Часть 2

ГЛАВА ВТОРАЯ

Фиолетовые глаза. Мне было пять лет, когда я впервые их увидела. Пышный цвет лавандового поля, яркость и печаль, которых маленькая я не понимала, но жадно впитывала выражение, которое он сделал, заметив меня. — Папа? Я смотрела, как мужчины врывались внутрь, словно пчелы, их доспехи звенели, лица были покрыты сажей, пылью и потом с поля боя. Неповторимый запах железа и крови лип к ним, их тела отяжелели от усталости и бремени войны. Мои ноздри раздувались от отвращения, воздух был густым от вони смерти и отчаяния. Я издала сдавленный звук, рефлекс, чтобы оттолкнуть это всё прочь. Нежная рука коснулась моей головы, и не успела я опомниться, как меня подняли в воздух, тепло отцовских объятий на миг отогнало едкий запах. Я прижалась к его груди, зарываясь в знакомый аромат — кожи, стали и чего-то уникально его. — Почему моя малышка всё ещё не спит? — Адность, — сказала я, протягивая ему порванный свиток. Отец взял его из моих рук, внимательно разглядывая коричневую, потрёпанную бумагу, проводя пальцами по смятым краям. Из него вырвался короткий смешок, полный и щедрый, и вскоре солдаты в комнате подхватили его глубокими хриплыми смешками. Но этот звук не успокаивал меня — он заставил моё маленькое сердце сжаться от смятения и боли. Что я сказала не так? Я заглянула в его блестящие глаза, приоткрыв рот в знак протеста. Но на самом деле моё лицо исказилось, и слёзы потекли по щекам, пока он смеялся ещё громче, нежно поглаживая мою спину своими большими мозолистыми руками. Я пыталась моргнуть, чтобы прогнать слёзы, но жжение унижения не отпускало. — Жадность, Сесилия, любовь моя, — поправил меня отец. Его голос был тёплым, но с оттенком веселья. Мягкий поцелуй коснулся моего виска, и на мгновение его доброта заглушила шум солдат, но лишь на мгновение. Жестокость их мира, войны, казалась такой далёкой в тишине его ласки. И всё же я не могла избавиться от диссонанса — смех казался мне чужим, словно язык, которому меня не учили, код, который я не могла разгадать. Я вытерла заплаканные щёки, чувствуя, как тяжесть смятения всё ещё давит на грудь, но икота, прервавшая моё дыхание, быстро отвлекла моё внимание. Я повернула голову и в изменчивых тенях комнаты увидела его. — Сесилия, это... — отец замялся, ставя меня на пол, в его голосе чувствовалась нерешительность. А затем мои ноги двинулись сами собой, моё крохотное сердце билось, как боевой барабан. Мои пальцы, дрожащие и напряжённые, потянулись вперёд, словно притянутые чем-то куда более сильным, чем моя воля, словно невидимая сила влекла меня. Та самая жадность, о которой я читала в свитке, заставила меня коснуться его волос — сначала легко, робко, а затем всё более отчаянно, мои пальцы скользили по грубой текстуре его испачканных грязью прядей, слабый запах пота и земли лип к нему. Его лицо, твёрдое и непреклонное, не выражало ничего, только те глаза — фиолетовые глаза — молчаливо смотрели на меня. Они мерцали в тусклом свете свечей, их цвет был таким неестественным, что казался почти сияющим, как далёкая, недосягаемая звезда. А затем, несмотря на тяжесть воздуха, я поцеловала его. В губы, в щёку, мои маленькие пальцы скользнули по его изношенному плечу, пока я стояла рядом, ощущая, как в груди зарождается тепло — что-то вроде гордости, что-то вроде счастья, словно я наконец сделала что-то правильно. Но вокруг меня снова раздался смех, на этот раз громче, резкий для моих ушей. Громкий хохот отца смешался с глубокими смешками солдат, звук, казалось, сотрясал стены комнаты. И всё же, несмотря на тепло отцовских объятий, я вдруг почувствовала себя одинокой. Потому что, видите ли… слова не были моим уделом. Они были рептилиями, которых я не могла поймать, сколько бы ни пыталась. Каждое слово ускользало от меня, яростное, а звук, который вырывался из моего горла при попытке говорить, был неизменно унизительным. Так я научилась говорить иначе. Руками. Действиями. Тем, что я выбирала касаться и держать близко. И потому мне нравились фиолетовые глаза. Я любила их. Но, пожалуй, странность была в этом, не так ли? Как быстро, в первый же момент, когда я заговорила через прикосновения и действия, я сказала отцу, что он мне нравится. Я хотела, чтобы он был всем: братом, с кем я могла бы играть, чьи волосы я могла бы заплетать. Но вместо этого их смех смутил меня, и слёзы потекли сильнее, уже не сдерживаемые, а вырванные волнами осознания, что я другая. Что я не принадлежу этому месту. Что никогда не принадлежала.

***

Резкий гудок горна и пальцы, впивающиеся в плоть моей правой руки, выдернули меня обратно в реальность. Завеса воспоминаний поднялась, неохотно утаскивая меня из того разбитого момента. Пульс всё ещё колотился, тяжесть этих воспоминаний цеплялась за меня, но я заставила себя повернуться и взглянуть на руку, что сжимала меня. Дождь, неумолимый, как всегда, теперь лил стеной, превращая улицы в мрачную круговерть грязи и луж. Холодная сырость мира вокруг давила на меня, пропитывая кожу, а небо над головой было гнетущим серым, тяжёлым от обещания новых бурь. Что это было сегодня с печальными глазами? Северус сжал мою руку сильнее, его пальцы впились в кожу, привязывая меня к настоящему с жестоким напоминанием о моменте. Его глаза, острые, как ножи, впились в мои. Его голос прорезал ливень, разрывая тишину между нами с беспощадной ясностью. — Ты что, собираешься сдохнуть под этим дождём, как жалкая неудачница? Слова были резкими, горечь в них — явной. Жало его тона заключалось не только в жестокости самих слов; это была тяжесть за ними, яд, что сочился из места, к которому я не была готова. Боль в его голосе, сырая и режущая, была очевидна. Но сильнее ранило то, что это было направлено на меня, что я была причиной раздражения, искажавшего его черты. Во мне вспыхнула волна гнева. Хотелось наброситься на него, оттолкнуть, сказать что-то острое, что пробило бы стену боли между нами. Кулаки сжались по бокам, ногти впились в ладони, тело напряглось, как пружина, готовая распрямиться. Но во мне не осталось сил. Борьба, что всегда существовала между нами — острые слова и ещё более острые взгляды, наша собственная версия соперничества — теперь казалась пустой, выхолощенной. Гнев, старая горечь, больше не имели смысла. Они не горели так же. Это был не тот огонь. Он всегда предназначался одному человеку. Калебу. Я смотрела на Северуса, не понимая перемены в воздухе между нами. Его привычная резкость потеряла остроту, сменившись чем-то более глубоким, чего я не могла уловить. В его глазах была боль, в напряжённой линии челюсти, в том, как его плечи застыли, словно он сдерживал всё внутри. Он не злился, по крайней мере, не так, как я привыкла. Он был ранен — ранен уходом Калеба так же, как и я. Его взгляд дрогнул, и на мгновение мир, казалось, замер. Дождь лил вокруг нас, но я едва замечала это. — Почему он, Сесилия? — голос Северуса стал тише, почти надломленным. Его пальцы, всё ещё обхватывающие мою руку, слегка ослабли, когда он шагнул ближе, его присутствие оставалось властным, несмотря на дистанцию, которую он пытался сохранить. — Почему он? Когда ты знала, что это сделает... что это будет значить... Я слышала дрожь в его словах, трещину в его жёсткой оболочке, и что-то внутри меня болезненно сжалось. Он задавал тот же вопрос, что я задавала себе сотню раз. Почему Калеб? Почему я позволила ему так приблизиться, зная, во что это нам обойдётся? Зная, во что это обойдётся мне? Но у меня не было ответа. Тишина растянулась между нами, густая от невысказанного. Грудь Северуса поднималась и опускалась с его неровным, рваным дыханием. В том, как он смотрел на меня, было что-то почти отчаянное, словно он тянулся к чему-то, чего, как он знал, не мог получить. Было слишком поздно. Всегда было слишком поздно. И всё же я не могла избавиться от чувства, что расстояние между нами — Северусом и мной — становилось всё шире, так же неотвратимо, как пропасть, что открылась между мной и Калебом. Но впервые за долгое время я поняла, что, возможно, я теряю не только Калеба. Блудного сына. Нежеланного человека, брошенного в мир насилия, где каждый хотел оторвать от него кусок. Что стало с мальчиком, увидевшим тьму в девять лет? Правда в том, что это его изменило. И та же тьма, что клубилась в глубине его фиолетовых глаз? Она всё ещё была там. Только теперь пламя ненависти горело жарче, сильнее, почти поглощая всех вокруг. Включая меня. — Где Изольда и Луциан? — спросила я, мой голос дрожал под горькой тяжестью дождя. Прежде чем Северус успел ответить, я осознала своё окружение — или, точнее, то, как мало я замечала его раньше. Я стояла посреди улицы — промокшая до костей, безразличная до безрассудства. Шёпоты не были адресованы мне. Они были для зрелища, которым я стала. Принцесса под дождём. Безучастная и сломленная. Развалина на всеобщее обозрение. Реальность была жестокой судьбой, и я сдалась, собрав остатки мужества и подняв руку, чтобы оторвать ледяные пальцы Северуса. Его хватка задержалась на долю секунды дольше, словно он хотел удержать меня — остановить, — но я вырвалась, кожа горела там, где его пальцы слишком сильно сжали. Он ничего не сказал, когда я отступила, но его глаза пылали чем-то невысказанным, чем-то, что пронзило мою грудь острой болью. Дождь смягчился до устойчивой мороси, но мир не стал менее холодным. Мои шаги ускорились к ожидающей карете, тяжёлая ткань платья липла к ногам, пропитанная водой от долгого стояния под ливнем. Улицы вокруг расплывались, мутные лужи отражали тусклый свет фонарей. Роман и Кассиан стояли у кареты, их лица оставались непроницаемыми. Несмотря на зонт, оба были промокшими до нитки, их тёмные плащи тяжело свисали, отягощённые водой. Роман скрестил руки на груди, тень мелькнула в его взгляде, когда он смотрел, как я приближаюсь. Кассиан, всегда более молчаливый, не сказал ни слова, его губы сжались в тонкую линию. Северус окликнул меня один раз, моё имя проскользнуло сквозь дождь, но я не обернулась. Ни когда дошла до кареты. Ни даже когда почувствовала, как испытующие взгляды братьев впились в меня, пока я забиралась внутрь, приподнимая подол, чтобы мокрый край не запутался. Внутри тепло резко контрастировало с холодом, хотя это мало облегчало сдавленность в груди. Изольда и Луциан сидели напротив меня напряжённо, оба промокшие, несмотря на защиту крыши кареты. Дождь нашёл их, так же как нашёл меня. Молчание Луциана резало. Его привычная дразнящая ухмылка, утешавшая меня с детства, исчезла. Мокрые волосы прилипли к его лбу, руки свободно лежали на коленях, но пальцы были напряжены, сжаты на брюках. Он не смотрел на меня. Изольда же смотрела. Её землисто-зелёные глаза блестели от непролитых слёз, когда она потянулась вперёд, её пальцы мягко коснулись моего колена. Тепло её прикосновения вызвало дрожь, привязывая меня к реальности, хотя это мало уняло боль глубоко в груди. Долгое мгновение никто не говорил. Единственным звуком был ритмичный стук колёс о булыжники, когда карета тронулась, оставляя Северуса позади под дождём. Вид его, стоящего там, его фигуры, уменьшающейся вдали, я не скоро забуду. Все любили Калеба. Все, включая моего отца.