1.

«В год 67 от Завоевания Эйгона, милостью Семерых, королева Алисанна произвела на свет дитя, даровав королю Джейхейрису дочь, которую нарекли Сейрой.»

— Писано рукой септона Барта под взорами Семерых

Королева металась на ложе уже несколько битых часов. Дело близилось. Кентия чуйкой знала — вот-вот, осталось чуть-чуть. Не впервой ей такое видеть, не зря ж столько лет в замке держат. Прими тут не так, промахнись, что не так дитём сделай — и без рук её точно оставят, и со двора пинками по улицам поведут. Как те дети на свет идут — не королевское, бабье дело. Вот и пеклась шибко Кентия, чтоб всё по-людски, без оплошности и беды. Когда началось среди ночи, она уже рядом стояла. Воду тащила, чистое полотно, травы готовила, тазики выставляла. Долго дитя не идёт. До рассвета никак не управятся. Только бы не к полудню. Она повидала немало, знала, как должно быть, и нутром чуяла — что-то тут было не то. Украдкой бросила взгляд на девок, что жались у края стены, боялись к ней подойти. Те тоже заметили, но глаз, дряни, не поднимают. Боятся. Если тут что пойдет не так — виноваты будут не лекари, не мужики с их семенем, а бабьё, что при родах стояло. Королевское чрево — это тебе не кметское, с таким осторожность нужна. Кентию передёрнуло, когда в покои шагнул дряхлый мейстер, старый, сухой, с длинными рукавами, что волочились по полу, будто хвосты змеи. Возились почти до утра. А перед восходом стало её в сон клонить. Но вот — появилась. Девочка… Радоваться иль нет? Радоваться, наверное, больно уж девка красива… Маленькая, красная, мокрая. Завертела головой, рот разинула. Жива. Дышит. — Сейра… — шепчет в бреду королева, глядючи на дитя. Кентии то не любо. Не по-людски, не по-божески. Как-то оно не так. Звали бы как положено — в честь какой-то святой, али предково имя дали. Сейра… А это что за невежество? Легкое и пустое, как сухой пух на ветру. Кентия промолчала, только губы поджала угрюмо. Ей не спорить, ей дело делать. Пеленки свежие, кормилицу добрую, чтоб молоко было сытное, не с горечью уж какой. А на сердце холодком тянет. Не ко времени имя то. Не к добру. Она уж держала девку в старых свои ладонях крепко, но бережно. Не впервой. Тепло от тельца идет. От слизи ещё не отмыто, а уже беспрестанно орёт. Хорошо орёт, знатно. Значит, голос получится звонкий. Пригляделась. Семеро! Хороша. Ох, хороша! Чиста, бела, глазки ясные, будто месяц в них уронили. Волос мягкий, послушный, серебряный. Не в мать. Совсем не удалась в мать. Лучше даже, вырастет только красивее. Кентия знала, как на младенцев глядеть. Какие в смазливых вырастут, а какие скукожатся в что-то блеклое, неприглядное. Эта — вырастет. Будет глаза воротить, голову изводить, сердце кому-то ранить. Перевязала пуп, укутала девку потуже и тихо шагнула к окну, чтобы не видел никто. Обычай ведь есть такой — в ночь рождения глянуть, что в темноте будет видно. Судьба дитяти там, будто бы пронесется, если увидишь — узнаешь. Глянула. И нутро холодком взялось, аж пальцы деревенели. Ночь за окном стоит уже тихая, серая, солнце крадется тихо, а за час будет вовсе день. Свет луны, будто костяной, серый, угрюмый дохлый. А в воздухе — что-то не то. Кентия вжала девку к груди поближе. Сглотнула сухо, во рту не нашлось слюны. Не впервой знамения видеть. Бывало виднелось разное. Бывало, оно не сбывалось совсем. Но сейчас — нутро горит и не лжёт. Кентия смотрит. За окошком ничего нет. Совсем ничего. Но... Не станет ей лёгкой жизни. Кентия пятится и отходит от окна прочь. Не её ума это дело, не спит уж второю ночь.