5.

      

«В науках принцесса Сейра выказывает прискорбное нерадение. Грамматика её небрежна, история — лишь повод для насмешек, а в вопросах права она посредственна настолько, что едва ли отличит эдикт от долговой расписки.

Если оценивать её по прилежанию, то она худшая из моих учениц. Назвать её посредственной можно. Глупой — никогда.

— Из личных записок мейстера.

Зачем тратить лучшие годы, ломая глаза и голову над свитками мертвых септонов? Ради чего впихивать в мозг даты войн, которые давно закончились, и имена королей, которые сгнили в земле?       Зачем ей вся эта «ученость»? Посмотреть хоть на Мейгель — святую и честную дуру, что променяла всё золото на запах немытых сирот. Вся её мудрость уместилась в смиренно опущенный взгляд и серую, гадкую тряпку, что закрывет голову. Умная Мейгель стала почти ничем, безгласным, убогим придатком к алтарю Девы.       Или мать. Добрая Алисанна. Женщина, что читает законы с утра и правит всем Вестеросом шепотом на ухо мужу. И что? Вся её мудрость высохла, как роса. Она для отца — лишь клуша-несучка в короне, высокородная дура, которую кроют почти каждый год, чтобы она выплевывала на свет новых «идеальных» принцев или принцесс. И неидеальных тоже. Её разум — лишь приправа к её плодовитости. Ну и зря, даже король теперь её мало слушает.       Они хотят приручить Сейру буквами, связать ей руки параграфами. Сейра не дастся. Ярость клокочет внутри, требуя выхода — крика, удара, пожара.       Отец смотрит с разочарованием? Пусть вскоре подавится им. Что бы Сейра для них не делала — Им всегда мало. Мало. Прожорливые гордецы. Отец хотел еще одну Мейгель? Еще одну покорную Алисанну? Хрен ему. Она — Сейра. Сейра, что хочет жить, а не гнить в плесневелых замках. — «Скажи-ка нам, Сейра, — Вейгон поднял глаза от тарелки, и в его взгляде блеснуло холодное предвкушение палача. — Раз уж ты так охотно рассуждаешь о правах и свободах, напомни нам прецедент года 49-го. На каком именно основании король, наш отец, утвердил, что кодекс Семерых не имеет власти над нами? Какое именно положение дало нам это право? чей трактат лег в основу защиты». Тишина. Сейра замерла с кубком в руке. В голове зашумело, как в пустой морской раковине. Сорок девятый… Трактат… Она помнила только, что это было что-то про то, что Таргариены — не люди, а боги. — «Ну же, сестра, — Вейгон чуть склонил голову набок, и его губы тронула сухая и призрачная усмешка. — Это ведь просто. Или ты думала, что корона держится на твоих красивых глазках и умении хамить септам? Молчишь? Ожидаемо». Он тяжело вздохнул и повернулся к отцу, словно извиняясь за то, что вынужден тратить время на это ничтожество в бархате цвета инжира. — «Она не знает, отец. Она живет в этом замке, пользуется всеми благами крови, но не в состоянии вспомнить даже имя септона Барта. Для неё история — это шум ветра в саду. С таким же успехом ты мог бы посадить за этот стол одну из любимых гончих — от неё хоть не ждешь понимания государственных основ». Кислый взгляд отца. Тяжелый, как свинец. Сейра чувствовала его физически. Мать отвела глаза, это было стократно хуже — признание капитуляции. Ненависть. Она клокотала в горле, горькая, как незрелая рябина. Он выставил её куклой, тупым украшением зала, которая не имеет права теперь даже открывать рот. Каждый шаг по коридору теперь отдавался в висках этим скрипучим голосом: «какое положение?», «имя мейстера?». Пусть засунет себе статьи в глотку. Пусть подавится своим Бартом. Ненависть жгла изнутри, выжигая остатки терпения. Она не знала ответа на этот вопрос, но теперь она знала кое-что другое: она сделает так, что его драгоценные знания станут для него клеткой. Пока он будет цитировать кодексы, она будет их нарушать. Один за другим. Просто чтобы увидеть, как его бледные губы перекосит от тихой ярости. Ненависть. Самая чистая форма осознанности. Единственное, что мешает сейчас просто разрыдаться от этого липкого чувства собственного ничтожества, которое он так умело ей навязал. Нравоучения, сочащиеся патокой и лавандой, от которых сводит ей челюсти. «Сейра, тебе стоило бы…», «Сейра, если бы ты только приложила усилия…». В бездну усилия. В бездну их ожидания. Внутри всё клокочет, сворачивается в тугой, пульсирующий узел яда. Каждый шаг по коридору — как удар здоровенного молота. Пусть подавятся своей историей. Пусть заучат до дыр имена королей, пока жизнь их проходит мимо, пахнущая вином, ветром и чистой свободой, настоящим, не книжным риском. Пусть смотрят. Пусть разочаровываются. Быть их разочарованием — это почти искусство. И Вейгон только что приложил к этому свою костлявую руку. План выкристаллизовывался мгновенно, четкий и острый. Соблазн? О, это будет чудесно. Не вульгарная и бессмысленная попытка затащить братца в постель. Это будет ловушка для зверей. Брат презирает плоть, он боится её, как боится всего, что нельзя классифицировать и записать в свои свитки. Нужно заставить его смотреть. Нужно поймать его взгляд на обнаженном плече, на «случайно» расстегнутом корсаже в тишине его библиотеки. Нужно, чтобы он почувствовал запах её волос — не лаванды и молитв, а молодости и вызова. Пусть его сухие, зажатые губы дрогнут. Пусть в его глазах, привыкших к тусклым свечам, вспыхнет хоть капля того «греха», о котором так сладко поют её септы. А потом… Потом наступит время для главного аккорда песни. Один крик. Разодранный рукав платья — по-настоящему, с корнем. Пара царапин на шее, оставленных собственными ногтями. Слёзы? Нет, для Вейгона слёзы — это уж слишком просто. Тут нужен ужас. Настоящий, животный ужас «невинной сестры», которую вдруг попытался осквернить обезумевший от книжной пыли брат. Кто поверит «пустому сосуду»? Никто. Но кто поверит Вейгону, когда его найдут в запертой библиотеке рядом с раздетой, дрожащей от страха Сейрой? Отец ценит Доктрину Исключительности? Что ж, пусть посмотрит, как эта доктрина выглядит, когда родной сын посягает на то, что ему не принадлежит. Пусть великий Джейхейрис и мудрая Алисанна попробуют найти параграф, который оправдает это. Злоба становится тихой и вкрадчивой. Вейгон хотел прецедент 49-го года? Он получит свой прецедент. Прецедент Сейры. О нем не напишут в свитках. Она уничтожит его репутацию, его покой, его сухую и нудную жизнь. Она превратит его мудрость в позор, который не смоет молитва. Шаги по коридору теперь звучат иначе — мягко и по-кошачьи. Сейра больше уже не бежит. Она идет на охоту. Вейгон думает, что он — охотник, загоняющий глупую девочку в угол своими вопросами. Он не понимает, что угол — идеальное место засады. Ненависть. Она прекрасна, когда у неё есть цель. В библиотеке стояла та самая удушливая тишина, которую Вейгон считал священной, а Сейра — почти кладбищенской. Он сидел, вперившись в пожелтевший пергамент, и перо в его тонких пальцах скрипело, как целый обоз. Сейра вошла бесшумно, как ловкая кошка. Она не позвала его. Просто стояла в тени колонны, наблюдая за тем, как он перелистывает страницу, как чертит чертежи на полях. «Сейчас, — подумала Сейра, и внутри шевельнулось что-то темное, горячее и чертовски приятное. — Сейчас я сожгу твой бумажный рай, братец». Она не стала рвать на себе одежду. Вместо этого она подошла к его столу и, одним плавным движением смахнув стопку чистых листов, уселась прямо на край. Закинула ногу на ногу, так что подол её платья задрался выше положенного, обнажая бедро и щиколотку. Вейгон замер. Его перо оставило на свитке жирный, уродливый след. — Уйди, — бросил он, не поднимая головы, но его голос предательски дрогнул. — Здесь работают люди, а не… это. — «Это» имеет имя, братец, — Сейра наклонилась вперед, так что её серебряные волосы коснулись его плеча. — И «этому» скучно. Твои книги не убегут. Она потянулась к его чернильнице, лениво помешивая в ней кончиком пальца. — Ты выглядишь так, будто собираешься прожить тысячу лет и всё это время считать налоги уже давно мертвых лордов. Посмотри на меня, Вейгон. Разве эти закорючки интереснее? Он наконец поднял взгляд. В его глазах боролись брезгливость и то самое мутное и постыдное любопытство, которое он пытался из себя вытравить. Он глядел на её колено, на бедро, на её улыбку, и его лицо наливалось пунцовой, до жути смешной краснотой. — Ты просто вульгарна, Сейра. В тебе нет ни капли того достоинства, что подобает принцессе. Ты просто… девчонка, которой нечем заняться, кроме как дразнить псов и братьев. — О, но собаки хотя бы лают, — Сейра вдруг рассмеялась, и смех в тиши библиотеки прозвучал как удар хлыста. — А ты лишь сопишь и краснеешь. Тебе нравится смотреть, Вейгон? Я вижу, как у тебя дергается жилка на шее. Ты ведь ненавидишь меня за это, верно? За то, что я не влезаю в твои аккуратные колонки цифр. Она подалась еще ближе, обдав его запахом мускуса и вина. Её палец, испачканный чернилами, прошелся по краю его пергамента, оставляя ужасную кляксу. Сейра приблизилась, протянула ладонь к нему, медленно, лишь кончиками тонких пальцев, провела по его щеке. Вейгон замер. Он должен бы оттолкнуть её, должен был разразиться тирадой, но он… он смотрел. В его глазах, за этой ледяной коркой, она увидела жалкий голод. Это была чистая, незамутненная власть. Видеть, как рушится его самообладание, как «великий ум» капитулирует перед обычным шелком и запахом женского тела — это было слаще вина. — Хочешь узнать, что такое Доктрина Исключительности на самом деле? — прошептала она ему в самые губы. — Не ту, что в книгах. Ту, что в нас. Её рука скользнула к его затылку, вплетаясь в сухие волосы. Вейгон не шевелился, он задыхался, его лицо пошло пятнами. Он был побежден еще до того, как она его поцеловала. А потом она резко, испуганно отстранилась, словно проснувшись от страшного сна. Лицо её изменилось в одно мгновение. Влажная слабость сменилась расчетливым торжеством. Она разглядела его — растерянного, со сбитым дыханием, с руками, которые всё еще тянулись к ней вопреки его воле. «Попался. Ты такой же, как все. Такой же грязный и слабый, прикрываешься своим пергаментом». Она не закричала. Поосто начала оседать, ломаться, превращаясь из хищницы в затравленного звереныша. Она сжалась в комок у подножия книжного шкафа, втискиваясь лопатками в острую грань стелажа. Её дыхание стало рваным, свистящим — так дышит загнанная в лесу лань, когда зубы пса уже сомкнулись на горле. — Пожалуйста… — шепот был страшнее крика. В нем была безнадежность и слабость — Вейгон, не надо… Ты же мой брат… Она резко, до хруста в суставах, вывернула себе руку. Ногтями впилась в нежную кожу предплечий, оставляя рваные, полосы. Затем приложилась к огромной, дубовой полке. Боль была острой, в глазах потемнело на миг, но это было именно то, что нужно — настоящая, непритворная испарина выступила на лбу. Когда в коридоре послышался топот сапог гвардейцев, Сейра довела представление до конца. Рванула подол сорочки так, что шелк жалобно затрещал обнажая ей ноги до бедер. Дверь распахнулась. Свет факелов ворвался внутрь, безжалостно высветив сцену: перевернутый стол, залитые чернилами хроники и Вейгон — бледный, с растрепанными волосами и руками, застывшими в воздухе. — О боги… — выдохнул один из гвардейцев, и в его голосе Сейра услышала всё, что было нужно: омерзение к принцу и жгучую жалость к ней. Она не бросилась к ним. Напротив, забилась еще глубже в тень, закрывая руками лицо, и затряслась в беззвучных, тяжелых всхлипах. Когда сержант подошел, чтобы накинуть на ей плащ на плечо, она вскрикнула и отпрянула, словно от жаркого пламени. — Не трожьте! Не трогайте меня! — в её голосе была такая мука, что гвардеец отступил прочь. — Позовите мать… Позовите королеву… Библиотека тонет в тяжелом и маслянистом сумраке, пропитанном запахом разлитых по полу чернил. Воздух здесь всегда мертвый, но сейчас кажется тошным и застоявшимся, как вода в выгребной канаве. Темнота в углу кажется в сто раз плотнее и ярче. Там, в глубоком мейстерском, застыла фигура, облаченная в синюю шерсть. Сейра чувствует этот взгляд кожей, каждой ссадиной на плече и волоском на затылке, но повернуть голову — выше всех её сил. Страх — липкий, позорный — парализует шею. Королева совсем не шевелится. Слышно только её ровное, пугающее дыхание. В этом дыхании — приговор всему, что Сейра пыталась построить в ту ночь. Библиотека сужается до размеров пыточной камеры, где последним источником света кажется лицо Бейлона. Сейра смотрит на него сквозь пелену волос, и под слоем колючей злости, под ледяным расчетом шевелится первобытный и совсем детский страх. — Ты хотел взять её силой? — застывает холодный вопрос — Как конюх? В пыли, среди своих плесневелых свитков? Вейгон успел открыть рот, но вместо слов из горла вырвался жалкий и мерзкий звук слизня. — Бейлон… я… это не то… она… — Вейгон попятился, наткнувшись спиной на стеллаж. Кожаные корешки книг уперлись ему в лопатки. — Отвечай! — рявкнул на брата Бейлон, пламя единственной свечки испуганно стало дрожать. — В тебе течет кровь дракона, или в жилах прогорклое масло? — Она сама пришла! — взвизгнул Вейгон, — Она разделась! Она… она смеялась надо мной! Бейлон, богами клянусь, я её не касался, я хотел, чтобы она ушла! — Молчите! — Матушка подняла руку. Тихий жест, обрывающий звук будто кляп. — Ваш отец не должен услышать об этом ни слова. Гвардия тотчас получит приказ: принцесса Сейра впала в буйство от лихорадки, а принц Вейгон пытался её удержать. Это то, что узнают при дворе завтра. — Конечно, — Сейра приподнимает голову, глядя на мать сквозь серебряные пряди волос. — Для нас я так и останусь дурой и сумасшедшей, а он — святым мучеником? Посмотрите на мои руки, матушка! Посмотрите на это месиво! Алисанна переводит на неё взгляд. Холодный. Пустой. Усталый и отрешенный. — Из всех моих детей, Сейра, ты всегда требовала больше всего, — произнесла мать, глядя на ссадину на плече. — Больше всего забот, больше всего оправданий. Ты как сорняк в ухоженном саду: сколько тебя ни подрезай, ты всё равно стремишься задушить те цветы, что растут с тобой рядом. Бейлон? Брат делает шаг вперед, возвышаясь над Вейгоном, как скала. — Ты уезжаешь завтра же, на рассвете, — цедит он. — Корабль в Старомест отходит с первым приливом. Никаких прощаний. Никаких аудиенций. Твоя ссылка в Цитадель начнется на год раньше, книжник. — Завтра? — Вейгон бледнеет еще сильнее, если это вообще возможно. — Но мои книги… мои записи… я не успею… — Успеешь, — Бейлон хватает его за шиворот и рывком ставит на ноги. — Или поедешь в одной сорочке. Мать поднимается, кутаясь в синюю шаль. Она проходит мимо Сейры, даже не коснувшись её, словно та — зачумленный труп. — Уведите её в покои. Дверь запереть снаружи. Мейстер принесет маковое молоко. Разбираться, кто первый начал этот пожар, я не стану. Мне достаточно того, что вы оба замешаны в нём. Вейгон что-то лепечет в углу. Его голос — тонкий, надтреснутый скрип несмазанных петель. Книжный червь, чья драгоценная чистота только что размазалась по полу вместе с чернилами. Но судей это не волнует. Им плевать на его оправдания, как плевать и на разодранный шелк сорочки, обнажающий плечо Сейры. Решение уже принято. Оно висит в воздухе, невидимое и беспощадное. Замять. Схоронить. Присыпать пеплом молчания, чтобы Его Величество, Старый Король, не позвольте великие боги, не расстроился за утренним кубком с вином. Желчь обжигает пищевод. Сейра стояла посреди руин библиотеки, и тишина, воцарившаяся после ухода матери, была тяжкой, как мокрый саван. Запах пролитых чернил смешивался с едким душком почти догоревшей свечи. Сейра осталась одна. Она посмотрела на свои руки. Кровь под ногтями подсохла, превратившись в некрасивую бурую корку. Ссадины на плечах горели, напоминая о том, как усердно входила в роль. Это было лучшей работой. Её шедевр. Ловушка захлопнулась с тонким щелчком, кости жертвы почти что хрустнули… но вместо триумфа во рту стоял вкус дешевой меди. Мать не кричала. Даже не опустилась до гнева. Она просто вытерла руки о невидимое полотенце, словно коснулась чего-то нечистоплотного, и вынесла приговор. — Сука, — выдохнула Сейра в пустоту стеллажей. — Старая, праведная сука. Она подошла к зеркалу, чудом уцелевшему в дальнем углу. Из зазубренной рамы на неё смотрело чудовище. Растрепанные светлые волосы, лихорадочный блеск фиолетовых глаз, разодранное платье, обнажающее раны на коже. Она выглядела именно так, как должна выглядеть жертва. Она была безупречна в своем страдании. И именно это вызвало тошноту. Если бы Вейгон взаправду повалил её на эти свитки, если бы он, обезумев от воздержания, впился зубами в губы и сорвал шелк по-настоящему… результат был бы тем же. Её бы не стали слушать. — Никто, — прошептала она, и её голос дрогнул, сорвавшись на хрип. — Ни один из них. Если бы из её горла вырывался крик от боли, отец бы только поморщился, сетуя на нарушение дворцового этикета. Если бы она приползла к матери вся в крови, та бы велела служанкам застирать пятна, чтобы не расстраивать Его Величество. Они бы всё равно обвинили её. За её нрав. За её язык. За то, что она — лишь Сейра, а не прекрасная Мейгель. Тошнота подступила к самому горлу, горькая, чистая желчь. Сейра сорвала с плеча остатки своего платья и швырнула их в темноту, между полок с писаниями и трактатами о чести и праве. — К черту вас всех, — сказала она, и в её глазах, вовсе лишенных слез, вспыхнуло то самое ядовитое, злое пламя. — Я ещё совершу такое, чего вы не сможете даже вообразить.