нас с тобой, наконец, настигли люди, которые играют в игры

Ладно, не была Алиса прямо такой уж стервой, как её все вокруг рисовали. Ей быстро стало стыдно — сразу после того, как все разошлись. Зря она на Любу наехала, это да. Та ведь не сделала ей ничего плохого. Всегда помогала, поддерживала, успокаивала — в отличие даже от Лильки, которая легко могла и нахамить, и испортить любой разговор какой-нибудь абсолютно неуместной хренью. Да Люба практически была святой. В близнецовом дуэте за роль хорошего полицейского явно отвечала она. Зря, Алис, зря. Да и на Влада тоже зря сорвалась. В который уже раз, грабли за граблями, прекрасно понимая мозгом последствия — что от этих срывов их отношения точно не станут лучше; что каждой такой предъявой она всё больше отдаляет Влада от себя. Но мозг — это одно, а сердце, нутро, чуйка — совсем другое. Впервые за всё время, проведённое в инвалидном кресле, Алису посетила мысль, что она не в состоянии управлять не только своим телом, но и тем, что происходит внутри него. И нет, это не о работе сердечной мышцы или желудка, а о страстях, так сильно кипящих в ней, с которыми она никак не могла совладать. Она не могла управлять собой не только физически, но и ментально — хотя её разум и чувства не были парализованы. Их не надо было выгуливать на колёсах, они не требовали специального обращения. Самое ироничное — они точно так же существовали и раньше, и точно так же, бегая по Москве на огромных шпильках, она шла на поводу у своих бурных эмоций, отчего шпильки стучали по асфальту только сильнее и яростнее. И это осознание было ненамного легче, чем тот момент, когда она впервые открыла глаза после аварии и поняла, что не может шевелиться. Мрачно. Ещё бы знать, что с этим делать. Работа с телом давалась сложно. Рутина выматывала, заставив смириться с отсутствием быстрого прогресса. Но к этой рутине Алиса хотя бы привыкла, воспринимая её уже как должное. А как работать с головой — она понятия не имела. Для начала решила позвонить Любе. Дело было ближе к ночи, но они никогда не ложились рано. Люба не Влад, она наверняка уже отошла и не обижалась. Алиса попросила Лёку набрать её номер, но в трубке только раздавались пустые, монотонные гудки. И так раза три или четыре. Это было странно для Любы — она всегда держала телефон возле себя. Мало ли мама позвонит, волноваться будет. Это Лиля могла его случайно забыть в гостях или ресторане. Чувство, что что-то идёт не так, вновь обострилось, но Алиса всё же постаралась его подавить. — Завтра поговорите, — спокойно рассудила Лёка. — День тяжёлый был. Ты Любу всё-таки сильно обидела. Может, она не хочет пока говорить? — Лёк, — спросила Алиса в непривычно задумчивом настроении, — я на самом деле такая злобная? Как думаешь, людям вокруг реально слишком тяжело со мной? — Тяжело бывает с каждым из нас, — с усталой улыбкой ответила домработница, — в тот или иной момент. Но в наших силах наблюдать за тем, чтобы эти моменты не превращались в систему. — Хочешь сказать, что я перебарщиваю? — Ну… — Лёка явно задумалась, говорить откровенно или смягчить. В итоге пришла к чему-то среднему: — Ты иногда говоришь слишком много, Алис. А бывает так, что надо не только говорить. Но и слушать. — Спасибо за обтекаемую формулировку, — вяло хмыкнула Алиса. — Я попробую усвоить. Позвони, пожалуйста, Владу. Послушаю, если ему есть что мне сказать. — Может, тоже лучше завтра? Наговорились ведь уже. — Лёк, пожалуйста. Я на самом деле хочу извиниться. — Здесь она была вполне искренна. — Вы все думаете, что я такая эгоистка, но на самом деле мне не настолько плевать. Вздохнув и приобняв Алису одной рукой, женщина набрала номер Влада. Но и тот не отвечал — ни первый раз, ни второй. Казалось бы: ну, нет и нет. В самом деле, пусть конфликт уляжется. Пусть они все остынут, пусть наступит утро. Не хотят они с ней говорить сегодня, и это вполне справедливо. Заслужила. Всё это — опять же мозгом — Алиса прекрасно понимала. Но нутро вновь упрямо поднимало насильно опущенную голову и зудело, зудело, зудело. С ним опять не получалось ничего сделать, оно опять рвалось наружу и призывало что-то сделать, надевать воображаемые шпильки и бежать, сломя голову… Только куда бежать? Что она могла? Подавить эту тревогу стоило неимоверных, чудовищных усилий. Никто бы не смог сказать, чего это Алисе стоило — возможно, что целой подвижной конечности. Но, кажется, впервые в жизни она решила не поддаваться кипящим в ней страстям. Ложилась спать, ощущая странную и противную тошноту… …И проснулась от громкого, как сигнал тревоги, настойчивого звонка. — Алис, — шёпотом сказала Лёка, протягивая телефон, — это твоя однокурсница. Говорит, что-то очень срочное. Господи, что там срочное-то такое, — проворчала она, — в двенадцать ночи… — Какая ещё однокурсница? — спросонья спросила Алиса. — Чё ей надо? Учитывая, что никто из этих самых однокурсников её даже не навестил после аварии — тем более странно. Что, неужели решили поинтересоваться, здорова ли она настолько, чтобы прийти в универ на своих двоих в новом учебном году? Придётся их огорчить, какая досада! Точнее, зная их всех — какая радость! — Алина Веселова, — ответила домработница. — Ответь ей, она сказала, что это важно. Алиса закатила глаза. Ну, конечно. Алина — первая красавица курса с конца. У Алисы папа бизнесмен, а у Алины — дипломат. Дипломат страны, про которую никто не знает, потому что её в принципе нет на карте, как и папы. У Алисы шмотки от Дольче и Габбана, у Алины — от Диор. Ну, от того самого, который на Садоводе обитает. У Алисы шпильки 10 см, а у Алины — обязательно 11 и больше, потому что у неё не может быть чего-то меньше, чем у Алисы. Короче, Алиса без «с». Интересно даже, чем она решила похвастаться на этот раз? Специально, чтобы сравнять счёт, тоже села в инвалидное кресло — только инкрустированное поддельными стразами от Сваровски? — Приве-е-ет, Алис, — сладким голоском пропела однокурсница. — Как ты, как дела? — Ну привет, — всё ещё сонно фыркнула Меркулова. — Ты о делах позвонила спросить? В двенадцать ночи? — А раньше для тебя это было детское время. Теряешь форму? — спросила Алина с фальшивым, зубодробительно мерзким сочувствием. — Ой, прости, я понимаю, тебе же надо сейчас за здоровьем следить. Режим и всё такое. Алиса ещё раз закатила глаза. Когда бог сотворил Алину, у него, видимо, в качестве начинки оставались только банки с надписью «тупость» и «тупость запасная». — А можно ближе к делу? Ты говорила, что-то срочное. — Да, — тут же спохватилась однокурсница, — конечно. Я просто сейчас в «Соседях» нахожусь. Тихое такое местечко, семейное. А за дальним столом знаешь кто? Влад. Я так удивилась. Он же вроде по клубам больше. И с ним, кстати, эта, подруга твоя лучшая. Только я издалека не могу понять, кто именно — Лиля или Люба. У них же сейчас одинаковый цвет волос, Лиля теперь тоже выглядит, как приличный человек… Вот оно. Началось. Весь сонно-ироничный флёр слетел с Алисы в одно мгновение. — Ну, сидят и сидят, — сдавленным голосом ответила она, пытаясь сохранить хотя бы крохи самообладания перед лицом врага, — что, людям посидеть нельзя? Ты за этим так поздно позвонила? — Да нет, — безмятежно ответила Алина, и Алиса почувствовала скрытое удовольствие в её голосе. — Просто никто из вас не афишировал, что вы с Владом расстались. — Что? — Разве нет? Они же сидят и целуются. С Лилей или с Любой… Не знаю, честно, не буду врать. Подходить тоже не стану, не хочется людей тревожить. Они в таком тихом месте вряд ли хотели кого-то из однокурсников встретить. — Ты, видимо, ошиблась, — сказала Алиса слишком уж ровным голосом. — Влад не ходит по семейным кафешкам. — Алис, — ответила однокурсница со снисхождением, — ну я же не совсем слепая. Тем более рубашка эта с вензелями… кто её ещё кроме Влада может носить? Алиса похолодела. Можно было предположить, что Алина просто хотела ей насолить и выдумала всё это, чтобы задеть хотя бы на расстоянии. Но нет, она слишком тупая, не додумалась бы. И, самое главное, рубашка с вензелями — Влад сегодня был дома у Алисы именно в ней, и, значит, шанс случайной ошибки был слишком мал… Потом. Умирать она будет потом. Выяснять что-то — всё потом. Сейчас Алиса не имела права показать слабость. Даже несмотря на то, что в этот момент что-то внутри неё умерло навсегда, она не могла дать понять это чужому человеку — тем более шмаре на том конце провода, которая, должно быть, описалась в свои синтетические стринги от счастья, что ей, Алисе Меркуловой, может быть ещё хуже, чем было до этого. Нет, истерики — это привилегия для самых близких. Собрав всю себя по разбитым кускам и притворившись склеенной, Алиса поинтересовалась весьма прохладным тоном: — Слушай, а ты мне зачем звонишь? Думаешь, это какая-то сенсация? — Да ты чего, Алис, я просто переживала… — За кого? За меня? Дорогуша, за меня не надо переживать, я в курсе всего, о чём должна быть в курсе. Лучше займись своим ужином. — Ну зачем ты так? — спросила Алина обиженно. — Я же хотела, как лучше. Чтобы ты была в курсе. — Как лучше? Мы же расстались с Владом. Ты сама это сказала. Так зачем мне знать, где он сейчас и с кем, если мы не вместе? Ты просто хотела застать меня врасплох, да? Сообщить сенсацию, от которой я, наконец, окончательно откину копыта и перестану быть костью в твоём горле? Господи, — Алиса усмехнулась как можно пренебрежительнее, — Веселова, когда ж ты уже успокоишься? Я давно не хожу в универ, ни с кем из вас не общаюсь, глаза собой прекрасной не мозолю… Былая слава всё никак покоя не даёт? Короче, ешь первое, второе и компот. Приятного аппетита. И не смотри слишком активно по сторонам — косоглазие разовьётся. После этого она, не став слушать дальнейшие объяснения, затравленным взглядом попросила Лёку нажать на отбой. Удивительно, как у неё хватило сил на такую длинную и чёткую речь. Лёка поняла всё слишком хорошо. — Алис… — сказала она очень осторожно, будто боялась, что тело Алисы может рассыпаться в прах даже от громкого голоса. — Набери Лилю, — сдавленным голосом попросила Меркулова. — Лёка, пожалуйста! Набери. Сейчас же! Та, тяжело вздохнув, послушалась. Гудки прорезали тишину острыми лезвиями, и Алиса подумала, что если и Лиля не ответит, то она умрёт прямо сейчас. Но всё-таки, через несколько десятков секунд, послышался расслабленный, довольный голос. — Слушаю. — Ты где? — без предисловий спросила Алиса. Это был глупый вопрос; потому что в глубине души она уже знала, с кем именно был Влад в том проклятом кафе. — Меркулова, ты чё? Отлёт кукухи, но уже ночной? Я ж говорила, где я и с кем я. И ты меня, кстати, отрываешь от процесса. — Сильно отрывала бы, ты бы не ответила. — Ромочка просто в ванную отошёл… О, а вот и он! — В голосе Лильки послышалась такая неприкрытая и искренняя радость, что Алиса в отчаянии прикрыла глаза. Добил похабный мужской голос, звучавший откуда-то издалека: — С кем ты там болтаешь, пока меня нет? Я уже ревную! Или ты всё-таки уговорила свою сестрёнку быть третьей? — Ну уж нет, дорогой! Я буду у тебя в единственном экземпляре! Всё правильно. Лиля и в самом деле была с Романом. Не соврала. А с Владом, получается, была Люба. С ним целовалась Люба. Они были в семейном кафе — никогда Влад не ходил по, мать его, каким-то там семейным кафе. Люба, Любочка, Либе и Аморе, ну как же ты могла? Алиса в своих бесчисленных подозрениях что угодно могла предположить — и даже про Лилю у неё пару раз возникали мысли, потому что, ну, это же Лиля. Казанова в юбке. Способная переспать с любым мужиком — свободным, женатым, готовящимся к женитьбе. На «ты» с алкоголем, а там, под алкоголем, бог знает, что могло бы произойти… Но Люба. Свет, солнце, душа. Та, которая всегда умела найти нужные слова. Всегда знала, как приласкать и успокоить. Та, которая всегда была за справедливость, честь и плохо понимала жёсткий юмор… …в итоге обошлась с Алисой жёстче всех. Именно она помогала Кате и Феде рассказывать сказку про Икара. Именно она верила, что Алиса сможет ещё раз воспарить к солнцу — ну, или усердно делала вид, что верила. Господи. Она всегда, всегда чувствовала, что Влад легко сможет разменять её на другую! Это были не беспочвенные подозрения, это была самая настоящая правда. Но про Влада она хотя бы это знала, а про Любу — и подумать не могла. Со всей её, Алисиной, прозорливостью и вот этой самой чуйкой, не заметила Иуду под самым боком. Хвалилась, что видит людей насквозь, что вычисляет ложь на раз-два и истребляет её, как санитары леса истребляют ненужную падаль. Только сегодня днём, когда Влад и Люба так спешно ушли друг за другом, у неё возникло какое-то беспокойство. То, что она старалась подавить весь день. Интуиция, которая кричала «сос» и «хелп», и в отместку за то, что Алиса её заткнула, нашла выход в судьбоносном ночном звонке. Впервые в жизни Алиса Меркулова, такая вся из себя правдорубка, трусливо подумала, что, возможно, было бы лучше, чтобы этого звонка никогда не случалось. Потому что она жила в состоянии вечной агонии, подозревая Влада во всех возможных грехах, следила, звонила, писала, устраивала истерики, кричала, рыдала, умоляла, привязывала насильно… Но у неё на руках не было фактов. А теперь, когда один-единственный, самый ужасный и некрасивый факт из всех возможных лежал прямо перед ней, она не знала, что с ним делать. Совершенно искренне не знала. Внутри произошёл какой-то сбой, и все системы тревог обвалились. Всё. Самое страшное — страшнее даже, чем авария, — уже здесь. А дальше, дальше, что же дальше? Почему-то вспомнился Федя — который совсем недавно кричал ей о том, что он не хотел узнать о Маше вот так. — Лёка, — слабеющим голосом попросила Алиса, — попроси Ирину вколоть мне снотворное. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы этот день продолжался. И побледневшая Лёка без лишних слов вышла, чтобы позвать сиделку. Потому что, наверное, понимала, что на данный момент для Алисы — это наилучший исход. Всё. *** Федя, приехав домой к родителям, смог, наконец, чуть-чуть расслабиться и выдохнуть. Полежать на своём старом продавленном диване, поплевать в потолок, попялиться бездумно в телек, в котором лицо Баскова сменялось лицом Киркорова, и где-то между всем этим мракобесием ещё затесался «Дом-2». Это был какой-то эффект домино: в одночасье он лишился девушки, которую любил, и работы, к которой привык. И ещё разочаровался в дружбе с человеком, которому отдавал так много. Да, у него был выбор: он мог не уходить из «Зималетто» и не разочаровываться в Алисе. Когда-то ведь он всё равно её простит — потому что чувствует ответственность, как за младшую подопечную, и не сможет бросить даже после того, что она выкинула. Он ведь старше и мудрее. Скорее всего. И, как и в любом здоровом мужчине, что-то в нём способно долго и упорно прощать женскую вероломность. Наверное, он и на Машу уже не злился. Просто устал — от понимания, что ничего не изменится. Но ведь какие-то изменения должны были произойти! Старый уклад жизни утекал в песок сам по себе, и Федя не мог этому противиться. Но и новая жизнь пока что была какая-то непонятная. Фёдор будто завис в пустоте. Ему точно нужно начинать учиться? Ещё не поздно? Особенно в сравнении со вчерашним школьниками, у которых извилины вполне ещё шустро скрипят — не то что у него. Перед самым началом учёбы вдруг настиг неожиданный и неприятный мандраж. Да его же на смех поднимут на первом уроке анатомии. Там же латынь и всё такое. Хотя английский он ведь знает, но его-то он в школе учил, когда всё давалось гораздо проще. В конце концов, с чего вдруг он так поверил в себя и решил, что будет классным медиком? Просто потому, что так Катя сказала, а ему было приятно знать, что она считает его кем-то? В конце концов, кто он на самом деле? Раньше всё было гораздо привычнее и легче. Он существовал относительно чего-то, внутри каких-то вещей, которые окружали его высоким, непроницаемым забором. Например, внутри своей любви к Маше. Кто такой Федя? Тот самый парень, который любит Машу Тропинкину больше всех и единственный видит в ней настоящую женщину, а не легкодоступную тёлку. Вполне благородное и гордое амплуа, со смыслом. Как же он с ним сросся за эти пару лет, как же больно было его от себя отдирать! Кто Федя ещё? Курьер в «Зималетто» — должность не самая хлебная и, скажем так, далеко не самая интеллектуальная, но комфортная и стабильная. Плюс в коллективе его любят… любили. Эту часть своей личности отодрать от себя было проще — курьером можно было работать где угодно, хоть на трёх работах, хоть завтра… Ну а дальше что? Хороший друг и товарищ? Все его немногочисленные друзья и приятели уже успели жениться — только Федя всё никак мог попасть в тренд, и поэтому на общих вылазках куда-нибудь в бар или на шашлыки часто чувствовал себя странно. Общение в одиночку со счастливыми семейными парами — так себе развлечение. И дело не в нём, а в друзьях — которые теперь, с высоты своего семейного положения, жаждали начать учить его жизни, будто он какой-то неразумный подросток. Доставало, честно. Алисин старший брат? Помог бедной деточке. Кто кому ещё помог, называется. Может быть, он потенциально хороший семьянин? Почему-то все про Федю так и говорили — что он будет прекрасным мужем, отличным папой. Он и сам так считал. Но после расставания с Машей Федя впервые в жизни задумался — настолько ли в срочном порядке ему нужна девушка с пометкой «будущая жена и мать моих детей». Может быть, наоборот, не так уж и нужна? Если жизнь уже второй раз ему намекает? Что ж. Люди любят строить замки из песка — и Федины воображаемые замки сдуло ветром в один момент. Впереди лежала голая пустыня, в которой ему только предстояло найти свой вожделенный оазис. — Не валяй дурака, — строго сказала ему мама, после того, как Федя высказал ей свои сомнения по поводу учёбы. — Бояться это нормально. Справишься, в первый раз, что ли? Ты всегда у нас головастик сообразительный был. Только дурака вечно валял. Ну, вот, поздравляю. Наигрался, наконец. — Запомни, сын: не сомневаются в себе только дебилы, — добавил отец, — а мы тебя вроде бы не дебилом воспитали. — А потом добавил со скупой улыбкой: — Мы рады, что ты, наконец, повзрослел. Сидя с родными людьми на старой кухне, Фёдор впервые за долгое время улыбнулся светло и беззаботно. Ведь, в конце концов, у него есть мощный фундамент. Самая важная поддержка, которую многие не имеют. Даже если он окончательно заплутает в поисках себя, ему всегда есть, куда вернуться — хотя бы на время. И он, конечно, будет стараться, учиться, не прогуливать. Найдёт вечернюю подработку, которая не будет мешать учёбе. А, может, сразу устроится куда-нибудь на практику в больницу. Начинать же надо с малого. Его энергии на всё хватит — он же, в конце концов, молод и полон сил. И ещё в него верит Катя — её он тоже не сможет подвести, как и родителей. Почему-то это было очень важно. Просто и по-человечески. С благодарностью за всё хорошее. Свою роль относительно Кати Федя по-прежнему не обдумывал. Он просто хотел ей позвонить. Не по возвращении в Москву, а прямо сейчас, в первый день у родителей. Очень сильно хотел. Поболтать о чём-то несущественном, посмеяться, услышать голос. Настолько, что даже стало страшно — они не виделись всего день. А не увидятся ещё дольше — они же теперь не работают вместе. И даже наличие Алисы не обещает каждодневный контакт. У Феди начнётся насыщенная студенческая жизнь, у Кати — работа на Меркулова, хотя, зная Станислава, скорее, рабство. И будет всё так же, когда Катя ушла из «Зималетто» в первый раз и незаметно растворилась в пространстве… От подобной перспективы Федю аж передёрнуло. Нет. Нет! Нет! Не будет такого. «А если ты на самом деле повзрослел, — сказал внутренний голос почему-то голосом отца, — то возьми и позвони ей прямо сейчас. И засунь куда подальше мысли о своей нужности или ненужности. Будь мужиком! Ведь она сама просила тебя быть на связи даже без Алисы. И тебе, чёрт возьми, это приятно». Федя решил не усложнять — сложностей в его жизни хватало и так. Взял и позвонил, и с каждым следующим гудком всё больше понимал, насколько сильно ему хочется услышать Катино улыбчивое «привет». — Привет. — Катя, и в самом деле, улыбалась. — Как доехал? — Привет, — улыбнулся Федя в ответ. — Прекрасно доехал. Ты как? По крайней мере, хоть в чём-то — в ком-то — он был уверен. В Кате Пушкарёвой.