Часть 10

Утро пришло серое, мутное. Грей так и просидел в гостиной — не спал, не ел, только смотрел на увядающие розы. Анжела вышла из спальни ровно в восемь. Глаза опухшие, но сухие. Она даже не взглянула на него. — Я уезжаю по делам. Вернусь поздно. — Куда? — спросил он, хотя знал, что ответа не получит. —куда нужно, бумажки документы....деньги с воздуха не падают бесенок мой.— бросила она, уже натягивая пальто. Грубо холодно особенно это "бесенок мой" как будто объясняя это нерадивому дитю. Дверь закрылась. Грей остался один. Он постоял в прихожей, прислушиваясь к шагам за дверью, пока они не затихли внизу, в подъезде. А потом его словно прорвало. Всё, что он слышал прошлой ночью, всё это клокотало в нём, требуя выхода. — Чёрт с тобой, — сказал он пустой квартире. — Если ты не говоришь, я сам узнаю. Нашлась тут... самая умная стерва. Он не знал, что ищет. Просто зашёл в её спальню. Комната пахла ею — травами, лекарствами и чем-то сладким, неуловимым. Аккуратно заправленная кровать. На тумбочке — флакон от кашля. И ноутбук. Старый, потёртый на углах, но явно рабочий. Грей сел за стол. Открыл крышку. Ноутбук не был запаролен. Или она просто не ждала, что кто-то полезет. Или ей было всё равно. Первое, что он увидел на рабочем столе — папка. Обычная. С названием «СЧЕТА». Грей открыл. Счета. Много. Огромные суммы. Ноль целых, десятых, сотых — он даже не пытался считать нули. Но дело было не в деньгах. Платёжные поручения, акты, накладные — всё на имя… чьё? Он всмотрелся в экран. Везде стояло одно и то же имя. Настоящее. Не «Юра». Другое. То, которое она так и не произнесла вслух. МОР. — Так вот ты какой… — прошептал Грей. Он пролистал дальше. Потом наткнулся на другую папку. «АЛЬБОМЫ». Сердце пропустило удар. Он открыл. Рисунки. Сотни рисунков. Карандаш, уголь, сепия, акварель, масло. Портреты. Один и тот же человек. Анжела. Только под другими именами. На оборотах — старым, выцветшим почерком: «Эрика, 1640, осень». «Анна, 1702, зима». «Та, кто умеет ждать, 1809». «Моя вечная, 1901». *«Анжела, наконец-то, 1923»*. Грей подался вперёд, не веря своим глазам. 1640 год. Семнадцатый век. Рисунок был старым — пожелтевшая бумага, потрескавшаяся краска, сколы по краям, словно его вынимали из рамы много раз. Но лицо… лицо было её. Те же глаза, тот же разрез губ, те же скулы. Только одежда — другая. Платье с кружевным воротником, тяжёлые юбки, волосы уложены иначе. Но это была она. Анжела. Или Эрика. Или Анна. — Она бессмертная, — выдохнул Грей. — Была. Или есть? Он листал дальше, дыхание сбивалось. Фотографии. Самые старые — дагерротипы середины девятнадцатого века. Та же женщина. В кринолинах, с зонтиком, на фоне какого-то парка. Потом — чёрно-белые снимки начала двадцатого. Она в пальто и шляпке, курит, смотрит в объектив устало. Потом — цветные. Шестидесятые. Восьмидесятые. Двухтысячные. Она не менялась. Грей нашёл видео. Короткие, любительские. Она смеётся на каком-то празднике. Она сидит за столом с бумагами — уже в этой жизни. Она кашляет в платок — и Грей замечает, как напрягаются её плечи, как быстро она прячет платок в карман. А рядом с ней — он. Тот, кого она называла Юрой. Грей замер. Всмотрелся. Мужчина был… другим. Не демоном. Точно не демоном. Что-то древнее, более гибкое, более опасное. В глазах — фиолетовый огонь, но не магический. Какой-то другой. Нечеловеческий. Он обнимал Анжелу за плечи, целовал в висок, что-то шептал на ухо. На заднем плане видео мелькали вывески «Devil’s City». Офисы. Студии. Люди в наушниках, монтажные столы, манекены в платьях. — Он создал всё это, — прошептал Грей. — А она осталась. И носит это, как крест. Он закрыл ноутбук. С минуту сидел неподвижно, переваривая увиденное. Она видела века. Она была жива в семнадцатом веке. Она смотрела, как умирают все, кого она любила, а сама оставалась. А потом появился он. Тот, кто носил ту же фамилию, что и Грей, но был совсем другим созданием. Не родственником. Даже не дальним. Просто — тёзка по несчастью. Или по насмешке судьбы....Асмодеус скорее всего тоже не его фамилия Мор... кто же это ? — Она не бессмертна теперь? — спросил он у пустой комнаты. — Или всё ещё? Но кашель… время… она говорит о ста годах… она стала смертной? Грей встал. Прошёлся по комнате. Остановился перед зеркалом. — Я думал, она просто холодная стерва, которая не хочет со мной говорить. А она… она похоронила его. И, может быть, не одного..... он...или... оно? Перерождается ? Паразитирует? Что это вообще такое..... Не демон, энергии слишком много ,он как будто не живет с данным потенциалом черной энергии ,а сам и есть бездна...и самое пугающее всегда как будто меняется.... растет Он вернулся к столу. Открыл ноутбук снова. Пролистал до самого старого — 1640 год. Портрет. Эрика. На обороте — аккуратно, каллиграфическим почерком, выведено пером: «Эта никогда не умрёт. А если умрёт — я воскрешу её. Даже если на это уйдёт ещё триста лет». Грей провёл пальцем по экрану, словно мог дотронуться до тех чернил. — Ты воскресил? — спросил он у мёртвого. — Или она сама? И почему теперь она кашляет и говорит о каких-то ста годах? Ответа не было. Он закрыл ноутбук, вышел из спальни. Сел в гостиной, глядя на увядшие розы. — Она не просто не хочет меня видеть, — сказал он вслух. — Она прожила сотни лет. Похоронила десятки. А я — очередной Асмодеус, который напоминает ей о том, кто ушёл. Он откинулся на спинку дивана. — Но если она раньше была бессмертной… почему теперь нет? Что случилось? И почему она до сих пор жива, если должна была умереть ещё в семнадцатом веке? Вопросы висели в воздухе, как тяжёлые капли перед грозой. И теперь ее любимые слова "Анжела Анжела та сто лет я как Анжела...." уже звучат под новыми красками...Мы что можем быть ровесниками ? От куда мне знать что само начало это именно с 1640 год, а не ранее? может просто не сохранилось или забылось... Грей не знал ответов. Знал только одно: он влез в чужую жизнь, которая оказалась длиннее, чем он мог представить. И теперь он либо отступит, либо примет этот груз — её прошлое, её боль, её века одиночества. — Я не он, — сказал Грей пустой комнате. — Но, чёрт возьми, я хотя бы живой. И он остался ждать. Снова. Теперь уже с сотней новых вопросов, на которые она вряд ли захочет отвечать. — И тем более чем я блядь хуже? Сдался он ей....