я тебя больше люблю, ты меня больше нет

На удивление, утро нового дня не стало для Алисы концом света. Она до дрожи боялась момента пробуждения, в котором придётся снова влачить ставшее ещё более жалким существование. Но нет. Её боль как будто заморозилась. Висела над ней огромным мечом, готовым в любую минуту рухнуть вниз и отрубить ей башку одним махом — но пока что меч оставался неподвижным. В таком зависшем состоянии она даже влезла в платье, в которое до этого не решалась влезть. Оно было очень красивым и женственным, из шёлка цвета фиолетовой фуксии, и только с одним рукавом. Вторая рука оставалась полностью обнажённой, и в этот раз Алиса не стала рассматривать свои перекошенные плечи слишком уж придирчиво. Были вещи похуже, чем перекошенные плечи. Пережить самый сложный разговор в своей жизни — или не пережить — хотелось хотя бы в красивом наряде. Алиса не была бы Алисой, если даже в самые тёмные моменты своей жизни не помнила бы об этом. Ирина аккуратно расчесала её длинные волосы — прядь к пряди. Всё было идеально настолько, насколько могло быть. Жить в постоянной диспропорции Алиса потихоньку училась. Потому что не было других вариантов. Либо учиться, либо лечь и умереть. Хотя, умереть — теперь можно. Только бы увидеть ещё раз глаза Влада. Спросить, зачем, за что он с ней так. А там — хоть трава не расти. Ляжет и больше не проснётся. Прямо в этом платье… Она думала, что когда появится Люба, ей удастся разыграть какой-нибудь ехидный мини-спектакль. Спросить, как прошла ночь, а когда верная подружка пожмёт плечами и скажет — спала дома, как и обычно, гадко усмехнуться и уточнить: насколько сладким, по шкале от одного до десяти, может быть сон с чужим женихом? Конечно, вышло совсем не так. Потому что Алиса не была суперменом, а Люба совсем не умела прятать свои эмоции. Когда они с Лилей вошли к Алисе в комнату, она ещё раз всё поняла. И всё, на что ей хватило духу, это, глядя Любе прямо в глаза, спросить: — Как ты могла? Лиля озадаченно почесала голову. — А чё происходит-то? Я что-то пропустила? Люба посмотрела на Алису таким затравленным и несчастным взглядом, что крохотная надежда, что однокурсница со своим ночным звонком всё-таки ошиблась или решила ей так тупо насолить, вмиг растворилась. Не ошиблась. Не соврала. Конечно, завистливые мразоты никогда не ошибаются — особенно в том, чем могут тебя побольнее уколоть. — Люба, как? — настойчивее спросила Алиса, чувствуя, как сжимаются челюсти. — За что? — Алис, — сглотнула побледневшая, как мел, Люба, — я не… Не за что-то. Я не хотела. — Ты не хотела, — машинально повторила Меркулова, — не хотела. И поэтому буквально вчера целовалась с моим парнем у всех на виду. Даже не подумала выбрать место поукромнее. Дома там, за закрытыми дверьми. Нет, надо было так, чтобы увидела вся Москва, и ещё кто-то из однокурсников. Просто блестяще. Она отчитывала подругу за то, что та целовалась с Владом в кафе, и за то, что их увидела Алина — как будто это была основная суть претензии. Конечно, нет. Просто за всем этим нагромождением слов и обвинений проще было замаскировать главный вопрос. — Да что такое-то?! — вытаращила глаза Лилька. — Алис, ты чё несёшь? Тебе это приснилось? — Лиля, замолчи! — рявкнула Алиса со всей силы, да так, что та рухнула на ближайшее кресло. — Не стоит, Лиль, — еле слышно выдохнула Люба, не отрывая взгляда от Меркуловой. — Алиса знает, про что говорит. — И что ты можешь мне сказать в ответ? — подъехала Алиса ближе. — Ну же, я жду! Что ты хлопаешь глазами своими невинными? Скажи, что тебя заставили. Может, Влад тебя силой взял? А ты кричала, сопротивлялась? — Нет, — Любины губы скривились и задрожали, — не силой. Не сопротивлялась. Я… я просто… не смогла больше сопротивляться. — Больше? То есть это уже давно? И сколько вы… — Алиса чуть не подавилась воздухом, — с ним? Может, ещё до аварии?! — Нет, нет! — торопливо ответила Люба. — Не до. После. Алиса отчаянно хохотнула, чувствуя, как, наконец, накатывают первые за день слёзы. — Спасибо и на этом. Какое благородство! Чем же тебя Влад так пленил? Ты же всегда мечтала о красивой любви, как в книжке. Девстенность свою берегла для того самого. — На этих словах Любу конкретно передёрнуло, и на душе стало ещё гаже. — И что, это стоило того? У подруги за спиной — это красиво? Хотя, наверное, и такие книжки есть. Не знаю, я мало читала. Я дура! — выкрикнула Алиса. — Дура. Я самая большая дура в мире! И вы эту дуру хорошо водили за нос. Долго смеялись надо мной, да?! — Да не так всё, Алис! — наконец, дала волю эмоциям Люба и бурно разревелась. — Никто не желал тебе зла. Никто не хотел делать тебе больно! — Да! Ещё скажи, что вы лежали в постели вдвоём и обсуждали, что я этого не заслуживаю. — От одной только подобной картины, промелькнувшей перед глазами, Алису затрясло крупным трясом. — И как оно? Тому хоть отдалась? Влад был с тобой нежен? Не порвал тебя в кровь? — Алис, — размазывая щёки по слезам, смиренно ответила Люба, — пожалуйста. Не вини Влада. Это я во всём виновата. Ему было очень тяжело. Ему была нужна разрядка… — И тут так удачно подвернулась ты, да?! Подарила ему писю, перевязанную бантиком! Недурно! Девственниц у Влада ещё не было. — Да, подвернулась! — тоже повысила голос Люба и затем выдала что-то совершенно невообразимое: — Я его давно люблю! С первого курса, с первого взгляда! Я даже не думала, что он когда-то на меня посмотрит. Никогда ни на что не надеялась, молчала, пряталась! — Она упала на пол и разрыдалась горько и отчаянно, уткнувшись лицом в ладони: — Я не могла сказать ему «нет»... Воображаемый меч повис над Алисой слишком низко. Из неё как будто разом выкачали весь воздух, высушили, выпотрошили — это была клиническая смерть. Несколько бесконечных минут. А потом поступил слишком сильный разряд тока, после которого Алиса начала беспорядочно кататься по всей комнате туда-сюда. Она не видела ничего и никого, не чувствовала, не дышала, только лепетала что-то бессвязное. — Давно люблю… С первого курса… Давно… — Вдруг остановилась и посмотрела на Любу страшным и пустым взглядом. — А что ты ещё любишь с первого курса? Чего ты хочешь? Она быстро покатилась к туалетному столику, на котором стояла небольшая деревянная шкатулка с драгоценностями и кистью сбила её на пол — брать какие-то вещи пальцами она всё ещё не могла. — Может быть, это? Затем — к приоткрытому шкафу, из которого виднелись вешалки с дорогими платьями и костюмами. Одно из этих платьев тоже получилось сорвать. — Или это?! Дальше — к окну, на котором лежала стопка журналов с Алисиными фотографиями: она коллекционировала те немногочисленные фотосессии, в которых когда-то принимала участие. Все эти журнала тоже полетели вниз, печально трепеща глянцевыми страницами. — Или ещё это? До фотографии отца, великого и ужасного Станислава Меркулова, висящей на стене, она при всём желании дотянуться не могла, поэтому просто ударила по этой стене рукой. — Ну и это тоже! Ведь если бы не папочка, у меня бы ничего этого не было! Жаль, что не у всех есть такие папочки! Простите же меня за это! Закончив крушить всё и вся, но не почувствовав никакого удовлетворения, она подъехала к всё так же сидящей на полу Любе и вновь посмотрела на неё сверху вниз: — Да всё забирай! — исступлённо заорала она. — Всё, всё забери! Шмотки, цацки, деньги! Любовь забери! Ноги мне мои верни, слышишь?! — Слёзы бежали крупными ручьями, и она неловко, костяшками согнутых пальцев, размазывала их по щекам: — ВЕРНИ МНЕ МОИ НОГИ! МЕНЯ МНЕ ВЕРНИ! Остальным подавись, если будешь счастлива! Вот появилось и второе действующее лицо — Влад. И побежал не к Алисе, а к Любе, которая была уже готова распластаться по полу и провалиться сквозь него от стыда и ужаса. Он прикоснулся к ней, поднял её за руки так бережно и так неравнодушно, что Алиса зажмурилась. В одном этом микродвижении любви и трепета было больше, чем в любой его попытке утешить жалкого инвалида. А потом он посмотрел на Алису — тоже затравленно, но в то же время зло. За то, что снова устроила истерику. За то, что чуть не переехала Любу на коляске в своём злостном порыве. А Любу закрыл собой. Инстинктивно, неосознанно, но защищая от стрел гнева своим телом. — Не кричи на Любу, — спокойно попросил он. — Это я виноват. Она… у неё было слишком мало опыта. Алиса не хотела верить глазам и ушам. Они оба защищали друг друга. Оборонялись от неё, как от кровожадного злодея. И, самое страшное — это была не просто интрижка. Не просто случайная связь, не мимолётный интерес и даже не способ утешиться. Это была любовь. Та самая, которую Алиса так и не смогла получить. Ей хватило доли секунды, чтобы это понять. По брошенным взглядам, по случайным касаниям. По воздуху вокруг них двоих. Поэтому — промелькнуло осознание, — в любом месте они всегда сидели поодаль друг от друга. Пазл, наконец, сложился. Она ревновала его ко всем на свете, в то время, как все на свете сошлись в одной. — А я думала, что ты так не умеешь, — глотая слёзы, сказала Алиса Владу. — Почему, Влад? Почему она, а не я? Влад лишь обречённо покачал головой. — ПОЧЕМУ, Я СПРАШИВАЮ?! — отчаянно закричала она. — Отвечай! Что в ней такого?! И тут он, наконец, сорвался. — Да всё, Алис! — заорал он в ответ. — Всё то, чего нет в тебе! Спокойствие, ласка и… — И здоровье, да?! Давно хорошего секса не было? — При чём здесь это! Ты помешалась на сексе! Да с тобой просто невозможно! Жизнь, — всплеснул он руками, — как на вулкане. Каждый день, каждую секунду! Ты ещё до аварии была невыносимой. И секс, кстати, не спасал! А после стала ещё хуже. Как будто кресло даёт тебе право травить всех вокруг! Раз мне плохо — то всем должно быть плохо. И не дай бог кому-то будет хорошо! Ты же любого изведёшь! — Зачем же, — омертвевшим голосом спросила Алиса, — ты оставался всё это время со мной? Влад рассмеялся диким, нехорошим, злобным смехом. Наконец-то он был живым по отношению к своей девушке — и эта живость выглядела так. Это всё, что он мог ей предложить. — А то ты не знаешь! Ты не в курсе, как меня били дружки твоего папаши?! Ты не в курсе, какое мне светлое будущее обрисовали на случай, если я тебя, такую бедную, брошу? — Влад склонился над креслом. — Всё ты знаешь, и тебя это устраивало. А самое главное, — его глаза заблестели, — что я на самом деле старался. Я ведь тоже был виноват в том, что ты пьяная села за руль, ты думаешь, что я этого не понимаю? Я пытался искупить свою вину, я постоянно был рядом — но тебя и это не устраивало. Чёрт, я вообще не знаю, что тебя в этой жизни может устроить, чтобы ты перестала истерить хотя бы на минуту! Слышать всё это было не то что больно — невыносимо. Если ещё пару минут назад Алиса парила в своём гневе над всем миром, то теперь она мысленно сжалась до размеров малюсенького, беззащитного комка. Только Влад мог сделать с ней такое. — Перестань, — попросила она жалобно. Но Влад не перестал. — А в Любе, — махнул он рукой, — я нашёл ту самую тихую гавань. Я слаб, да. Мне нужна была поддержка. Я трус. Думай что хочешь. Мне с ней впервые за многие месяцы стало не тошно жить. С ней легко и спокойно, и хочется, чтобы наступило завтра. И я даже рад, что всё открылось, потому что долго скрываться у нас бы всё равно не вышло. Можешь делать с этим всё, что захочешь. Твой батя может натравить на нас хоть целый город… — Влад, — тихо попросила Люба, всё ещё (всё ещё!) придерживаясь образа святоши, — перестань. Остановись. — ХВАТИТ!!! — заорала Алиса, прислоняя руки к ушам, чтобы ничего больше не слышать. — ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! — …но бояться я тоже устал. Алиса, пребывая в состоянии коматоза и не видя ничего от слёз, раскачивалась туда-сюда. Рыдания сковали горло, и звуки, которые она издавала, на выходе превращались в рваные хрипы. Меч, наконец, соскользнул вниз — острым лезвием по шее. То, что было с утра — это просто последний рывок перед небытием. Есть же такие случаи, когда больным, перед тем как они умирают, на несколько часов становится лучше. Их речь проясняется, аппетит улучшается. Они могут думать и говорить. Вот, это было оно. А теперь всё. Чего она ждала? Что Влад упадёт перед ней на колени, будет извиняться и говорить, что она не так всё поняла? А она, наслаждаясь его униженностью, устроит ему самосуд, доведёт в очередной раз до ручки, но потом, однажды, простит?.. Да. Именно этого она и ждала. …Лиля, которая всё это время сидела молча, наконец, поднялась. Её лицо было бледным, практически бесцветным — и даже бессменная ярко-вишнёвая помада как будто поблекла. Она подошла к друзьям и без единого звука, как-то очень технично и размеренно, отвесила обоим по пощёчине. Сначала Владу, потом сестре. Никто из них сильно не сопротивлялся. — Вы ещё поцелуйтесь здесь, — скривившись в презрительной гримасе, тихо сказала она. — Ромео и Джульетта. Не стыдно? — Затем встала позади трясущейся Алисы, положила руки на её перекошенные плечи и сжала их со всей силы. — Всё хорошо, Алис, они сейчас уйдут. Ирин! — крикнула она, и в дверном проёме тут же появилась испуганная сиделка. — Принеси, пожалуйста, стакан воды. Похолоднее. И капли какие-нибудь успокоительные. — Женщина кивнула и вновь скрылась. — А вы, — Лиля нахмурилась, — валите. Всё уже сказали. С тобой, — обратилась она к Любе, — дома поговорим. — Не тебе, — слабо огрызнулся Влад, — учить кого-то из нас жизни. Пожалуй, впервые в жизни взгляд Лили был настолько осмысленным, что если кто-то что-то ещё и хотел сказать, то говорить не стал. — Да что ты? — тяжёлым голосом спросила она. — У меня, может, половых партнёров было и больше, чем у любого из вас, но я никогда в жизни никому не морочила голову! Никогда не спала с парнями подруг. И не изменяла — потому что все мои отношения длились не больше трёх дней. Так у меня хотя бы есть смелость признать, что я не способна на любовь, а не ломать судьбы других людей! — Лиль... — умоляюще посмотрела на неё Люба. — Молчи, — процедила Лиля, зло смотря на сестру. — Ты молчи. Дева Мария, тоже мне! Такая вся правильная, слова не скажи! Да я, — она с силой потёрла щёки, будто надеясь изменить их форму, — теперь жалею, что у нас с тобой одно лицо на двоих. Почему я должна носить лицо предателя?! А ты, — обратилась она фурией на Влада, — обидели мальчика! Стукнули пару раз? Так надо было ещё добавить. Я бы добавила! Не был бы ссыклом — нашёл бы способ поговорить, а не гадить по углам. Господи, — схватилась она за виски, как будто голова резко заболела, — вон! Идите вон отсюда!!! Алиса продолжала подрагивать и тихо всхлипывать. Слова Лили долетали до неё как сквозь тугой слой ваты — она их слышала, но не понимала. Истерика кончилась, и наступила пустота. Влад и Люба встали и молча вышли — за руки браться не стали. Побоялись. Наверное, они поехали куда-то вместе. И вместе проведут ночь. И будут испытывать облегчение, что сбросили с себя, наконец, такой тяжёлый балласт. И даже если их будет мучить совесть, то явно не слишком сильно... Да. Влад испытывает облегчение от того, что Алисы в его жизни больше нет. И даже если его искалечат до полусмерти по папиной наводке — для него это будет радостнее и проще, чем нахождение рядом с ней. Это осознание было таким страшным, что Алиса крепко зажмурилась. Ей что-то дали выпить — хорошо бы яд, — и что-то продолжали говорить. Кажется, позвонили отцу. Навели суеты. Без разницы. Всё это теперь без разницы. Капли не помогут, снотворное не поможет, друзья не помогут. Даже папа на поможет. Никто не поможет. Никто. И сказка про возрождение Икара — всего лишь сказка. *** Впервые в жизни Андрей Жданов постигал суть бездействия. Он привык действовать хоть как-то: возможно, глупо, поспешно, наобум, без просчитывания последствий, но абсолютно точно он никогда не сидел, сложа руки. Но теперь он понятия не имел, что делать с новой Катей-президентом. То есть — с новой-новой. Новой она была тогда, три месяца — почти бесконечность — назад, когда только вернулась в «Зималетто» по просьбе отца. Но даже тогда Андрей чувствовал, что между ними всё ещё оставалась тонкая, очень тоненькая, нить, которую ничего не стоило разорвать одним лишь движением пальцев — но при очень сильном желании можно было попытаться её укрепить. Был шанс, Андрей знал это. Тогда, перед командировкой, он решил использовать этот шанс — поговорить с Катей начистоту, потому что любую ложь, любую неискренность она бы почувствовала и не простила. Он готов был поклясться чем угодно, что в тот момент, когда они сидели вдвоём в его машине, лёд тронулся. Катя, хоть внешне и не сдала позиций, где-то глубоко внутри оттаяла. Хотя бы рассмотрела возможность того, что он её на самом деле любит. И, уезжая на целых три месяца, он думал, что нить стала крепче. Что после его возвращения они... что-то смогут. О, чего ему стоило это чёртово лето! Из огня да в полымя: он мучился, травился ядом неизвестности. Где она, с кем она? О чём думает, с кем делится личным? Кто ей этот Меркулов? Какое влияние имеет на неё, пока все остальные — отец, Малиновский, Кира, он сам — дружно самоустранились, оставив всё на неё одну? Ведь в её нежном девичьем возрасте так легко поддаться влиянию какого-то сомнительного авторитета. Андрей знал, о чём говорит — не так давно он сам был тем самым сомнительным авторитетом. А возраст... Что возраст? В некоторых случаях он даже в плюс — авторитет больше. Плюс эта история с его дочерью... Слишком много вопросов, слишком много завязок. Совместные фото в журнале выбили из равновесия. Ударили под дых. Катя на них была такая... другая. Повзрослевшая. Новая-новая. А Станислав рядом с ней презентовал себя как самого подходящего спутника — смотрите, это со мной она такая. Не дотянетесь. Сказать, что Андрей тогда пришёл в ярость — ничего не сказать. Было решено: Наденька Ткачук, с которой он познакомился в Киеве, едет с ним в Москву, на показ. Не позже, сейчас. Конечно, это спонтанное намерение тут же потонуло под кучей логических нагромождений: новый ценный партнёр, нужно показывать товар лицом, нужно налаживать связи... И т.д. и т.п. Ну, а то, что красивая молодая девушка — так сложилось. Не всем же деловым партнёрам быть престарелыми мачо, отчаянно пытающимися запрыгнуть в последний вагон... Как некоторые! Не помогла Надя. Это было то самое злостное «наобум», и оно окончательно убило в Кате то, что могло прорасти в ней робкими ростками за эти три месяца. Как же он клял себя! Зачем, зачем сорвался! Всё как всегда. Как оголтелая белка в бесконечном колесе самоистязания. Катя Пушкарёва стала ещё новее. Подарила ему последнюю ночь и исчезла, растворилась. Сама так решила. Силой одной лишь воли, потому что он видел, чувствовал, что притяжение было! Она всё ещё не могла ему, Андрею, сопротивляться — на уровне тела, кожи, инстинктов. И, тем не менее, всё это она с решительностью камикадзе отринула. Включила бизнес-леди на полную катушку. Сказала, что скоро оставит пост президента и уйдёт работать к этому чёртовому Меркулову — и ни один мускул на её лице не дрогнул. Уйдёт от него, от Андрея Жданова, в очередной раз, и теперь уже навсегда. Самое обидное: теперь, когда они встречались в коридорах «Зималетто», в конференц-зале, ещё где-то, Катя не отводила взгляд, не мялась, не старалась скрыть никаких тревог. Казалось, ничто внутри неё не трепещет — в самом деле, собралась и всё забыла. Разве это возможно? Разве так бывает? После того, ЧТО они пережили вместе? Просто взять и вырвать всё это из сердца? Нет, Катя, конечно, сильная, и много всего умеет — но она же не долбаный супермен. Может, всё-таки кто-то ей в этом помог? Кто-то, кто всегда рядом с ней — конечно, как всегда, не он. Сначала этот Зорькин, потом — Меркулов, каким-то боком ещё Фёдор затесался… О чём они говорили этим летом? Сколько раз ездили к меркуловской дочке? Может быть, Фёдор там с кем-то познакомился — раз с Машей они расстались? Ну, и Катя заодно… Не могла же она уйти к этому Станиславу просто так! Что ей, в «Зималетто» плохо, что ли?! Чёрт!!! Все эти хаотичные и болезненные мысли, разрывающие череп изнутри, допекли. До такой степени, что в один прекрасный день Жданов, чувствуя себя натуральным сталкером, оказался в Катином кабинете. Да, специально выслеживал. Специально выжидал момент, когда Катя покинет свою обитель, и Маши Тропинкиной тоже не окажется поблизости. В целом, это оказалось не так уж и сложно — Катю постоянно кто-то дёргал туда-сюда по совершенно разным поводам, ну а Маша была вовсе не прочь в пятый раз за день оккупировать туалет вместе с остальным Женсоветом. — Мда, — мрачно усмехнулся он, оглядываясь, — как же низко я пал. Хотя, куда уж ниже, Жданов! Времени было в обрез, поэтому он направился к самому ценному объекту — Катиной сумке, стоящей на рабочем столе. Наденька Ткачук — спасибо ей! — недавно поделилась с ним: все самые дорогие сердцу вещи женщина хранит в своей сумочке… И не прогадала! Ай да Надя! Ай да спасибо! Толстая тетрадь, оказавшаяся Катиным дневником, лежала не слишком глубоко. Значит, что-то она в нём совсем недавно писала… И он, наконец, сможет узнать, о чём она думает! Что это за непостижимая, новая-новая Катя Пушкарёва, которую он никак не может угадать и догнать. Воровато оглянувшись и прижимая свою золотую находку к груди, Андрей поставил сумку на место и быстренько ретировался. Только оказавшись в их с Малиновским кабинете, смог относительно расслабиться. Ромы не было. Опять ускакал по цветочкам, по бабо́чкам — и слава богу. Его только тут и не хватало… Плеснув в стакан виски — всё-таки хоть какой-то компаньон был нужен, — Жданов быстро пролистнул тетрадь и разочарованно выдохнул. Не так уж и много там было написано. Первая запись была сделана в середине лета. А что было до? Вела ли она дневник раньше?.. Ладно, будет читать то, что есть… Алиса, Алиса, снова Алиса… Что-то про Федю, про то, что он классный друг. Конечно, мужчины-друзья — это кредо по жизни, чёрт! Если что-то было про Андрея, то достаточно скупо и в прошедшем времени — любила, забыла, отпустила. Но, значит, всё-таки любила! Значит, та маленькая, беззащитная Катя с косичками где-то в ней всё ещё жила! Ах, знать бы, знать бы, что она писала раньше! Всё на свете Андрей бы отдал, чтобы прочитать мысли старой Кати — а не эти заметки юного исследователя особенностей поведения инвалидов. Кажется, моя любовь постепенно теряет свои очертания. Я так надеюсь, что это не иллюзия. Чёрт! Ну почему? Почему она так хотела его забыть?! Утешало одно: никаких свидетельств особо близкой связи со Станиславом Андрей тоже не нашёл. Если Катя писала про Меркулова, то с достаточно почтительной и отстранённой интонацией. Где-то проскальзывало восхищение, где-то — непонимание и осуждение, но… О любовниках так не пишут. Со страхом Андрей приближался к моменту показа и их последней ночи… Пальцы дрожали. От любви не осталось ничего. Сегодня я это поняла. Я бы могла столько всего написать, но… в моменты опустошения не остаётся слов. Эта ночь была нужна, как финальная точка. Как последняя точка над последним нашим i. Андрей сказал, что я не умею любить. А я думаю, что умею — но до определённого предела. Моя любовь не всепоглощающая, не побеждающая ложь, страх, предрассудки и прочее зло. Однажды обманувшись — будешь обманываться всегда, даже если тебе говорят правду. Я не могу так. Не могу прыгнуть в бездну, зная, что снова могу разбиться. Что меня не подхватят. Так что да, я не способна на любовь — если под ней подразумевается нацепить безмятежную улыбку и сделать вид, что всё забыла. Может, это слишком прагматичный подход к жизни. Ведь в любви не может быть никакого расчёта, никаких условий и ожиданий — так нас учили. Но я так не могу!!! Не умею! Не переделать меня. Я не готова к боли, и к ожиданию боли тоже не готова. Моя любовь хочет чистого обращения с ней. Не знаю, встречу ли я такую когда-то. Бывает ли такая. Может, и нет. К одиночеству я готова — оно и так всегда было со мной. Его я не боюсь. Прощай, Андрей Жданов. Ты был для меня хорошим уроком — но даже самый долгий и тяжёлый урок однажды заканчивается. И не ищи встреч, как и я не буду их искать. Последние строчки были написаны как будто лично для него. Андрей тщательно проморгался. В глаза как будто насыпали горячего песка. Отложил дневник. Что-то там было дальше — но он больше не собирался это читать. Хватит. Осушил стакан виски до самого дна и отшвырнул его к стене. Закашлялся, прослезился. И взвыл, как самый настоящий волк— тихо и протяжно. Господи. Лучше бы он этого не читал. Возможно, тогда у него оставалась хотя бы капля надежды.