчины сложилась под немыслимым углом, и он рухнул, увлекая за собой топорик. Лезвие, оставшееся в ране, при падении провернулось, расширяя повреждения, разрезая гортань, трахею, всё, что попадалось на пути. Кровь хлестала на пол густыми, тёмными толчками, пульсируя в такт умирающему сердцу. Подросток не стал задерживаться. Томагавк остался в теле — не важно. Он уже бежал к следующему. Тот, с кастетом, успел замахнуться. Удар пришёлся бы в голову, если бы подросток не ушёл с линии атаки простым, почти небрежным смещением корпуса. Кулак просвистел в воздухе, и в следующее мгновение подросток уже был за спиной противника. Его руки обхватили голову мужчины с двух сторон, пальцы сомкнулись на подбородке и затылке, и последовал один короткий, резкий рывок. Хруст шейных позвонков прозвучал на удивление тихо. Тело обмякло мгновенно, как выключенный механизм. Подросток, не теряя равновесия, использовал инерцию падения, чтобы мягко перекатиться и встать на ноги, пока противник грузно оседал на пол, его голова теперь смотрела под немыслимым углом, а изо рта потекла струйка слюны, смешанной с кровью. Оставшиеся двое — тот, с ножом, и Танака, скептик, — наконец среагировали. Они не стали атаковать поодиночке. Опыт подсказывал им, что против этой машины одиночные выпады бесполезны. Они двинулись одновременно, с двух сторон, нож и кулаки, пытаясь зажать подростка в клещи. Подросток не стал уклоняться. Его рука нырнула под мешковатую куртку и вынырнула, сжимая предмет, которого они не ожидали увидеть в руках двенадцатилетнего. Пистолет. Компактный, чёрный, абсолютно реальный. Два выстрела прозвучали почти одновременно, слившись в один гулкий удар, отозвавшийся эхом в бетонных стенах. Пули, выпущенные с дистанции в три метра, вошли точно в лоб каждому из нападавших. Мужчины замерли на долю секунды, их лица сохранили выражения ярости и решимости, а затем оба рухнули как подкошенные, оставляя на стене за собой два аккуратных, тёмных пятна разлетевшихся мозгов и крови. Подросток опустил пистолет. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением повреждённой лампы и предсмертным бульканьем того, кто всё ещё пытался дышать разорванным горлом. Этот звук быстро стих. — Мух в глазу не заметили, — тихо усмехнулся подросток, обводя взглядом результат своей работы. Его голос был ровным, почти скучающим. — А могли бы. У обоих были шансы. Просто не захотели смотреть. Он подошёл к телу с топориком. Мужчина уже не дышал, его глаза остекленели, уставившись в никуда. Из шеи всё ещё сочилась кровь, образуя на полу большую, тёмную лужу, медленно растекающуюся к центру комнаты. Подросток наступил прямо в неё, не обращая внимания, как тёмная жидкость пропитывает подошву его кед. Он наклонился, схватил топорище обеими руками и с усилием выдернул лезвие из раны. Металл вышел с влажным, чавкающим звуком, оставляя после себя зияющую, безобразную дыру. Он выпрямился, держа оружие в руке, и осмотрел комнату в последний раз. Шесть тел. Шесть жизней, которые больше ничего не значили. На полу, на стенах, на мебели — кровавые брызги, лужи, отпечатки. В воздухе висел тяжёлый, металлический запах, от которого у нормального человека свело бы желудок. Подросток даже не поморщился. Он направился к двери в глубине комнаты, той, что вела в соседнее помещение. Рука легла на ручку, повернула её. Дверь открылась с тихим скрипом. Внутри было темно, если не считать мерцающего света старого телевизора в углу. На экране, сквозь помехи, мелькали яркие, наивные картинки — мультфильм. Серый антропоморфный кролик с длинными ушами отчаянно пытался убежать от неуклюжего охотника с ружьём. Глупый, добрый, бесконечно далёкий от реальности сюжет. На полу, прямо перед телевизором, сидел мальчик. Примерно того же возраста, что и вошедший. Лет двенадцать. Чёрные волосы, круглое, ещё детское лицо, глаза, прикованные к экрану. Он даже не обернулся на звук открывшейся двери. Мультфильм заканчивался. — Ну вот и всё, друзья, — произнёс диктор за кадром бодрым, жизнерадостным голосом. — До новых встреч! Экран погас, сменившись шипящей рябью. Мальчик наконец повернулся. Его взгляд упал на фигуру в дверях, на топорик в опущенной руке, на тёмные пятна, покрывающие одежду. Он не закричал. Не заплакал. Просто смотрел, и в его глазах отражалось что-то, чему ещё не было названия. Подросток с топориком шагнул в комнату. Кровь на его кедах оставляла за ним тёмные, влажные следы. -—————————- Наши дни Солнце клонилось к закату, окрашивая бетонные ступени старого административного здания в тёплые, медовые тона. Свет был уже не жёлтым, а глубоким оранжевым, почти красным на изломах поверхности, и он ложился на потрескавшийся бетон так бережно, словно извинялся за то, что день вообще заканчивается. Воздух был напоён запахом уходящего дня — сложным, густым коктейлем из прогретого за день асфальта, выхлопных газов, уставших за день машин, и едва уловимой, прохладной свежести, что приходит только с первым, самым робким дуновением вечернего бриза. Где-то вдалеке гудел город, равнодушный и огромный, пережёвывающий миллионы чужих жизней, не останавливаясь ни на секунду. А здесь, на этом забытом архитектурном элементе, затерянном между жилым кварталом и небольшой торговой улицей, время текло иначе. Медленнее. Тягучее. Как остывающий мёд, который никак не хочет стекать с ложки. Ло сидел на третьей ступеньке снизу, широко расставив ноги и опираясь локтями на колени в позе, которая одновременно выражала и полную расслабленность, и готовность подняться в любую секунду. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту перед собой, не фокусируясь ни на чём конкретном. Он скользил по проезжающим машинам, не замечая их марок, по редким прохожим, не запоминая лиц, по одинокому голубю, который с маниакальным упорством копошился в луже у обочины, выискивая там нечто, ведомое лишь его голубиному разуму. Глаза Ло были открыты миру полностью, беззащитно. Тускло-синие, глубокие, как вода в старом, заросшем ряской пруду, с едва заметными тенями усталости под ними, которые становились видны только сейчас, в этом щедром, прощающем вечернем свете. Он смотрел, но не видел. Его сознание было занято другим. Оно было занято внутренним. Тем театром теней, который никогда не закрывал свой занавес. Прошла неделя после И-Острова. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов с тех пор, как он вернулся с этого странного, футуристического клочка суши, где технологии обгоняли реальность на десятилетия, где небо пронзали небоскрёбы из стекла и стали, а события развивались с кинематографичной, почти нереальной скоростью. Семь дней попыток осмыслить произошедшее, собрать разрозненные кусочки мозаики в нечто цельное. Безуспешных попыток. Кассета. Эта чёртова кассета не выходила у него из головы. Она засела там, как заноза, которую невозможно вытащить, потому что она слишком глубоко и постоянно напоминает о себе тупой, ноющей болью. Он потратил полдня на поиски проигрывателя — старого, допотопного устройства, которое в наше время можно было найти разве что в музее, на свалке или у безнадёжных ретроградов, цепляющихся за прошлое руками и зубами. Лавочник, к его искреннему удивлению, помог. У него в закромах, в этом бесконечном, тёмном, пахнущем нафталином и тайнами чреве, нашёлся древний видеомагнитофон, подключённый к крошечному телевизору с вечно зелёным, больничным оттенком экрана. Ло вставил кассету, затаив дыхание так, что в груди закололо, ожидая увидеть нечто важное — послание из прошлого, ключ к разгадке, ответ на вопрос, который он даже не мог толком сформулировать. Ещё один виток его странной, запутанной, не его собственной истории. На экране был только белый шум. Мерцающая, злая, агрессивная рябь, шипение, похожее на голос разгневанного призрака, полосы помех, раздирающие экран по горизонтали. Ни кадра. Ни звука, кроме этого электронного, раздражающего, сводящего с ума фона, который, казалось, проникал прямо в мозг и царапал его изнутри. Он крутил плёнку, пробовал разные настройки, даже стучал по телевизору кулаком, как делали в старых фильмах, надеясь, что удар вернёт аппарат к жизни. Ничего. Абсолютно ничего. Белый шум смотрел на него с немым, насмешливым, всезнающим укором. Это бесило. Не просто раздражало — именно бесило, глубоко, на животном уровне, просыпаясь где-то в позвоночнике и заливая всё тело горячей, неконтролируемой волной. Как будто кто-то нарочно дразнил его, подсунув пустую, красивую коробку от долгожданного подарка. Он хотел выбросить кассету в мусорку. Сжечь её в первой попавшейся урне. Раздавить каблуком ботинка, услышать хруст пластика и испытать облегчение. Но не смог. Рука, занесённая для броска, замерла в воздухе. Что-то удерживало его, какой-то иррациональный, глухой, древний импульс, шепчущий: «Не смей. Это твоё. Это часть тебя». И теперь кассета лежала в одном из его слотов, в этом межпространственном кармане, который, пожалуй, был единственным по-настоящему безопасным местом из всех, которые он знал. Надёжнее любого сейфа. Но сегодня он сидел здесь не из-за кассеты. Сегодня была дата. Не праздничная. Не та, что отмечают с тортом, шампанским и дурацкими колпаками на голове. Сегодня была одна из тех чёрных дат в календаре его души, которые не выделены красным в ежедневнике, но от которых внутри всё сжимается в тугой, ледяной, пульсирующий узел. День, имеющий свою кровавую, тёмную историю, свои шрамы, которые не заживают десятилетиями, а лишь затягиваются тонкой, прозрачной, обманчивой плёнкой, готовой лопнуть от малейшего прикосновения памяти, от случайно услышанной ноты, от запаха, от цвета заката. Чувство вины пожирало его изнутри. Оно не было громким, не кричало и не билось в истерике, требуя внимания. Оно было тихим, въедливым, смертоносным, как кислотный дождь, капающий на обнажённую душу год за годом, десятилетие за десятилетием, прожигая всё новые и новые дыры, не давая зарасти старым. Оно сидело где-то в районе солнечного сплетения холодным, тяжёлым, пульсирующим комком, напоминая о себе при каждом вдохе, при каждом ударе сердца. Ло привык к нему. Научился с ним сосуществовать, как учатся жить с хронической болью, с фантомной конечностью, которой больше нет, но которая болит. Он носил его в себе, как второе сердце — чёрное, тяжёлое, медленно отравляющее кровь. Но в такие дни, как этот, боль становилась острой, пронзительной, невыносимой, возвращая его в те моменты, которые он хотел бы стереть из памяти калёным железом, выжечь, вытравить, но не мог. Потому что если он их забудет — кто тогда вспомнит? Кто сохранит память о тех, кого больше нет? Кто понесёт этот груз, если не он? Он сидел, сжимая в пальцах незажжённую сигарету, которую крутил уже минут десять, но так и не решился закурить. Его мысли были далеко — в тёмных, сырых переулках прошлого, среди теней и голосов, которые давно замолчали, но эхо которых всё ещё звучало в его голове, искажённое временем и болью. — А? Юичи-кун? Голос прозвучал неожиданно, но не резко. Он вплёлся в тишину его размышлений не как удар, а как камешек, брошенный умелой рукой в гладкую, неподвижную поверхность старого пруда. Круги пошли сразу, разрушая застывшую геометрию одиночества. Ло моргнул. Медленно, с лёгкой, почти физически ощутимой задержкой, как человек, выныривающий из глубокого, тёмного сна, где не было ни времени, ни пространства. Он повернул голову. Движение было плавным, без рывков — результат недель тренировок с Нагумо, где любое резкое движение могло стоить тебе если не жизни, то как минимум ощущения собственного достоинства. На верхней ступеньке, прямо за его спиной, возвышаясь на фоне оранжевого неба, как неуверенный, но упрямый силуэт, стоял Мидория Изуку. В руках у него был внушительный, раздутый пластиковый пакет с логотипом местного супермаркета, из которого аппетитно и даже как-то вызывающе выглядывали зелёные, кучерявые верхушки лука-порея и угол упаковки чего-то, подозрительно и соблазнительно напоминающего картофельные чипсы со вкусом сметаны и зелени. На лице Мидории застыло выражение искреннего, немного растерянного удивления — та самая фирменная, стопроцентно мидориевская смесь всепоглощающего любопытства и лёгкой, почти панической растерянности, которая делала его таким... узнаваемым. Таким человечным. Ло смотрел на него секунду, другую. И затем на его губы, словно по команде невидимого, но очень умелого режиссёра, наползла та самая ухмылка. Не холодная, не хищная, не та, что он использовал как оружие против недоброжелателей. А какая-то... тёплая. Почти озорная. Та, что появлялась у него в редкие моменты, когда он чувствовал себя достаточно расслабленно, чтобы позволить себе быть не монстром, не оружием, не тенью, а просто человеком. Просто молодым парнем, встретившим знакомого в неожиданном месте. Он плавно, без резких движений, поднялся со своего места. Его тело двигалось легко, с текучей, почти кошачьей грацией, без привычной скованности, которая раньше делала его похожим на сжатую пружину. Результат тренировок, где каждое движение должно было быть одновременно расслабленным, как танец, и готовым к мгновенной трансформации в атаку. Он развернулся на сто восемьдесят градусов, встретившись взглядом с зелёными, широко раскрытыми глазами Мидории. Разница в росте была заметна сразу — Ло, даже в своей лёгкой, почти невесомой обуви на тонкой подошве, возвышался над одноклассником на добрых полголовы, создавая забавный контраст между его расслабленной, чуть ленивой позой и напряжённо-внимательной стойкой Мидории. — Ах, Мидория-кун, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая игривая, чуть театральная нотка, которую он, кажется, подсознательно перенял у Нагумо за время стажировки. Но он адаптировал её, переплавил в собственном внутреннем тигле, сделав менее ядовитой, менее колкой, и более... дружеской. Более человечной. — Какая неожиданная и, осмелюсь сказать, приятная встреча в этом лучшем из возможных миров. В приветственном жесте он театрально, с лёгкой, почти небрежной элегантностью раскрыл руки в стороны, как будто собирался обнять если не весь мир, то по крайней мере этот конкретный супермаркет и прилегающую к нему территорию. Затем, медленно, с ленивой, текучей грацией, которая была совершенно новой в его движениях, начал подниматься по ступенькам навстречу Мидории. Поднявшись, он дружески, без лишней, давящей силы, похлопал «брокколи» по плечу, и его ладонь на мгновение задержалась там — тёплая, живая, реальная, — прежде чем он убрал руки в карманы своих потёртых, но идеально сидящих чёрных джинсов. Сегодня он был одет просто, почти вызывающе обычно для человека с такой сложной внутренней вселенной. Чёрные, облегающие, но не сковывающие движений джинсы, выгодно подчёркивающие спортивную фигуру. Простая чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи и узкую талию. Поверх — тёмно-синяя, почти чёрная, рубашка с длинным рукавом, расстёгнутая, полы которой слегка и лениво колыхались на лёгком, едва тёплом вечернем ветерке, создавая ощущение непринуждённости и свободы. — Пройдёмся? Спросил Ло, не переставая ухмыляться, и, не дожидаясь ответа, начал медленно спускаться по ступенькам, увлекая Мидорию за собой вниз, на тротуар, ведущий вдоль небольшой, сонной улочки. Он шёл нарочито медленно, подстраивая свой широкий, размашистый шаг под более короткий и суетливый шаг Мидории. В этом было что-то почти отеческое, хотя разница в возрасте у них была смехотворной. Просто Ло привык контролировать темп, даже когда просто шёл. Это было частью его натуры. Убрав руки поглубже в карманы, он посмотрел на своего одноклассника, слегка склонив голову набок. Одна его тёмная бровь приподнялась в лёгком, вопросительном жесте, а глаза, эти тускло-синие, глубокие озёра, совсем слабо, почти незаметно прищурились, выдавая искренний, неподдельный интерес. — Так как ты? — спросил он, и его голос, лишённый обычного сарказма, звучал ровно и спокойно. — Я слышал, что случилось на И-Острове. Версии, конечно, разнятся, от «героической эпопеи» до «катастрофы местного масштаба». Интересно было бы услышать версию непосредственного участника. Никто из его одноклассников не знал, что он сам был там в это же время. И, честно говоря, Ло предпочитал, чтобы так оно и оставалось. Вокруг его пребывания на этом острове будущего было слишком много вопросов, слишком много теней, слишком много деталей, которые не складывались в цельную картину даже для него самого. Не говоря уже о том, что само его присутствие там было окутано тайной, которую он пока не был готов раскрывать. Мидория же неловко, по-детски посмеялся, тут же запустив свободную руку в свою буйную, кучерявую шевелюру и приняшись энергично почёсывать затылок — жест, выдававший в нём смущение с головой. Он всегда был неловким в социальных взаимодействиях — годы, проведённые в тени из-за отсутствия причуды, оставили свой отпечаток, сделав его одновременно и невероятно наблюдательным, и ужасно неуверенным в простых, бытовых разговорах. Но рядом с Ло, с этим человеком-загадкой, его неловкость, казалось, возрастала в геометрической прогрессии. Для Мидории Сора Юичи был слишком сложным, слишком многослойным кроссвордом, в котором он не знал ни вопросов, ни длины слов, ни даже их примерного количества. — Всё в порядке! — выпалил он чуть быстрее, чем следовало, и его голос слегка дрогнул от волнения. — В этот раз, если можно так выразиться, обошлось без переломов! Он снова нервно рассмеялся, и его неловкая, немного виноватая улыбка стала чуть шире, почти гордой. Он на мгновение прикрыл глаза, словно смакуя этот факт, и в этом жесте было что-то до умиления детское — он неосознанно хвастался перед старшим (пусть и формально) товарищем своим маленьким, но таким важным достижением. Ло с лёгкой, понимающей усмешкой посмотрел на него. В этом взгляде не было снисходительности, только тёплое, почти братское умиление. Он легко, без лишней силы, положил ладонь на макушку Мидории и дружески, чуть растрепал его и без того безнадёжно спутанные зелёные кудри. Волосы, как по волшебству, тут же вернулись к своей привычной, причудливой форме, стоило его руке отстраниться. Словно они обладали собственной, упрямой памятью. — Поздравляю, Мидория-кун, — сказал Ло, и в его голосе прозвучала искренняя, неподдельная теплота, которая делала его ухмылку не саркастической, а почти... родной. — Ты проделал действительно большой путь, чтобы дойти до этого момента. Серьёзно. Без шуток. Мидория, услышав это, покраснел мгновенно и густо, залившись краской до самых корней своих зелёных волос, превратившись из брокколи в перезрелый помидор. Он снова, уже по инерции, зачесал пальцем щёку, не зная, куда девать глаза и руки, и его смущение было таким искренним, таким настоящим, что даже воздух вокруг, казалось, потеплел. Они прошли ещё несколько десятков метров в тишине, нарушаемой лишь шорохом их шагов и отдалённым гулом вечернего города. Мидория украдкой, как нашкодивший кот, поглядывал на профиль Ло, освещённый закатным солнцем. И тут его взгляд зацепился за деталь, которую он не сразу заметил. На левой щеке Ло, аккуратно, почти хирургически, был наклеен большой белый пластырь. Он закрывал то самое место, где раньше, сколько Мидория себя помнил, всегда красовался старый, глубокий шрам с тремя острыми концами. Этот шрам был такой же неотъемлемой частью образа Юичи, как его очки, как его шарф, как его молчаливая отстранённость. И сейчас его не было. Вернее, он был скрыт, спрятан под этим чистым, белым, почти стерильным прямоугольником. Любопытство, всегдашний двигатель Мидории, взыграло с новой силой, пересилив неловкость. — Кстати, Юичи-кун... — начал он осторожно, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально, но в нём всё равно проскочила та самая, мидориевская, исследовательская нотка. — А что случилось с твоей... со щекой? Ты поранился? Ло, услышав вопрос, на мгновение замер, но лишь на долю секунды — настолько короткую, что Мидория, не будь он так внимателен, ни за что бы не заметил. Затем его лицо снова расплылось в той самой, лёгкой, беззаботной ухмылке. Он перевёл взгляд на Мидория, и в его глазах заплясали знакомые, но какие-то новые, более мягкие бесенята. — А, это? — он небрежно, почти театрально, коснулся пальцами края пластыря. — Да так, ерунда. Поцарапался. Знаешь, как это бывает — шёл, упал, очнулся — гипс. В моём случае — пластырь. И шрам. Бывает. Он усмехнулся собственной шутке, но в этой усмешке не было той привычной горечи, которая раньше сопровождала любые упоминания о его внешности. Это была просто шутка. Легкая, беззаботная, почти дурацкая. И Мидория, сам того не ожидая, улыбнулся в ответ, чувствуя, как напряжение, которое всегда присутствовало при разговорах с Юичи, начинает рассеиваться, таять, как утренний туман под лучами солнца. — Поцарапался? — переспросил он, и в его голосе прозвучало сомнение, но скорее риторическое, не настаивающее на правде. — Ну... ладно. Главное, что не серьёзно. — Абсолютно, — кивнул Ло, и они продолжили свой путь, уже чуть быстрее, вливаясь в поток редких прохожих. Мидория, немного осмелев от этой новой, удивительной атмосферы лёгкости, решился на следующий вопрос. Тема была безопасной, но важной для них обоих. — Слушай, Юичи-кун, — начал он, перекладывая тяжёлый пакет в другую руку. — А ты не задумывался, что нас ждёт в лагере? Ну, куда нас Аизава-сенсей повезёт? Я слышал, это что-то вроде тренировочного сбора, но деталей никто не знает. Ло пожал плечами, его движения были расслабленными, почти ленивыми. — Понятия не имею. Но зная нашего сенсея... — он сделал паузу, и в его голосе проскользнула тень уважения, — это будет нечто, что выжмет из нас все соки, а потом спросит, почему так мало. Он не из тех, кто возит учеников на пикники. Скорее всего, нас ждёт что-то, что должно либо закалить, либо сломать. Второе, надеюсь, не про нас. Мидория кивнул, его глаза загорелись знакомым аналитическим огнём. — Да, Аизава-сенсей не прощает слабости. Но он и не бросает. Это... это ценно. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я вот всё думаю о своей причуде. О том, как её контролировать. После И-Острова я понял, что мне ещё расти и расти. Каждый раз, когда я думаю, что достиг предела, Вселенная подкидывает что-то, что показывает — нет, Изуку, это только начало. Ло посмотрел на него с новым, более пристальным интересом. В этом зелёном мальчишке была какая-то невероятная, несгибаемая сила. Сила не мышц, не причуды, а духа. — Ты слишком много думаешь, — сказал Ло, и в его голосе не было осуждения, только констатация. — Анализируешь каждый шаг, каждый удар, каждый процент силы. Это хорошо для стратега, но плохо для бойца. В бою, Мидория, думать некогда. Там нужно чувствовать. Доверять телу, а не голове. Я это понял совсем недавно. И это, знаешь... освобождает. Мидория удивлённо посмотрел на него. — Ты... ты говоришь так, будто сам через это прошёл. Прямо сейчас. — Прохожу, — поправил Ло, и в его голосе мелькнула тень той старой, тяжёлой усталости. — Каждый день. Это не процесс с конечной датой, Изуку. Это... образ жизни. Ты либо учишься принимать себя — целиком, со всем дерьмом, которое внутри, — либо всю жизнь бегаешь от собственной тени. Они замолчали, каждый погружённый в свои мысли. Город вокруг них жил своей жизнью, равнодушный к их маленьким, личным драмам. Но в этом равнодушии была и своя, странная свобода. — А ты... — Мидория снова заговорил, на этот раз ещё тише, осторожнее, — ты принимаешь себя? Со всем... дерьмом? Ло не ответил сразу. Он смотрел куда-то вперёд, на уходящую вдаль улицу, на зажигающиеся огни фонарей. Когда он заговорил, его голос был тихим, почти задумчивым, лишённым привычной брони. — Знаешь, что самое тяжёлое в чувстве вины? — спросил он, не глядя на Мидорию. — Не то, что оно есть. А то, что оно становится частью тебя. Ты начинаешь его носить, как старую, удобную куртку. Оно греет там, где должно жечь. И в какой-то момент ты перестаёшь замечать, что оно тебя разъедает. Он сделал паузу, глубоко вздохнул. — Я... я должен кое с кем попрощаться. Не физически. Внутри. Я должен перестать нести этот груз, потому что те, кого я потерял... они не хотели бы, чтобы я нёс его вечно. Они хотели бы, чтобы я жил. По-настоящему. Мидория смотрел на него, и в его зелёных глазах читалось понимание. Не сочувствие — Ло бы его не принял, — а именно понимание. Встреча двух людей, знающих цену боли. — Ты справишься, — тихо сказал Мидория. — Ты сильнее, чем думаешь. Не причудой — собой. Ло наконец повернулся к нему, и на его губах снова заиграла улыбка. Но теперь это была не ухмылка. Это была тёплая, почти благодарная улыбка. Улыбка человека, который только что принял важное, может быть, самое важное в своей жизни решение. — Спасибо, Изуку, — сказал он просто. И в этом «спасибо» было больше, чем в любых длинных речах. Они дошли до угла, где их пути расходились. Мидории нужно было направо, в сторону общежития, а Ло — налево, в сторону старого города. — Увидимся в лагере, — сказал Ло, легонько хлопнув Мидория по плечу. — И, Изуку... береги себя. Мир любит проверять таких, как ты, на прочность. Но ты уже доказал, что гнёшься, но не ломаешься. Это дорогого стоит. Он развернулся и пошёл в свою сторону, его силуэт быстро растворился в сгущающихся сумерках, но теперь это была не тень, исчезающая в никуда, а человек, уходящий в ночь с лёгким сердцем. Мидория смотрел ему вслед, сжимая в руке пакет с продуктами. Он не знал, что именно произошло сегодня между ними, но чувствовал — что-то важное. Что-то, что изменило не только Ло, но и его самого. И от этого на душе становилось тепло и спокойно. И сначала он даже не заметил, что Ло начал называть его по имени. Ветер стих. Город зажигал огни. А два человека, такие разные, но такие похожие в своей борьбе, расходились в ночь, унося с собой частичку тепла этого разговора. -—————————- 5 лет назад Ангар, окраина города. Три года назад. Воздух внутри ангара был тяжёлым, пропитанным запахами ржавчины, машинного масла и чего-то ещё — того неуловимого, застоявшегося запаха заброшенных мест, где время течёт иначе, медленнее, оставляя после себя только пыль и тишину. Сквозь мутные, давно не мытые окна под потолком пробивался тусклый, серый свет позднего осеннего вечера. Снаружи, за ржавыми стенами, город жил своей жизнью — где-то гудели машины, где-то кричали дети, где-то работало радио. Но здесь, внутри, эти звуки доходили приглушёнными, словно сквозь толщу воды. Ло сидел на продавленной, старой кушетке, которую они с Белоснежкой несколько месяцев назад выменяли у местного бомжа на пачку сигарет и обещание «не бить неделю». Обивка, когда-то бывшая, наверное, коричневой, теперь представляла собой неопределённый серо-бурый цвет с множеством потёртостей и прорех, из которых лезла пожелтевшая вата. Пружины внутри подозрительно скрипели при каждом движении, но сидеть было можно. Ноги Ло, обутые в тяжёлые армейские ботинки на пару размеров больше, чем нужно, болтались в воздухе, не доставая до пола. Он был мелким для своих двенадцати — результат хронического недоедания и постоянного стресса. Но в его осанке, в том, как он держал спину прямо, несмотря на неудобное сиденье, чувствовалась странная, неестественная для ребёнка уверенность. В руках он вертел небольшой метательный нож с чёрным матовым лезвием. Лезвие мелькало в воздухе, описывая замысловатые траектории, нож перелетал из пальца в палец, подкидывался, ловился за рукоять, снова взлетал. Движения были отточены до автоматизма, до совершенства, до полного отсутствия мысли в процессе. Нож был продолжением его руки, ещё одним пальцем, ещё одним инструментом. На его лице, бледном и худом, застыло странное выражение. Не скука — для скуки нужно уметь различать интересное и неинтересное. Это было что-то другое. Ожидание. Он ждал. Ждал результатов, которые решат, как долго он ещё протянет, не сломается ли тело под действием очередной дозы экспериментальной сыворотки Дока. Ждал вердикта, от которого зависела его жизнь. На светлой коже левой щеки, там, где позже появится его знаменитый шрам, пока была лишь гладкость. Всё самое страшное было ещё впереди. На его одежде — чёрной обтягивающей футболке с длинными рукавами, скрывающей руки, испещрённые следами от игл и старых шрамов, темнели свежие, влажные пятна. Чужая кровь. Она уже начала подсыхать, превращаясь в корку, стягивающую ткань. Пахло от него железом, потом и тем специфическим, сладковатым запахом, который оставляет после себя адреналин, выплеснутый в кровь в момент насилия. — Что ж, мой юный мальчик, — раздался голос из-за спины, и в нём слышалось довольное, почти отеческое мурлыканье человека, только что получившего результаты долгожданного эксперимента. — Последняя версия сыворотки действительно показала впечатляющие результаты. Твои физические показатели выросли в несколько раз. Скорость реакции, мышечная плотность, регенерация тканей — всё на верхней границе прогноза. Доктор Л — высокая, худая фигура в белом халате, накинутом поверх обычной, мятой одежды — подошёл к Ло, держа в руках планшет с бумагами. Его лицо, с мертвенно-бледной кожей и глубоко посаженными глазами, выражало неподдельный, почти болезненный интерес. Он был учёным. Настоящим. Для него Ло был не ребёнком, а проектом. Экземпляром. Удачным или неудачным — покажет время. Его длинные, неестественно белые пальцы с идеально чистыми ногтями перелистывали страницы, исписанные колонками цифр и медицинских терминов. — Отторжения, судя по моим наблюдениям и этим анализам, пока не наблюдается, — продолжил он, не поднимая глаз. — Организм принял модификацию. Интеграция идёт даже лучше, чем я предполагал на четвёртой фазе. Ло перестал крутить нож. На мгновение замер, держа лезвие между пальцами. Его глаза, тускло-синие, без того блеска, который бывает у обычных детей, скользнули по фигуре Дока. — Да, я заметил, док, — фыркнул он, и в его детском, ещё не сломавшемся до конца голосе прозвучала та самая, убийственно-саркастичная интонация, которая позже станет его визитной карточкой. — В бетон теперь могу бить сильнее. И бегать быстрее, когда от полиции удираю. Жизненно важные улучшения. Спасибо. Он снова подкинул нож. Тот взлетел под потолок, перевернулся в воздухе три раза и, описав идеальную дугу, вернулся точно в его ладонь, зажатую в кулак за рукоять. Ло выжидающе уставился на Дока. — Я могу идти? Или тебе нужно взять ещё немного крови, чтобы удостовериться, что я не развалился на клетки по дороге к выходу? Доктор Л рассмеялся. Смех был тихим, скрипучим, как у человека, который давно забыл, зачем люди вообще смеются. Он подошёл ближе, и его мертвенно-белая рука легла на щёку Ло. Пальцы, холодные и сухие, скользнули по коже, почти лаская, прежде чем переместиться за спину парня и лечь ему на плечо. Касание было странным — одновременно отеческим и собственническим. Как будто он проверял сохранность своего самого ценного инструмента. — Да, конечно, мой мальчик, — прошелестел он, наклоняясь к уху Ло. — Иди. Отдыхай. Ты заслужил. Следующий этап начнём через две недели. Будет… интересно. Он слабо похлопал Ло по плечу, развернулся и, не сказав больше ни слова, ушёл в прилегающую к основному помещению комнату, служившую ему одновременно кабинетом и лабораторией. Дверь за ним закрылась с тихим, маслянистым щелчком. Ло посидел ещё секунду, глядя на закрытую дверь. В его глазах не было благодарности. Не было ненависти. Была лишь привычная, холодная пустота. Он сунул нож обратно в специальное отделение в голенище тяжёлого ботинка, поднялся с кушетки, подхватил свою белую, лёгкую куртку, висевшую на спинке стула, и, не оглядываясь, направился к выходу из медицинского отсека. -—————————- Путь до другого ангара, их с Белоснежкой убежища, занял около пятнадцати минут. Ло шёл быстрым, пружинистым шагом, его армейские ботинки гулко стучали по бетонным плитам заброшенной промзоны. Он лавировал между грудами мусора, ржавых бочек и брошенной техники с лёгкостью, которую даёт только многолетнее знание местности. Осенний ветер, холодный и сырой, забирался под тонкую футболку, но Ло не обращал на него внимания. Он давно привык к холоду. Привык ко всему, что не убивало его сразу. Кровь на его лице и одежде за это время успела окончательно засохнуть, превратившись в тёмно-бурую корку, которая стягивала кожу и неприятно трескалась при движении. Он не пытался её стереть. Во-первых, всё равно. Во-вторых, в этом районе вид человека в чужой крови никого не удивлял и не привлекал лишнего внимания. Наконец, он дошёл до нужного ангара — огромного, проржавевшего сооружения с покосившимися воротами, которое они с Белоснежкой обжили около года назад. Ло привычным движением дёрнул тяжёлую створку, та с протяжным, жалобным скрипом отъехала в сторону ровно настолько, чтобы можно было протиснуться внутрь. Он скользнул в прохладный, полумрачный сумрак ангара и тут же услышал их. Тихий, ритмичный звук — характерные для дешёвых мобильных игр «поп-бум-поп» — и приглушённые комментарии игры. Внутри ангара было относительно «уютно». В углу, под одним из немногих уцелевших окон, стоял старый, продавленный диван, который они затащили сюда месяц назад. Рядом с диваном — шаткий столик на одной ножке короче других, заваленный огрызками еды, пачками из-под чипсов и пустыми бутылками из-под газировки. На стенах висели несколько плакатов, вырезанных из старых журналов — Белоснежка любил создавать «уют». На полу валялись какие-то тряпки, инструменты и ещё один матрас, служивший спальным местом. На диване сидели двое. Белоснежка — долговязый парень с белыми, почти альбиносными волосами, собранными в небрежный хвост, и бледной кожей, на которой ярко выделялись тёмные круги под глазами. Он был старше Ло на пару лет, но выглядел ещё более истощённым и измотанным жизнью. На нём была растянутая серая толстовка с капюшоном и старые джинсы. В руках он держал дешёвый китайский телефон, в экран которого был уткнулся с сосредоточенностью профессионального игрока. Большие пальцы быстро бегали по экрану, отправляя виртуальных персонажей на смерть. Рядом с ним, на том же диване, сидел мальчик. Хигайши Миямура. Ему тоже было около двенадцати, примерно одного возраста с Ло. Короткие, тёмные волосы, большие, карие глаза, сейчас расширенные от смеси страха и любопытства. Обычная, ничем не примечательная одежда — джинсы, свитер, куртка, которую он, видимо, так и не снял. Он сидел на диване, поджав под себя ноги, и смотрел не на дверь, не на Ло, а на экран телефона Белоснежки. Его лицо, ещё детское и не успевшее огрубеть, выражало такое искреннее, такое чистое любопытство, что это выглядело почти неуместно в этом мрачном, пропитанном запахом пыли и опасности месте. Казалось, он забыл, где находится и почему. Ему было интересно, как работают эти маленькие, прыгающие по экрану фигурки. В этом было что-то неправильное, что-то, что резануло Ло где-то глубоко внутри. Ло захлопнул за собой дверь. Гулкий звук ударил по стенам, эхом прокатился под сводами. Белоснежка даже не поднял глаз, продолжая тыкать в телефон. Хигайши вздрогнул, отвлёкся от игры, перевёл взгляд на вошедшего. Увидел его лицо, покрытое запёкшейся кровью, и его зрачки снова расширились от ужаса. Он сжался, пытаясь стать меньше, но с дивана было некуда деваться. — Папочка дома, — фыркнул Ло, проходя вглубь ангара. Его голос, несмотря на возраст, звучал низко, с теми самыми саркастичными нотками, которые делали его старше. Он с размаху кинул свою белую куртку на старый диван. Куртка упала на подлокотник, с которого тут же соскользнула на пол, но Ло было плевать. Всё его внимание было сосредоточено на диване, на этой странной, мирной картинке. Белоснежка наконец оторвался от телефона. Он поднял глаза на Ло, скользнул взглядом по его лицу, по корке запёкшейся крови, по усталой, напряжённой позе. Его губы тронула лёгкая, понимающая усмешка. Он выключил игру и сунул телефон в карман толстовки. — Папочка идёт нахуй, — лениво, но беззлобно ответил он, поднимаясь с дивана. — Опять перепачкался. Не мог хоть лицо вытереть, прежде чем пугать ребёнка? Он подошёл к Ло вплотную. Разница в росте была заметной — Белоснежка был выше почти на голову. Он протянул руку и мягко, почти невесомо, убрал прядь светло-коричневых волос Ло за ухо, открывая его лицо. Жест был настолько интимным, настолько привычным для них двоих, что Ло даже не дёрнулся. Он просто стоял, позволяя это, и в его глазах, обычно пустых, на мгновение мелькнуло что-то тёплое. — Что сказал Док? — спросил Белоснежка, чуть тише, отступив на шаг и опершись бёдрами о край старого, заляпанного стола. Он смотрел на Ло выжидающе, но без того давления, с которым обычно смотрят Док или другие «работодатели». Это было другое. Это было беспокойство. Своё, извращённое, но настоящее. Ло закатал рукава своей чёрной обтягивающей футболки, обнажая предплечья, испещрённые следами от множества уколов. Кожа в местах проколов была чуть более бледной, с мелкими, едва заметными точками. Он посмотрел на них, потом на Белоснежку. — Причуда этого, — он мотнул головой в сторону сжавшегося на диване Хигайши, — паршивца, оказывается, имеет интересный эффект. Док говорит, она связала меня с ним. Типа… — Ло поморщился, подбирая слова, — кровно. Или духовно. Хрен его разберёт, он там на своём научном тарабарском нёс что-то про «резонанс эфирных тел» и «квантовую запутанность на биологическом уровне». Короче, я теперь с ним чем-то связан. Чувствую его, что ли. Как будто он теперь… мой. Он произнёс последние слова с лёгкой брезгливостью, как будто говорил о неприятной, но неизбежной обязанности. Ло подошёл к стоящей у стены спортивной сумке, служившей им импровизированным складом провизии, порылся внутри и извлёк пачку чипсов — большую, яркую, с изображением улыбающегося персонажа. Он повертел её в руках, затем, не глядя, бросил через полангара в сторону дивана. Пачка упала прямо Хигайши на колени, заставив его вздрогнуть и вцепиться в неё обеими руками, как в спасательный круг. — Тебя как зовут? — спросил Ло, подходя ближе и останавливаясь в паре метров от дивана. Он смотрел на мальчика сверху вниз, и в его взгляде не было угрозы, но было что-то изучающее, оценивающее, как у врача, осматривающего нового пациента. Мальчик, Хигайши, вздрогнул, но пачку взял. Его пальцы нервно теребили яркий целлофан. Он поднял глаза на Ло — на этого странного, пугающего парня его возраста, стоящего перед ним в одежде, покрытой чужой кровью, с пустыми глазами и лицом, на котором не было ни одной детской эмоции. Он видел, как этот парень вошёл сегодня в то здание. Видел, что произошло с полицейскими. Видел, как легко и безжалостно двигались эти руки. И всё же… что-то в его взгляде сейчас, когда он смотрел на него, Хигайши, было другим. Не тем холодным, оценивающим взглядом хищника, каким он смотрел на тех людей. — Х-хигайши… — выдавил он, голос дрожал, но он заставил себя смотреть в глаза Ло. — Хигайши Миямура. Он разорвал пачку чипсов. Запах жареного картофеля и приправ ударил в нос, перебивая даже запах крови от Ло. Хигайши сунул руку внутрь, достал один чипс, сунул в рот. Жевать было трудно — горло сжималось от страха, но он заставил себя. Есть хотелось зверски. Белоснежка наблюдал за этой сценой со своего места у стола. Его глаза, усталые и понимающие, скользили с Ло на Хигайши и обратно. Он видел то, чего, возможно, не видел сам Ло. Видел ту крошечную, едва заметную трещину в ледяной броне своего напарника. Белоснежка знал эту броню лучше всех. Он же помогал её ковать. И он же знал, что под ней, глубоко-глубоко, там, куда не добирались ни Док, ни сыворотки, ни постоянная резня, всё ещё теплится что-то живое. Что-то, что могло отозваться на этот испуганный, детский взгляд. — Миямура, значит, — протянул Белоснежка, нарушая тишину. Он усмехнулся, но усмешка вышла не злой. — Хорошая фамилия. Тяжёлая. Знаешь, что она означает? Хигайши покачал головой, жуя чипсы. — «Деревенская деревня», если буквально, — продолжил Белоснежка. — Но в твоём случае… твой брат, детектив, он в городе. А ты теперь здесь. С нами. Как корни, которые вырвали и пересадили. Посмотрим, приживёшься ли. Ло бросил на Белоснежку быстрый взгляд. Тот ответил ему таким же быстрым, понимающим кивком. Между ними установилась та странная, безмолвная связь, которая бывает у людей, прошедших вместе через ад и оставшихся рядом. Они не нуждались в словах, чтобы передать друг другу мысль. «Что будем с ним делать?» — спросил взгляд Ло. «Посмотрим. Не решай сейчас», — ответил взгляд Белоснежки. Ло тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, размазывая засохшую кровь, и рухнул на диван рядом с Хигайши. Пружины жалобно скрипнули, мальчик дёрнулся в сторону, но Ло даже не посмотрел на него. Он просто сидел, откинув голову назад, глядя в потолок, на котором виднелись следы старой, облупившейся краски. — Ешь давай, — буркнул он, не поворачивая головы. — Не на последний же день тебя кормлю. Пока что. Хигайши замер, держа руку в пачке. Он посмотрел на профиль Ло — острый, хищный, с выступающими скулами, с этой странной, недетской линией челюсти. И вдруг, совершенно неожиданно для себя самого, спросил: — А… ты… ты давно так живёшь? Тишина повисла в ангаре, густая, как смола. Белоснежка перестал постукивать пальцами по столу. Ло медленно повернул голову и уставился на Хигайши. В его глазах не было злости. Было удивление. Чистое, почти детское удивление от того, что кто-то посмел спросить его о чём-то подобном. — Давно, — ответил он после долгой паузы. Голос его звучал странно — без сарказма, без защиты. Просто факт. — Всю жизнь, по сути. — И… не страшно? — голос Хигайши дрогнул, но он не отводил взгляда. Ло усмехнулся. Коротко, безрадостно. — Страшно — это когда умирать не хочется, а приходится, — сказал он. — А когда каждый день может быть последним, привыкаешь. Страх становится фоном. Как шум дождя. Ты его не замечаешь, пока он не прекратится. Хигайши задумался над его словами. Он снова сунул руку в пачку, достал горсть чипсов, но есть не стал. Просто держал их в ладони, глядя на Ло. — А те полицейские… — начал он, но осёкся, побледнев. — Что — полицейские? — спокойно спросил Ло. — Они мертвы. Я их убил. Это была работа. Они — препятствие. Я — инструмент для устранения препятствий. Всё просто. — Просто? — переспросил Хигайши, и в его голосе прозвучало что-то, чего Ло не ожидал. Не осуждение. Не страх. А какая-то детская, наивная растерянность перед жестокостью мира. — Но они же… они люди. Они дышали. Хотели жить. Ло посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Хотеть жить — не гарантия жизни, — сказал он. — Твой брат хотел тебя спасти. Они хотели его поздравить с повышением. А я хотел выполнить задание. Все чего-то хотели. Вопрос только в том, чьё «хотение» сильнее и быстрее. В тот момент моё было быстрее. Он отвернулся, снова уставившись в потолок. — Не думай об этом. Ты здесь. Они там. Это всё, что имеет значение сейчас. Хигайши молчал долго. Он жевал чипсы, но вкуса не чувствовал. В голове крутились обрывки воспоминаний — как его «похитили» эти странные люди в форме, как шутили, как оставили подсказки, как он нашёл это здание, думая, что это игра, посвящение для брата… А потом появился он. Этот парень. И игра кончилась. Навсегда. — А я? — вдруг спросил Хигайши, и в его голосе прозвучала странная решимость. — Я теперь тоже инструмент? Ты меня тоже… уберёшь, когда будет нужно? Белоснежка, наблюдавший за этим разговором со стороны, едва заметно напрягся. Он знал Ло. Знал, что в такие моменты его напарник мог либо захлопнуться, как раковина, либо… либо сделать что-то непредсказуемое. Ло молчал. Секунда. Две. Три. Потом он медленно повернул голову и посмотрел прямо в глаза Хигайши. В его взгляде не было ответа. Только вопрос, который он задавал сам себе. — Не знаю, — честно сказал он. — Я не знаю, что с тобой делать. Док сказал, ты связан со мной. Я чувствую это. Ты как… — он запнулся, подбирая слово, — как заноза под кожей. Не больно, но чувствуешь постоянно. И если занозу вытащить… может, кровь пойдёт. Может, и нет. Я не знаю. Он отвернулся, и его голос стал тише, почти беззащитным. — Пока ты живёшь. Ешь. Спи. Не дёргайся. А там… посмотрим. -—————————- Три дня спустя За три дня, проведённые в ангаре, Хигайши Миямура изменился. Не внешне — он всё ещё был тем же испуганным мальчиком в чужой одежде. Изменилось что-то внутри. Страх, который поначалу сковывал его, не исчез, но трансформировался во что-то другое. В странное, щемящее чувство… причастности? Он наблюдал за Ло и Белоснежкой каждый день. Видел, как они двигаются, как общаются, как делят еду, как спят — один на диване, другой на матрасе, и никогда не поворачиваются спиной друг к другу. Он видел, как Ло тренируется. Как его тело, несмотря на возраст, двигается с пугающей эффективностью. Как он работает с ножами, как оттачивает удары, как его лицо в эти моменты становится абсолютно пустым, безэмоциональным, как у робота. Но потом, когда тренировка заканчивалась, и Ло садился рядом с Белоснежкой, его лицо менялось. Появлялось что-то человеческое. Усталость. Иногда — тень улыбки. Иногда — странная, щемящая нежность во взгляде, когда он смотрел на своего беловолосого напарника. Хигайши заметил, как Белоснежка умеет «выключать» Ло. Одним прикосновением, одним словом, одной своей кривоватой усмешкой. Как будто у него был ключ к механизму, который все остальные считали просто машиной для убийств. И это завораживало. На третий день, когда Ло вернулся с очередного «задания» — на этот раз без крови, но с усталым, вымотанным видом, — Хигайши сидел на своём обычном месте на диване. Рядом валялись пустые пачки от чипсов, которые он успел съесть за это время. Белоснежка, как всегда, сидел рядом, играя в телефоне. Ло рухнул на диван, даже не сняв куртку. Он закрыл глаза, и его дыхание выровнялось. Хигайши смотрел на него, на эти тёмные круги под глазами, на тонкие, почти прозрачные веки, сквозь которые видно было, как быстро двигаются глазные яблоки — даже во сне его мозг не отдыхал. — Он всегда такой? — тихо спросил Хигайши у Белоснежки. Белоснежка оторвался от телефона, посмотрел на спящего Ло, потом на Хигайши. — Всегда, — ответил он так же тихо. — С тех пор как я его знаю. Ему никогда не давали быть ребёнком. Док… и другие… они видели в нём только оружие. Сыворотки, тренировки, задания. Спать по три часа. Есть раз в день. Убивать, когда скажут. Он замолчал, и в его голосе, обычно ленивом и саркастичном, прозвучала горечь. — А я… я просто был рядом. Чтобы кто-то был. Чтобы он знал — есть кто-то, кому плевать, сколько он убьёт и как быстро побежит. Есть кто-то, кто просто… будет. Хигайши долго молчал, переваривая эту информацию. Потом, собравшись с духом, задал вопрос, который крутился у него в голове все эти дни. — А можно… я тоже научусь? — спросил он, и в его голосе прозвучала робкая, но отчаянная надежда. — Не убивать… а… защищаться. Быть полезным. Чтобы не быть просто… обузой. Белоснежка удивлённо поднял бровь. Он перевёл взгляд на спящего Ло, потом обратно на Хигайши. На его губах заиграла та самая, понимающая усмешка. — Это тебе не с me спросить надо, — кивнул он в сторону Ло. — Это его ты теперь «заноза». Его и спрашивай. Но если хочешь моего совета — не торопись. Он сначала должен привыкнуть к мысли, что ты не просто «задание». Что ты… останешься. Это сложнее, чем научиться нож кидать. Хигайши кивнул, принимая это к сведению. Он посмотрел на спящего Ло, на его лицо, во сне потерявшее всю свою хищность и ставшее почти беззащитным. И в этот момент в его душе что-то дрогнуло. Что-то, что не было ни страхом, ни любопытством. Это была… привязанность. Странная, неправильная, родившаяся в самых чудовищных обстоятельствах, какие только можно представить. Но настоящая. -—————————- Ещё через неделю Прошла ещё одна неделя. Хигайши больше не спрашивал разрешения. Он просто начал делать. По утрам, когда Ло уходил на тренировку в соседний ангар (там было больше места и старые манекены), Хигайши тихо следовал за ним. Он садился в углу и смотрел. Час. Два. Три. Он смотрел, как Ло работает с ножами, с собственным телом, как он отрабатывает удары. Впитывал каждое движение, каждое изменение позы. На пятый день Ло, заметив его упорное молчаливое присутствие, вдруг остановился посреди упражнения. Он повернулся к Хигайши, и в его взгляде, обычно пустом, мелькнуло что-то похожее на раздражение, смешанное с… интересом? — Ты чего сидишь? — спросил он, вытирая пот со лба. — Мозги сушишь? — Учусь, — просто ответил Хигайши. — Чему? — усмехнулся Ло. — Смотреть, как я потею? — Смотрю, как ты двигаешься, — ответил Хигайши, и его голос был на удивление твёрдым. — Как ставишь ноги. Как держишь баланс. Как нож вылетает. Думал, может, пойму что-то. Ло замолчал. Он смотрел на этого мальчика, который должен был бояться его, ненавидеть его, проклинать за то, что он сделал с его семьёй (пусть и не кровной, но всё же). А вместо этого он сидит и учится. Смотрит на убийцу и пытается понять, как тот двигается. — Дурак, — наконец выдохнул Ло, но в его голосе не было обычной язвительности. Была усталая, почти отеческая интонация. — Подойди сюда. Хигайши встал, подошёл ближе. Ло смерил его взглядом, оценивая. — Руки покажи. Хигайши протянул руки. Ло взял их, повертел, ощупал пальцы, запястья. Кивнул каким-то своим мыслям. — Ладно, — сказал он. — Смотри. И запоминай. И он начал показывать. Медленно. Объясняя каждое движение. Почему нога ставится так, а не иначе. Почему нож держится именно под этим углом. Почему вес тела переносится именно в этот момент. Это был первый урок. Самый первый. И Хигайши впитывал каждое слово, как иссохшая земля — долгожданный дождь. С того дня всё изменилось. Ло, сам того не замечая, начал впускать Хигайши в свой мир. Не полностью, не доверяя до конца, но достаточно, чтобы тот перестал быть просто «объектом», «занозой». Он стал… учеником. И, что страшнее всего, в глубине души Ло начал чувствовать то, чего боялся больше всего — ответственность. За этого мальчика, который смотрел на него с такой отчаянной надеждой. Который хотел быть похожим на него. Который, несмотря ни на что, тянулся к свету, даже если этот свет исходил от человека, покрытого чужой кровью. -—————————- Тот же вечер. Ангар. Ло сидел на диване, уставший после долгой тренировки, на этот раз уже вдвоём с Хигайши. Рядом, как всегда, пристроился Белоснежка, лениво листая какой-то старый журнал. В углу работал маленький переносной телевизор, подключённый к аккумулятору — Белоснежка где-то раздобыл эту рухлядь, и она служила им единственным окном во внешний мир. По телевизору шли новости, но никто не обращал на них внимания, пока диктор не произнёс знакомую фамилию. «—...детектив Миямура, недавно получивший повышение за раскрытие ряда сложных дел, дал эксклюзивное интервью нашему каналу. В нём он, в частности, прокомментировал трагические события, связанные с исчезновением его младшего брата...» Все трое замерли. На экране появилось лицо мужчины, уставшее, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Он сидел в студии, сжимая в руках микрофон. «Я не теряю надежды, — говорил он, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Хигайши жив. Я знаю это. Я чувствую это. И я найду его, чего бы мне это ни стоило. Те, кто его забрал... они заплатят. Клянусь своей жизнью. Я стану тем детективом, который нужен этому городу, чтобы такие, как они, не могли безнаказанно красть детей. Я посвящу этому всю свою жизнь». На экране крупным планом показали фотографию Хигайши — школьную, улыбающегося, с рюкзаком за спиной. Счастливого. Нормального. Того, кем он был всего пару недель назад. В ангаре повисла мёртвая тишина. Хигайши смотрел на экран, не отрываясь. Его лицо побелело, глаза расширились, на глазах выступили слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. Он сжимал подушку дивана так сильно, что костяшки пальцев побелели. Белоснежка первым пришёл в себя. Он плавным движением поднялся, подошёл к телевизору и выключил его одним щелчком. Изображение исчезло, сменившись чернотой. Тишина стала ещё более плотной, ещё более невыносимой. Ло не двигался. Он смотрел на Хигайши, на его слёзы, на его боль, и внутри него что-то происходило. Что-то, чего он никогда раньше не испытывал. Это было не сочувствие — он не знал этого слова. Это была странная, тянущая боль в груди, желание сделать что-то, чтобы этот мальчик перестал так смотреть на экран, где его брат обещал найти его и уничтожить тех, кто его забрал. А тех, кто его забрал, звали Лололошка и Белоснежка. — Он… он правда будет искать? — прошептал Хигайши, не оборачиваясь. Его голос был тихим, сломленным. — Он правда… посвятит жизнь? Белоснежка и Ло переглянулись. В этом взгляде было всё. Понимание того, что они сотворили. Понимание того, что этот ребёнок теперь разрывается между единственным оставшимся у него близким человеком и… ими. Между светом и тьмой. — Будет, — тихо ответил Ло. И в его голосе не было сарказма. Только правда. — Будет искать. И найдёт, если мы не будем осторожны. Такие, как твой брат, всегда находят. Хигайши всхлипнул. Слёзы наконец потекли по щекам, но он не издал ни звука. Просто сидел, сгорбившись, глядя в пустой экран. Белоснежка медленно подошёл к дивану, сел рядом с Хигайши и, помедлив секунду, положил руку ему на плечо. Жест был неуклюжим, непривычным, но в нём чувствовалась попытка дать хоть какую-то опору. — Слушай, — сказал он тихо. — Ты теперь здесь. С нами. Мы не обещаем, что будет легко. Не обещаем, что ты не пожалеешь. Но… — он запнулся, подбирая слова, — ты не один. Понял? Мы есть друг у друга. Это, может, и дерьмовая замена нормальной семье, но это лучше, чем ничего. Хигайши поднял на него заплаканные глаза, потом перевёл взгляд на Ло. Тот сидел, не шевелясь, но в его взгляде, в этом пустом, тускло-синем взгляде, вдруг промелькнуло что-то, чего Хигайши никогда там не видел. Не жалость. Не сочувствие. Что-то другое. Обещание. — Я не стану тебя жалеть, — сказал Ло, и его голос был твёрдым, как сталь его ножей. — Жалость — это яд. Она делает слабым. Но я… я научу тебя выживать. Так, как умею сам. И если твой брат когда-нибудь придёт за тобой… — он сделал паузу, и его глаза на мгновение блеснули, — мы встретим его вместе. И тогда он сам решит, хочет ли он тебя забирать. Хигайши смотрел на него долго, очень долго. В его глазах, ещё влажных от слёз, постепенно загорался новый свет. Не тот наивный, детский свет, который был на школьной фотографии. Другой. Более жёсткий. Более взрослый. — Научи, — сказал он, и в его голосе прозвучала решимость, которой не было раньше. — Научи меня всему. Я хочу… я хочу сам выбирать, где мне быть. С кем. А не быть просто… вещью, которую делят. Ло кивнул. Коротко, по-деловому. — Научу. Но запомни одно, Хигайши Миямура. — Он подался вперёд, и его глаза впились в глаза мальчика. — Если ты пойдёшь по этому пути, обратной дороги не будет. Ты станешь другим. Ты будешь видеть мир иначе. И твой брат, когда (и если) мы встретим его, может не узнать в тебе того ребёнка, которого искал. Ты готов к этому? Хигайши выдержал его взгляд. Не отвёл глаз. — Готов. И в этот момент, сидя в полумраке ангара, между тремя искореженными судьбами, родилось что-то новое. Что-то, что позже назовут «странной семьёй». Что-то, что свяжет их крепче любых сывороток и причуд. Белоснежка, наблюдая за этой сценой, почувствовал, как в груди шевельнулось странное чувство. Гордость? Ревность? Он не знал. Но он знал одно: их маленький, уродливый мирок только что стал чуточку больше. И чуточку сложнее. А снаружи, за ржавыми стенами ангара, шёл дождь. Холодный, осенний дождь, смывающий кровь с асфальта и приносящий забвение. Но внутри ангара, под жёлтым светом единственной лампы, горел другой свет. Тот, что зажигается только тогда, когда сломанные люди находят друг друга и решают идти дальше вместе. Даже если этот путь ведёт прямиком в ад. -—————————- Наши дни Дорога заняла ровно час и семнадцать минут. Ло не смотрел на часы — он просто знал. Чувство времени, въевшееся в подкорку за годы, когда каждая секунда могла стоить жизни, работало безотказно, даже сейчас, когда он стоял в переполненном вагоне пригородной электрички, глядя, как за окном проплывают серые, унылые пейзажи городских окраин, сменяющиеся бескрайними полями, поросшими пожухлой, выгоревшей на солнце травой. Он не жаловался. Жаловаться было не в его привычке. Для того, что ему предстояло сделать, он готов был ехать хоть сутки, хоть двое, стоя, сидя на полу, вися на поручне, как та обезьяна из того дурацкого мема, который Белоснежка когда-то показывал ему в телефоне, заливаясь своим каркающим смехом. Белоснежка... мысль о нём кольнула где-то под рёбрами, но Ло привычным движением затолкал это чувство поглубже, туда, где хранились все остальные вещи, о которых лучше было не думать. На нём был смокинг. Чёрный, классический, с иголочки — Белоснежка когда-то сказал бы, что в нём он похож на «грёбаного Джеймса Бонда, только с более длинными волосами и менее оптимистичным взглядом на жизнь». Пиджак Ло не застегнул — во-первых, потому что было душно, лето в этом году выдалось на удивление жарким, даже за городом; во-вторых, потому что он просто не любил, когда его что-то сковывало, даже такая ерунда, как пуговицы на пиджаке. Белая рубашка под ним, идеально выглаженная, — Белоснежка научил его гладить, сказав как-то: «Мы, может, и убийцы, но это не значит, что мы должны выглядеть как бомжи. Убивать надо с достоинством, Ло. Стильно. Как в кино». Он усмехнулся своим мыслям, коротко, безрадостно. Учитель нашёлся. Сам ходил вечно в растянутой толстовке и джинсах с дырами на коленях. Электричка дёрнулась, заскрипела тормозами, объявляя очередную станцию. Ло вышел на платформу — маленькую, бетонную, с облупившейся краской на скамейках и ржавым расписанием, которое никто не обновлял уже лет десять. Кроме него, здесь никто не вышел. Впрочем, здесь вообще редко кто выходил. Станция называлась «Полевая», но никаких полей вокруг уже не было — была промзона, кладбище и пара полузаброшенных деревень, где доживали свой век старики, которым некуда было ехать. Ло шёл по просёлочной дороге, усыпанной гравием, который противно хрустел под подошвами его начищенных до блеска чёрных туфель. Смокинг, гравий, палящее солнце — комбинация была сюрреалистичной, почти абсурдной. Он чувствовал себя актёром, который забрёл не на ту съёмочную площадку, но упрямо продолжает играть свою роль. Поле, раскинувшееся перед ним, было бескрайним. Оно уходило за горизонт, колыхаясь пожухлой, выжженной травой, и среди этого жёлто-серого моря, как белые корабли, застывшие в вечном плавании, стояли кресты. Безымянные. Одинаковые. Тысячи. Десятки тысяч. Кладбище для неудобных — так называли это место те, кто о нём знал. Здесь хоронили тех, чьи имена не должны были попасть в газеты. Героев, чья смерть была «негероической». Жертв геройских действий, о которых предпочитали молчать. Неопознанных. Бездомных. Тех, кто имел несчастье быть связанным с делом, которое кто-то наверху решил закрыть. За столько лет здесь скопилось слишком много трупов. Земля, наверное, уже пропиталась болью насквозь, думал Ло, шагая между рядами крестов. Интересно, цветы здесь вообще растут? Или только эта серая, пожухлая трава, которой всё равно, что удобряет почву? Он шёл ровно, не сбавляя шага, не оглядываясь по сторонам. Ему не нужно было искать — он знал дорогу. Он приходил сюда каждый год в этот день. Четыре года подряд. И каждый раз думал, что, может быть, в этот раз будет по-другому. Что боль утихнет. Что станет легче. Каждый раз ошибался. Когда до нужного ряда оставалось метров двадцать, Ло увидел его. Силуэт. Мужской, примерно с него ростом, может, чуть шире в плечах — годы сидячей работы давали о себе знать, но в этой фигуре всё равно чувствовалась скрытая сила, которая не исчезает, даже когда человек опускается на дно. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на один из крестов — тот самый, к которому направлялся Ло. Чёрный плащ, не по погоде тёплый, ниспадал тяжёлыми складками. Спина была прямой, но в том, как он держал голову, чувствовалась такая глубокая, всепоглощающая усталость, что Ло узнал бы её за километр. Он сам носил в себе такую же. Он знал этого человека. Знал задолго до того, как тот повернулся. Знал по голосу, по походке, по тому, как он сжимал рукоять трости — не как опору, а как оружие, готовое в любой момент превратиться в нечто смертоносное. Детектив Миямура. Старший брат Хигайши. Тот, кто охотился на них — на него — последние четыре года. Тот, чья жизнь превратилась в одну-единственную цель: найти убийцу брата и отомстить. Ло остановился в пяти метрах, не подходя ближе. Он смотрел на его спину, на этот чёрный плащ, на трость, на ссутуленные, но не сломленные плечи. Его лицо оставалось спокойным, почти безразличным, но внутри что-то происходило. Что-то, чему он не мог дать названия. Не вина — вину он давно научился хоронить глубоко, там, где её никто не мог найти. Не страх — страха он не чувствовал уже много лет. Это было что-то другое. Тяжесть. Четырёхлетняя тяжесть, которая сегодня, здесь, среди этих белых крестов, давила особенно сильно. — Четыре года прошло, — раздался голос. Он был низким, хриплым, с металлическим привкусом усталости и выпитого алкоголя. Миямура говорил, не поворачиваясь, глядя на белый крест, за которым, под слоем земли, лежало то, что осталось от его брата. Без руки. С дырой в груди. Принесённое на порог его квартиры среди ночи, как страшный подарок, как обещание, как проклятие. Ло молчал. Он просто стоял, позволяя словам повиснуть в горячем, неподвижном воздухе. — Я всё не мог понять, где я тебя видел, — продолжил Миямура, и в его голосе появилась та самая, ледяная интонация, которая бывает у людей, балансирующих на грани. — Ворошил старые дела. Смотрел записи. Искал в каждой чёртовой щели. Ты был везде и нигде. Призрак. Тень. У меня даже было дело на тебя, я находил много твоих увлекательных похождений. Он слегка повернул голову, и Ло увидел часть его профиля — небритая щека, глубокие морщины у глаз, которых не было четыре года назад, тусклый, выцветший взгляд человека, который слишком долго смотрел в бездну. — А потом я вспомнил. Больницу. Ты был одним из свидетелей в нападении на USJ. — Он сплюнул последнее слово, как ругательство. — Идиот. Я видел тебя вживую и не узнал. Ты был прямо передо мной. Мог взять. Мог кончить всё одним движением. Он повернулся полностью. Ло наконец увидел его лицо. Оно было... хуже. Гораздо хуже, чем во время их последней встречи в больнице, несколько месяцев назад. Глаза ввалились, окружённые тёмными, почти чёрными кругами. Кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. На небритой щеке — свежий порез, видимо, от дрожащей руки с бритвой. Он выглядел как человек, который не спит, не ест, а только пьёт и ждёт. Ждёт момента, когда сможет наконец сделать то, ради чего живёт. В свободной от трости руке он держал флягу — старую, поношенную, с потёртым серебрением. От Миямуры разило перегаром за несколько метров, и это в сочетании с палящим солнцем, чёрным плащом и кладбищенской атмосферой создавало образ настолько трагичный, настолько киношный, что Ло на мгновение показалось, будто он попал в какой-то нуарный детектив, где главный герой спивается на могиле возлюбленной. Но это была не возлюбленная. Это был брат. И это было не кино. — Хигайши, — сказал Ло. Просто имя. Без эмоций. Без оправданий. Без объяснений. Миямура дёрнулся, как от удара. Его пальцы, сжимавшие флягу, побелели. — Не смей произносить его имя, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько сдерживаемой ярости, что воздух между ними, казалось, нагрелся ещё сильнее. — Не смей. Ты. Тварь. Ло выдержал его взгляд. Спокойно. Ровно. Без вызова, но и без страха. — Я пришёл сюда не драться, — сказал он. — Если ты способен это услышать. — А что ты пришёл сюда делать? — усмехнулся Миямура, и усмешка вышла кривой, почти безумной. — Цветы возложить? Поплакать? Попросить прощения? — Он шагнул вперёд, и трость глухо стукнула о сухую, потрескавшуюся землю. — Его здесь нет. Там, — он ткнул пальцем в сторону креста, — кусок обгоревшего мяса без руки. А его душа... его душа, может, и была где-то рядом, пока ты не пришёл. Ло промолчал. Он смотрел на крест, на выцветшую деревянную табличку, на которой когда-то была надпись, но дожди и ветер стёрли её почти до основания. Четыре года. Четыре года с того дня, как он принёс тело Хигайши на порог квартиры его брата. Четыре года с тех пор, как он своими руками... Он оборвал мысль. Не здесь. Не сейчас. — Ты пил, — констатировал он, кивнув на флягу. — Много. — А ты наблюдательный, — огрызнулся Миямура. — Прямо Шерлок Холмс, блять. Только вот убийцу своего брата, я не мог вычислить четыре года. Хотя он стоял прямо передо мной. В геройской форме. В школе для героев. — Он засмеялся, и смех был страшным — сухим, надрывным, с нотками истерики. — Красиво. Красиво вы меня, суки, обставили. Он сделал шаг вперёд, ещё один. Теперь между ними было меньше трёх метров. — Ты знаешь, что я пересматривал записи с того дня? — спросил он, и его голос вдруг стал тише, интимнее, как у человека, делящегося страшной тайной. — Снова и снова. Тот день, когда ты ворвался в здание. Когда ты... когда ты их убивал. Я смотрел, как ты двигаешься. Как ты режешь. Как кровь летит. И знаешь, что я понял? Ло ждал. — Ты не зверь, — выдохнул Миямура, и в его глазах блеснуло что-то странное — не ненависть, а... почти уважение? Или зависть? — Звери убивают от голода, от страха, от ярости. Ты... ты убивал как машина. Чисто. Холодно. Эффективно. Ты даже не злился. Ты просто делал работу. Как мясник режет мясо. Он замолчал, переводя дыхание. Фляга в его руке дрожала. — И это самое страшное, — добавил он совсем тихо. — Потому что если бы ты был монстром, я бы мог тебя ненавидеть просто. А ты... ты просто делал то, что должен был. Как я делаю то, что должен, каждый день, расследуя дела таких, как ты. Мы с тобой — одного поля ягоды, сука. Только ты убиваешь руками, а я — словами и бумажками. Ло смотрел на него, и в его глазах — тускло-синих, без прежней пустоты, но с той же глубиной — медленно загоралось что-то. Понимание? Сожаление? Или просто узнавание себя в этом сломленном человеке, который стоял перед ним, пытаясь удержать остатки достоинства пьяными пальцами. — Я не просил прощения, — сказал Ло. — И не попрошу. Ты прав — я делал работу. Тогда я был... другим. Машиной. Инструментом. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые никогда раньше не произносил вслух. — Но Хигайши... он не должен был умереть. Он был... он был не целью. — А кем он был? — выплюнул Миямура. — Расходным материалом? Случайной жертвой? Ему было двенадцать, сука! Двенадцать! Он в школе должен был учиться, в футбол играть, влюбляться в первый раз, а не лежать... — его голос сорвался, он резко отвернулся, пряча лицо. Ло смотрел на его спину. На ссутуленные плечи. На то, как он сжимал трость так, будто от этого зависела его жизнь. И внутри него, где-то глубоко, под слоями цинизма, сарказма и привычной лёгкости бытия, шевельнулось то самое чувство, которое он так старательно избегал все эти годы. — Я научил его кое-чему, — сказал он тихо. — За те две недели, что он был с нами. Не убивать. Защищаться. Думать. Выживать. Миямура резко обернулся. Его глаза горели бешенством. — Ты научил?! Ты! — Он шагнул вперёд, трость взметнулась в воздухе. — Да ты отнял у него всё! Ты отнял у меня... Он не договорил. Трость описала дугу, целясь Ло в голову. Ло даже не шелохнулся. Трость просвистела в сантиметре от его виска, рассекая горячий воздух. Он просто стоял, глядя Миямуре в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни злости. Только бесконечная, усталая грусть. — Ты пьян, — сказал он. — И ты промахнулся. Если хочешь меня убить — давай. Но сначала протрезвей. Или хотя бы попади. Миямура замер, тяжело дыша. Его грудь вздымалась под чёрным плащом, в глазах плескалась такая буря эмоций, что любой другой на месте Ло уже молился бы о пощаде. Но Ло не был «любым другим». Он просто стоял и ждал. — Ты... — выдохнул Миямура, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты даже не защищаешься. Даже не пытаешься оправдаться. Что ты за человек вообще? — А я и не человек, — усмехнулся Ло, и в этой усмешке было столько горечи, что Миямура на мгновение растерялся. — Я был машиной. Инструментом. Помесью лабораторной крысы и убийцы. Меня создали таким. А потом... потом я начал меняться. Слишком поздно для него. — Он кивнул в сторону креста. — Но не поздно для себя. Миямура смотрел на него долго, очень долго. В его взгляде медленно, сменяя друг друга, проходили эмоции: ярость, неверие, растерянность, и наконец — странное, болезненное понимание. — Ты тоже его потерял, — вдруг сказал он, и это был не вопрос. — Того, кто был тебе дорог. Поэтому ты здесь. Поэтому ты пришёл. Ло ничего не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. Миямура сделал шаг назад. Ещё один. Он поднёс флягу к губам, сделал долгий, жадный глоток, закашлялся, вытер рот тыльной стороной ладони. — Знаешь, что самое поганое? — спросил он, и его голос звучал теперь не как у разъярённого мстителя, а как у смертельно уставшего человека. — Я не могу тебя ненавидеть. По-настоящему. Пытался четыре года — не выходит. Потому что ты прав. Ты был машиной. А машину не судят. Машину либо ломают, либо перепрограммируют. Он сделал ещё глоток, поморщился. — Но я должен. Понимаешь? Должен. Ради него. Ради себя. Ради того, чтобы жить дальше. Я не могу просто... отпустить. Иначе всё, что я делал эти четыре года — к чёрту. — Тогда дерись, — просто сказал Ло. — Только без оружия. По-человечески. Ты и я. Прямо здесь. Миямура уставился на него, не веря своим ушам. — Ты... ты серьёзно? — Абсолютно, — Ло скинул пиджак, небрежно бросил его на ближайший крест. Расстегнул верхние пуговицы рубашки, закатал рукава. — Только учти — я буду сдерживаться. Я не хочу тебя убивать. Я хочу... — он запнулся, подбирая слово, — выпустить это. Всё, что между нами. Может, тогда станет легче. Обоим. Миямура смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Или на безумие. Наверное, и то, и другое. — Чёрт с тобой, — выдохнул он, отбрасывая трость в сторону. Фляга полетела следом, глухо стукнувшись о землю. Он скинул плащ, оставшись в простой белой рубашке, помятой и залитой пятнами (видимо, не только водой), и чёрных брюках. — Но если я выиграю — ты сдохнешь. — Договорились, — кивнул Ло. — Если выиграешь. И они бросились друг на друга. Первый удар был за Миямурой. И он был хорош — резкий, прямой, с вложенной в него четырёхлетней ненавистью. Ло ушёл в сторону, но специально чуть медленнее, чем мог, и кулак скользнул по его скуле, оставляя саднящее ощущение. Не больно. Но достаточно, чтобы Миямура почувствовал — он может достать. Второй удар пришёлся в корпус — Ло подставил предплечье, блокируя, но позволил инерции отбросить себя на шаг назад. Миямура наседал, его техника была грязной, неуклюжей, но в ней чувствовалась злость, отчаяние, многолетняя фрустрация. Он бил не как профессионал — он бил как человек, которому нечего терять. Ло уклонялся. Блокировал. Позволял доставать себя по касательной. Раз за разом. Удар в плечо — он чуть присел, смягчая. Удар в челюсть — отклонился назад, но специально запоздал на долю секунды, чтобы кулак лишь чиркнул по коже. Хук слева — поднырнул, но задел локтем, потерял равновесие на мгновение. Они двигались между крестами, взрывая сухую землю подошвами, и эта сцена была настолько абсурдной, настолько невозможной, что даже птицы, сидевшие на проводах в отдалении, казалось, замерли в изумлении. Детектив в мятой рубашке и бывший убийца в дорогом смокинге, который сейчас был просто брошен на чужую могилу, дрались посреди поля безымянных крестов, и только они знали, из-за чего. — Ты... специально... — выдохнул Миямура между ударами, заметив наконец, что Ло даже не пытается атаковать в полную силу. — Ты даже не бьёшь в ответ, сука! — Я же сказал — буду сдерживаться, — отозвался Ло, уворачиваясь от очередного выпада. — Твоя очередь выпускать пар. Моя — принимать. — Это не драка! — взревел Миямура, нанося серию быстрых, хаотичных ударов. Ло парировал два, пропустил третий в корпус, охнул, но устоял. — Это... это издевательство! — Нет, — Ло вдруг шагнул вперёд и перехватил его руку, зафиксировав захват. Они замерли, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза с расстояния в полметра. — Это разрядка. Ты четыре года копил это. Четыре года пил, не спал, сходил с ума. А теперь выплёскиваешь. На меня. На того, кто это заслужил. Так что давай. Бей. Ещё. Столько, сколько нужно. Он отпустил его руку и сделал шаг назад, открываясь для новой атаки. Миямура смотрел на него, и в его глазах, мутных от алкоголя и слёз (когда они успели появиться?), было что-то новое. Не ненависть. Не ярость. А бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который вдруг понял, что его единственная цель была иллюзией. — Ты... ты такой же сломанный, как я, — выдохнул он, и его кулаки разжались. — Мы оба... мы оба сломаны. Только ты нашёл способ с этим жить. А я... я просто тону. Ло молчал. Он смотрел на этого человека, на его опущенные плечи, на трясущиеся руки, на лицо, искажённое гримасой боли, которая не имела ничего общего с физической. И в этот момент, стоя посреди поля безымянных крестов, он принял решение. — Иди сюда, — сказал он тихо. Миямура поднял на него мутный, непонимающий взгляд. — Иди сюда, — повторил Ло и, шагнув вперёд, вдруг обнял его. Это было неправильно. Абсурдно. Невозможно. Враг, которого он искал четыре года, обнимал его на могиле его брата. Но в этом объятии не было угрозы. Не было лжи. Было только одно — человеческое тепло, которого им обоим так не хватало все эти годы. Миямура замер, не веря. А потом — сломался. Его тело содрогнулось от беззвучных рыданий, он вцепился в плечи Ло так, будто тот был единственной опорой в этом мире, и разрыдался. По-настоящему. По-мужски. Страшно. Ло просто стоял, держа его, и смотрел на белый крест за его спиной. На небо, которое вдруг начало затягиваться тучами. На горизонт, где уже сверкали первые, робкие молнии. — Я тоже скучаю, Хигайши, — прошептал он одними губами. — Прости. Дождь начался внезапно, как это часто бывает летом — сначала редкие, тяжёлые капли, а через минуту уже настоящий ливень, хлещущий по земле, по крестам, по двум фигурам, застывшим в странном объятии среди поля. Они сидели на земле, прямо на мокрой траве, прислонившись спинами к кресту Хигайши с разных сторон. Дождь заливал лица, смешиваясь со слезами и потом, делая всех одинаково мокрыми и одинаково живыми. Миямура нашёл свою флягу, чудом не затоптанную в ходе драки, и протянул её Ло. — Пей, — сказал он хрипло. — Хороший виски. Дорогой. Я на последние покупал. Ло взял флягу, сделал глоток. Обжигающая жидкость обожгла горло, разлилась теплом в груди. — Неплохо, — признал он. — Для виски, купленного на последние. Миямура хмыкнул, забрал флягу, сделал долгий глоток. Его лицо, мокрое от дождя, сейчас не выглядело таким страшным, как час назад. Просто усталое лицо человека, который наконец-то перестал бороться с самим собой. — Знаешь, я ведь всегда знал, что ты придёшь сюда, — сказал он, глядя на бесконечные ряды крестов, расплывающиеся в пелене дождя. — Каждый год, в этот день, я ждал. Сидел в машине у входа, пил кофе, курил, ждал. А сегодня... сегодня я решил, что хватит ждать. Решил, что если ты не идёшь ко мне — я приду к тебе. Сам. — И пришёл, — кивнул Ло. — И пришёл, — эхом отозвался Миямура. — Только не знал, что из этого выйдет. Думал, убью тебя. Или ты меня. Или оба сдохнем. А вышло... вот это. Он обвёл рукой вокруг — поле, дождь, кресты, их самих, сидящих на мокрой земле. — Ты как? — спросил Ло. — Дерьмово, — честно ответил Миямура. — Но лучше, чем четыре года. Кажется. — Он помолчал. — А ты? — Привык, — пожал плечами Ло. — К дерьму привыкаешь быстро, когда оно становится нормой. Миямура усмехнулся, сделал ещё глоток. Передал флягу обратно. — Расскажи о нём, — попросил он вдруг. — О Хигайши. В те две недели. Каким он был? Ло замер. Фляга застыла у его губ. Он посмотрел на крест, на размытую дождём деревянную табличку, и внутри него, впервые за много лет, открылась та дверь, которую он так старательно держал закрытой. — Он был... светлым, — сказал он наконец. — Знаешь, есть люди, от которых будто свет исходит. Не причуда, не магия, а просто... свет. Он таким был. Даже в том аду, даже после всего, что случилось, он умудрялся находить что-то хорошее. Смотрел на меня, покрытого кровью, и спрашивал, не больно ли мне. Не страшно ли. — Ло усмехнулся своим воспоминаниям. — Я тогда не понимал. Думал, он дурак. А теперь понимаю — он был просто человеком. Настоящим. Таких мало. Миямура слушал, не перебивая. Дождь барабанил по его плечам, стекал по лицу, но он не замечал. — Я учил его драться, — продолжил Ло. — Не чтобы убивать — чтобы защищаться. Он был неуклюжий, смешной, но упрямый. Если что-то вбивал себе в голову — делал, пока не получалось. И у него получалось. Медленно, но получалось. Он хотел быть... полезным. Не обузой. Я тогда не понимал, почему он так хочет. А теперь... теперь понимаю. Он замолчал, глядя на горизонт, где дождь сливался с землёй в серую, бесконечную пелену. — Он любил тебя, — сказал Ло тихо. — Очень. Даже когда понял, что не вернётся. Даже когда... когда всё пошло не так. Он говорил о тебе. Вспоминал. Как вы играли в детстве. Как ты защищал его от хулиганов. Как обещал всегда быть рядом. — Он повернул голову и посмотрел на Миямуру. — Он не винил тебя. Ни за что. Миямура сидел, не шевелясь. По его щекам текли слёзы, смешанные с дождём, и Ло сделал вид, что не замечает. — А ты? — спросил детектив, не глядя на него. — Ты себя винишь? Ло молчал долго. Очень долго. Потом сделал ещё глоток из фляги, посмотрел на свои руки — те самые, которые убили бесчисленное количество существ, которые оказались не в то время, не в том месте. — Каждый день, — сказал он просто. — Каждую чёртову минуту. Но я научился с этим жить. Не потому что стало легче. Потому что если не жить — он умер зря. А он не должен был умереть зря. Миямура кивнул. Медленно, понимающе. — Знаешь, а ведь я тебя ненавидел, — сказал он. — Сильнее, чем кого-либо в жизни. Сильнее, чем любого злодея, любого монстра. Ты был для меня воплощением всего зла. А теперь... теперь я сижу с тобой под дождём на могиле брата и пью виски. И не знаю, что чувствовать. — Ничего не чувствуй, — посоветовал Ло. — Просто будь. Это самое сложное — просто быть. Не искать смысла. Не пытаться отомстить. Не тонуть в прошлом. Просто сидеть здесь, под дождём, и чувствовать, что ты жив. Миямура посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — А ты умеешь? Просто быть? Ло усмехнулся. Коротко. Безрадостно. — Учусь. Тоже медленно. Тоже неуклюже. Но учусь. Белоснежка... он говорил, что это нормально. Что учиться никогда не поздно. Даже таким, как мы. — Белоснежка? — переспросил Миямура. — Тот, кого ты потерял? Ло кивнул, глядя куда-то вдаль, где за пеленой дождя угадывались очертания далёких холмов. — Тоже хороший был человек. Тоже сломанный. Тоже учил меня жить. И тоже... ушёл. Они замолчали. Дождь всё лил, и казалось, этому не будет конца. Где-то вдали сверкнула молния, через несколько секунд докатился глухой раскат грома. Ло поднялся, протянул руку Миямуре. — Пошли, — сказал он. — Нам обоим надо возвращаться. К своим жизням. К тому, что осталось. Миямура посмотрел на его руку, помедлил, но взял её. Поднялся, опираясь на Ло, пошатнулся, устоял. — Мы ещё встретимся? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Ло. — Может, да. Может, нет. Но если встретимся... — он посмотрел ему в глаза, — давай без драк. Просто выпьем. Как сегодня. Миямура кивнул. Он подобрал свою трость, валявшуюся в мокрой траве, накинул на плечи тяжёлый, промокший плащ. Посмотрел на крест брата, на могилу, на размытую табличку. — Прощай, Хигайши, — сказал он тихо. — Я люблю тебя. Всегда любил. Ло тоже смотрел на крест. В его глазах, тускло-синих, промокших от дождя, не было слёз. Но была бесконечная, всепоглощающая грусть, которую не передать словами. — Спи спокойно, мелкий, — прошептал он. — Мы справимся. Оба. Они разошлись в разные стороны, не оглядываясь. Дождь смывал следы, заметал за ними дорогу, делал их силуэты всё более расплывчатыми, пока они не исчезли совсем в серой, бесконечной пелене. А на безымянном кресте, на мокрой от дождя деревянной табличке, чудом сохранилась одна-единственная надпись, вырезанная кем-то ножом много лет назад: «Здесь лежит тот, кто научил убийцу быть человеком. Спи спокойно, брат». Дождь смывал буквы, делал их всё менее отчётливыми, но стереть до конца не мог. Как не мог стереть память. Как не мог стереть боль. Как не мог стереть то странное, непонятное, но такое человеческое чувство, которое вдруг возникло между двумя врагами на могиле их общей потери.