Вступление

Жадность. Это было первое слово, которое я когда-либо прошептала. Вторым было Кейл — имя, пропитанное пустой сладостью преданности, имя, которое значило для меня всё. Но жадность гнездилась в промежутках между слогами, искажая его, искажая его самого. И когда он показал мне правду — это никогда не был Кейл. Это был Калеб. А затем мир показал мне, что я не могу его любить. Не должна его любить. Не его. Не того мальчика, которого я считала братом, того, кто отшатнулся от моего прикосновения, того, кто презирал меня за то, что я вообще его любила. Так он стал Калебом презренным. Его нашли на поле боя — спасителя от войны, сломленное существо, окутанное славой. И шепот — он распространялся, как яд, медленный, удушающий яд в коридорах Гальдории. И вот явился змей — тот, что вонзил свои клыки глубоко в мою душу, питая меня ядом, который был на вкус как он. Он был ядом, голодом, болезнью, от которой я не могла избавиться. Мир твердил мне, что я сломлена, что я не более чем пустой сосуд желания, существо, на которое мужчины будут глазеть, но никогда не полюбят того, кого я хотела больше всего. Я хотела его. Я хотела его с такой яростью, что она сжигала меня заживо. Это был мой грех. Желать того, что я никогда не могла иметь. Тосковать по тому, кто никогда не увидит меня так, как я видела его. Он был всем, чего я не могла коснуться. И всё же — он был единственным, кто видел голод в моих глазах и позволял ему гореть. Он заставил меня понять. Он заставил меня увидеть уродство в самой идее нас. Он показал мне, что мои желания не невинны. Что я тоже запятнана. Что я больше не принцесса. Я была женщиной, которая могла желать и быть желанной. Женщиной, которую можно уничтожить. Но самое страшное — он разрушил меня, уничтожил самым изысканным образом. Его любовь, если это можно назвать любовью, пришла в оболочке агонии, боли, опустошения. Он разорвал меня на части, разбил принцессу, которой я была, и собрал заново, но уже не такой, какой я была прежде. Не той женщиной, которой мне суждено было стать. А чем-то более тёмным. Чем-то голодным. Он был голодом, пожирающим меня заживо. Человек, который не боялся смерти, но боялся меня. Немая, которая хотела лишь любви своего рыцаря, его первого поцелуя, его первого всего. И он дал мне это, но ценой разрушения, разрывая нас на части, раздирая мою душу на куски и собирая её заново, как поэзию. И когда змей укусил меня, когда общество отвернулось с отвращением, оно забрало мой голос. Забрало мои слова. Мой язык, мои губы, мои лёгкие — они больше не принадлежали мне. Они были его. Оно заставило меня замолчать. Но в этом молчании я нашла женщину, которой мне всегда суждено было стать. Не принцесса. Никогда не принцесса. Женщина, которая могла брать. Женщина, которая могла разрушать. Женщина, которая правила — не титулом, данным мне при рождении, а голодом, который меня пожирал. Остановило ли это меня от борьбы? Остановило ли это меня от того, чтобы вырвать своего рыцаря из лап войны — тащить его к себе, обратно ко мне, даже когда он отвергал меня? Даже когда он отвергал нас?