Часть 1

СТИХ 01

Язычники истекают кровью, и небо склоняется в поклонении. Должно быть, и люди тоже могут видеть хаос в разуме, онемевшем от боли. Наверняка такой человек, как он — божественный в своей абсолютной власти, кипящий необузданной страстью — мог бы понять, что язычницей была я. Ритуал остался незавершённым, молитва оборвалась на полуслове, а женщина отчаянно нуждалась в его признании. Но вот, цветы увядают, моря бушуют, а я, стоя на берегу, смотрела, как его тёмные глаза поглощали меня целиком. Мои губы горели, а его оставались нетронутыми, мои пальцы ныли, пока он лишь отдалялся всё дальше и дальше от меня. И я спрашиваю себя: зла ли я? Зла на звезды или на человека, который отказывается принять правду о нас?

— Каламити, принцесса в бегах.

I. «Я, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ИСТЕКАЛА КРОВЬЮ. И он тоже, в этом я была уверена.»

***

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ненасытный гром цеплялся в отчаянной попытке удержаться за яростный источник ливня. Что касается отчаяния, я думаю, у каждого из нас был такой момент в жизни. Редкий случай, когда ты должен преодолеть все шансы ради чуда, ради надежды, которая цепляется за жизнь. Было ли твое отчаяние привязано к чему-то более значимому? Новой стране? Любви? Или, может быть… приключению? Я не знаю, за что ты боролся, я не знаю… отчаяния, которое скрывает твое сердце, ни боли, которую ты сдерживаешь, стиснув челюсть и отводя взгляд, пряча муку, которую никто не может расшифровать. Я бежала, чтобы прогнать свое горе. Оно пришло в сладком, запретном желании человека, который просто не смог… увидеть меня. Это жалко — ложь, за которой мы гоняемся, демоны, которых прячем под кроватью. Скелеты в шкафу хуже всего, осмелюсь сказать. Жадно глотаю воздух, пока гром изливал свой гнев на меня, замедляя мои шаги. Ноги болели, грудь сжималась, и слезы, которых никто не видел, текли по щекам, смешиваясь с дождем. Но я шла вперед, пока мои глаза не увидели его карету. Она была черной, как обсидиан, с королевским мечом, изображенным на задней части. Все знали, кому она принадлежала, никто не нуждался в напоминании, потому что это был он. Человек, легенда. — Калеб! — Это мой голос? Нераспознаваемый, надорванный и пропитанный печалью, он прорвался сквозь дождь. Не знаю, как он услышал меня, не говоря уже о кучере, но карета остановилась, и моё сердце замерло, когда он вышел. Облегчение наступило мгновенно, но с ним пришли сожаление, гнев, ненависть — как он посмел бросить меня? Как он посмел притворяться, будто я ничто, просто душа, не имеющая значения, не представляющая ценности? Но расстояние сокращалось, я бежала, пока зрение не затуманилось, и на последнем вздохе у моего уха раздался стон. Руки поймали меня прежде, чем я врезалась в его крепкую грудь. Всё ещё твёрдую, сильную и тёплую. Моё отчаяние вылилось в то, как мои руки обвили его шею, а сдавленный всхлип вырвался из губ. Как только слова ненависти сорвались с моего языка, его бьющееся сердце сказало то, чего не смогли его губы. — Я тебя ненавижу. — Знаю. — Если знал, то почему заставил меня это пережить? Тебе это забавно? Моё горе... — И я заплакала, впервые так горько, так отчаянно, потому что жаждала его, жаждала его любви. Даже когда он прижал меня к себе, обнимая так крепко, словно я могла исчезнуть прямо у него на глазах. Мне хотелось верить, что обещания что-то значат для людей. Обещания, конечно, несут надежду и в то же время обладают силой исцелять сломленное. Я думала, что тот, кого я люблю, всегда будет рядом и будет любить меня, по-настоящему любить так, как я отдала ему свою душу. Я ошибалась, так сильно ошибалась. Думала, что значу для него что-то, только потому, что добровольно связала свою душу с его, привязала своё сердце к нему. Я любила его, любила, пока лёгкие горели, желая, чтобы его губы погасили этот огонь в глубине моего живота. Вместо этого мой возлюбленный оставил меня одну. Измены — неверные любовники, лжецы, —худшее, что может быть, не так ли? Но он выбрал долг вместо меня, и я беспомощно смотрела, как он убирает мои руки с его шеи. Ни слова не сорвалось с его языка, но жар — этот предательский укол безумия —остался, прожигая меня взглядом, убеждая верить, знать, что он чувствует то же самое. Чувствовал ли он то же самое? Чувствовал ли ты, Калеб? Вместо этого фиолетовые глаза впились в мои взглядом мягким, как у щенка, и умоляющим. О чём они молили меня? Мой разум метался, зубы стучали от холода, страх подступал, и я покачала головой, отступив на шаг. — Вот и всё? Ты даже не признаешь наши чувства? То, что мы оба чувствуем? — Мой голос звучал чуждо даже для меня самой, заставляя меня содрогнуться. Но разве это имело значение, когда моё сердце разрывали, безжалостно кромсали? А от него — тишина. Полная и абсолютная тишина. — Калеб... — Не надо, — резко перебил он, его голос, грубый и полный эмоций, предал его обычную сдержанность. Это сломало меня. Все еще помните мои слова об отчаянии? Это была могила, которую я вырыла своими руками. Жестоко было то, как он смотрел на меня, отступая, желая, чтобы я вернулась в замок. Какая жестокая судьба, нет — какая жестокая ложь, которой я себя кормила, думая, что достаточно сильна, чтобы любить его, думая, что первые слова с его уст будут о любви. Нет, я смотрела, как он повернулся, сел обратно в карету, и беспощадный дождь ни на миг не прекращался, поглощая нас обоих. Он никогда не останавливался ради меня. Сколько надежды накопилось в этом сердце? Болело за его любовь, болело быть той, кто наполнит эти холодные, далёкие глаза озорным блеском. Всё болело. Лёгкие горели от жажды утолить голод, которого я больше не понимала, руки дрожали, но хуже всего — я осталась на месте, словно вросла в землю, глядя, как небо вдруг сжалилось. Дождь утих, и лёгкие капли задевали мои щёки там, где слёзы онемели, больше не текли. Но была ли это ложь? Потому что, подняв подбородок к небу, я ощутила, как новые слёзы собрались в глазах, и я заплакала, смеясь, пустая внутри. Я стояла, брошенная, глядя, как его карета исчезает в туманном горизонте. Моё сердце ныло от тяжёлой ноши покинутости, но было и что-то ещё — что-то темнее. Он даже не попытался оглянуться. Я осталась под дождём, ощущая, как каждая капля падает на меня, словно ещё один груз на моё и без того хрупкое сердце. С каждым ударом я почти слышала его молчание.