4.

«К четырнадцати годам принцесса Сейра явила собой то редкое и опасное совершенство, которое Цитадель именует 'валирийским'. В ней не было мягкой податливости, столь ценимой южанами, но была хищная грация натянутой тетивы. Если Визерра была безупречным изваянием из лиссенийского мрамора — холодным и неподвижным, — то Сейра была живым пламенем, заключенным в тонкую обсидиановую оправу. Её красота была острая, беспощадная и совершенная в своей дерзости.

Увы, эта гармония плоти была лишь маской для духа, охваченного неугасимым пожаром гордыни. Сейра смотрела на мир глазами, в которых тлела не девичья робость, а спесь. Она знала цену своему телу и своей крови, и к четырнадцатым именинам в её осанке появилось нечто такое, что заставляло молодых рыцарей отводить взгляд, а септ — судорожно сжимать четки. Клинок был выкован и заточен; оставалось лишь дождаться руки, которая осмелится его обнажить…»

— Из записок Мейстера 82 год от З.Э

      Гладь зеркала была чистой, холодной и безупречной как свежий, застывшый лед. Она не прощала ошибок и вовсе не ведала жалости. Сейра стоит перед ним абсолютно нагой, сбросив сорочку на пол, где та распласталась бледным, прозрачным пятном.       Воздух в покоях застыл, тяжелый от запаха пудры, притираний и едва уловимого духа воска от догорающей свечки. Но Сейре в тот миг казалось, что от нее самой несет чем-то кислым, прогоркшим и тленным. Запахом страха, ничтожности и отчаяния.       Она впилась в свое отражение, и внутри заклубился привычный и склизкий ком. Это была не та яркая, жаркая ненависть, что заставляет хвататься за нож, а тупая, грызущая, как зубы крысы в темном хранилище замка. Гляди. Гляди внимательно, не отворачивайся. Вот оно, твое проклятие. Вот она твоя тюрьма. Её кожа была слишком бледной. Не белизной алебастра в балладах всех южных певцов, а болезненной, полупрозрачной бледностью дикой поганки, выросшей в вечной тени стен неприступного замка. Сквозь нее так отчетливо видно синеватую сеточку вкн на груди и плечах. Здесь все её уязвимости. Каждый приток и исток просто вопит о том, как её можно сломать. Только одно движение, только нелепый жест — и эта преграда лопнет, обнажая гнилые внутренности, а с вен просочиться яд. Пальцы коснулись шеи. Тонкая, слишком длинная. Сейре казалось, что она похожа на шею испуганного гуся, которого тащат к разделочной доске крепкие руки кухарки. Алисса всегда смеялась над её угловатостью, называя цаплей. Тонкие ноги, острые плечи и эта шея… Ничтожная тварь. Глядя на неё, хочется не восхищаться, а сплюнуть в ту самую мутную жижу, в которой она замерла. В ней нет ни стати дракона, ни ярости волка — одно лишь нелепое, костлявое долготерпение. Посмотрите на эти лапы. Сухие, чешуйчатые палки, воткнутые в грязный ил. Разве это опора? Подпорки в болотном мире. А шея? Тонкая, жилистая петля, увенчанная хищным глазом. В этом изгибе нет грации — в нем словно застыла судорога. Цапля часами стоит, цедит клювом болотную жижу, надеясь на жалкую рыбешку, на склизкого гада, которого можно заглотить живьем. Вся её жизнь — это бесконечное, унизительное стояние ожидая подачки из рук судьбы. Сейра давно ненавидит цапель. Её пальцы спустились ниже, осторожно коснувшись плеч, ключицы там выпирали острыми уголками, готовые разорвать любой шелк. Впадина между ними казалась колодцем без дна. Где тот огонь, о котором они все поют? Где величие Рока Валирии? В этих костлявых плечах? В этой груди, которая едва наметилась и, кажется, никогда не станет такой пышной, как у Дейлы или этой святоши Мейгель? Она выглядит как недокормленный, вшивый мальчишка, которого по ошибке нарядили в чужое тряпье. Она подняла взгляд выше, к лицу. Фиолетовые глаза, Таргариеновские, смотрели с холодной яростью. Слишком большие для узенького лица и чересчур глубокие. Серебряные волосы водопадом ниспадали на плечи. Они слишком тонкие и путаются от сквозняка и пахнут лавандой. Лаванду она ненавидит похлеще ладана. В глазах защипало. Слезы, горячие и соленые, подступили и встряли под горлом. Но Сейра не даст им пролиться, не даст матери повод сказать, что дочь её — плакса, в точности как и Дейла. Она ненавидела. Это тело и это лицо. Этот замок. И больше всего на свете ту девчонку, что глядела из нутра зеркала и до сих пор мечтала, чтобы кто-нибудь полюбил. Воздух в покоях застыл, тяжелый от пудры, притираний и запаха свежего воска. Сегодня был день батюшкиных именин, день, когда лорды Вестероса стекались на пир, словно мухи на свежий навоз. Значит, Сейра должна сиять. Должна стать тем ослепительным пламенем, на которое больно смотреть, чтобы даже Визерра с её ярким, точеным личиком показалась им всем блеклой молью. Чтобы Мейгель с своими четками выглядела серой мышью, а Дейла — всего лишь плаксивым ребенком, коим она и была. — Грязь, — тихо вздохнула Сейра, срывая с плеч платье из золотого шелка. Ткань упала на пол с глухим шорохом, похожим на шелест листвы. Платье полнило. В нем она вдруг показалась себе неуклюжей белесой кобылой, а не дочерью дома дракона. Она быстро схватила другое — шелк цвета утреннего тумана, расшитый жемчугом с серебром. Натянула его, судорожно дергая за тесемки корсажа. В зеркале отразилось нечто призрачное и прозрачное. Сердце заколотилось под ребрами, точно пойманная в силки птица. Там внутри, под слоями тщеславия с дерзостью, сидит маленькая девчонка, что до дрожи в коленках боится остаться никем не замеченной. Та, чья уверенность была сшита из лоскутков внимания и держалась на честном слове. Одно маленькое движение, один косой взгляд или слово — и вся эта броня осыплется, обнажая дрожащую плоть. — Прелестно, — раздался сухой, тихий голос, как скрип поленьев в огне. Септа стояла в дверях, сжимая костлявые руки до хруста иссушенных пальцев. Глядела на шелк и атлас так, будто Сейра одела себя в освежеванную час назад кожу. — Снимайте, принцесса. Это платье — лишь вопль бесстыдства, вызов к порокам Неведомого и плевок в лицо всем приличиям. — Я сама решу, что мне одеть— Сейра вздернула подбородок, но атлас вдруг стал казаться ей невыносимо колючим и жестким. — Вечером будет пир, я должна… — Вы должны идти к матери-королеве. Тотчас, — септа сделала шаг вперед, и тень от её чепца опустилась на лицо Сейры, как погребальная маска. — И она велела вам передать: уберите павлинье золото. Наденьте серое платье. То, что без всякой вышивки. И соберите волосы подобающим образом, в сетку. — Серое? — Сейра вдруг пошатнулась, и её отражение в зеркале вдруг стало маленьким, тощим и жалким. — Но в нем я выгляжу будто последняя прачка! Я не могу пойти к лордам… — Вы наденете то, что символизирует ваше истинное положение — положение заблудшей овцы, погрязшей в своем тщеславии, — септа бесцеремонно схватила шафрановый шелк за рукав и дернула его так, что ткань жалобно и тихо хрустнула. — Идите. Королева уже осведомлена о вашей новой «проделке». Глупо золотить скорлупу, когда внутри всё давно превратилось в гниль. Сейра смотрела, как септ швыряет синий шелк на пол, в общую кучу отвергнутых ею вещей. Гордость скулила, как побитый щенок в подворотне. Она медленно потянулась к серой шерсти — грубой, тяжелой и безнадежной, как сама смерть.День, который должен был стать её личным триумфом, превратился в очередную казнь серостью. В покоях матери пахло сухой вербеной, старой бумагой и тем удушливым благочестием, от которого тело у Сейры всегда начинало зудеть. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь витражные окна, не грел — лишь высвечивал крохотные пылинки, танцующие в мертвом воздухе, и суровую складку у материнского рта. Королева сидела в кресле с высокой спинкой, прямая, будто клинок валирийской стали. Перед ней на низком столике лежала раскрытая книга писаний, у ног умостилась кошка. Сейра стояла напротив, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь подошвы. — Ты опоздала на утреннюю молитву, Сейра, — голос матери тихий, но в той тишине металл. — Опять. — У меня жутко как разболелась голова, мама. Мейстер может подтвердить, он давал мне отвар… — Довольно, — королева подняла руку, и Сейра осеклась. — Твои головные боли всегда удивительным образом совпадают с часами молений. Но дело ведь не в молитве. Септа Марселла нашла это в твоем бельевом сундуке. Матушка бросила на стол небольшой белый предмет и брезгливо отдернула пальцы. Сейра похолодела. Это была фигурка слоновой кости — обнаженная дева, ласкающая себя. Грубая и неотесанная работа, привезенная кем-то из Лиссенийских матросов в порт. Грязная безделушка, которую Сейра купила просто из любопытства, и ради чистого смеха. — Это ведь не моё, — сорвалось с губ Сейры. Ложь была слишком привычной, как её старое платье. — Наверное, подбросила внутрь служанка… — Не лги мне! — матушка резко встала. Её глаза, обычно полные мудрости и тепла, сейчас смотрели на дочь с такой ледяной брезгливостью, будто перед ней была не плоть от плоти её, а куча падали. — Я вижу тебя насквозь, Сейра. В тебе нет ни капли смирения. Только эта черная, гнилая гордыня. Ты ищешь грязь там, где должна искать свет. И огорчаешь и меня, и богов своей похотью и своей ложью. Сейра сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Мать уже всё решила. Еще до того, как Сейра сюдавошла. В её голове Сейра уже стоит на коленях в самой злачной и сточной канаве. — Ты наказана, — Королева подошла ближе. От неё пахло лимоном и властью. — Три дня в своих комнатах. Только свежий хлеб и вода. И ты будешь переписывать все каноны о целомудрии, пока твои пальцы не закровоточат. Может, тогда ты поймешь, что значит быть принцессой. — Это несправедливо, — тихо шептала Сейра, чувствуя, как к глазам подступают горячие слезы. Не те, лицедейские, а настоящие, горькие. — Я ничего не сделала. Это просто игрушка… — Ты сделала это в мыслях, — отрезала королева. — Ты уже осквернена. Я вижу это в твоем взгляде. В том, как ты теперь смотришь на мужчин, как ты носишь свои платья. Нет, ей никогда не отмыться. Сколько бы воды ни вылила на себя, как бы не скребла мылом. — Уходи, — мать отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Сейра шла к выходу, чувствуя на спине холодный, осуждающий взгляд матери. Она знала: этот приговор — дольше, чем на три дня. На всю жизнь. В глазах «святой» королевы её дочь давно пала, и никакие молитвы с постами этого не изменят. В коридоре Сейра остановилась и сплюнула на ковер послав к Неведомому все приличия. Вкус горечи во рту был невыносим.