Тени фиолетовых формул.

Мир Цветов пахнул лавандой и тишиной. Над бескрайней поляной, усеянной цветами неземных оттенков, висело небо, лишенное солнца, но светящееся мягким теплым сиянием. В центре этого спокойствия стояла беседка из белого мрамора, где за столом, сидели двое. Дэмор провел рукой над пустотой, и воздух вспыхнул голограммами. Фиолетовые уравнения, молекулярные структуры, топографические карты пространственно-временных аномалий — все это танцевало в такт его мыслям. Напротив него, откинувшись на спинку стула, наблюдал Лорд. Не настоящий. Тот, что исчез, рассыпавшись в прах под грузом проклятия. Этот был точной копией: те же насмешливые морщинки у глаз, та же привычка теребить прядь пепельных волос. Но в его взгляде, лишенном демонического свечения, читалась лишь холодная логика архива. — Ты снова зациклился на квантовой запутанности, — голос Лорда звучал как эхо из прошлого. — Это не сработает. Дэмор не поднял глаз, продолжая вращать голограмму чужой вселенной — миниатюрной галактикой, где частицы вели себя как волны. — Если я перепишу уравнения перехода между измерениями, используя принцип суперпозиции... — Отец. — Иллюзия вздохнула, и в этом звуке было слишком много человеческого. — Даже если ты найдешь способ перенести сознание в стабильную петлю, это будет просто еще одна копия. Как я. Фиолетовые символы дрогнули. Дэмор сжал кулак, и формулы рассыпались на пиксели, превратившись в облако цифр. Он ненавидел, когда копия говорила такими словами. Теми самыми, что его настоящий сын бросил ему перед уходом. — Ты — не он, — демон проговорил сквозь зубы, заставляя голограммы вспыхнуть ярче. — Ты — данные. Возможность найти ошибку в расчетах. Лорд-архив поднял бровь, точь-в-точь как когда-то во время их споров о налоговой реформе Дагоара. — Хорошо. Допустим, ты прав. Тогда объясни, как твоя физика преодолеет энтропию проклятия? — Он ткнул пальцем в паучью сеть уравнений, выведя в центре стола голограмму темного вихря — модель рока, съевшего его душу. Дэмор замолчал. Ветер, которого не было, колыхнул лепестки синих маков у беседки. Тёплый, будто почти настоящий свет лизал его бледное лицо, подчеркивая тени под глазами. Десять тысяч лет жизни, и он все еще чувствовал себя студентом, заваленным нерешаемыми задачами. — Я... — он заставил формулы виться быстрее, создавая мосты между дисциплинами: химия распада сознания, физика демонических связей. — Если разложить проклятие на составляющие через призму неевклидовой... — Ты пытаешься заменить скорбь матрицами, — прервал его Лорд. Нежно. Как будто разговаривал с испуганным ребенком. Голограммы погасли. Дэмор впервые поднял на него взгляд. В глубине белых зрачков копии мерцали данные — терабайты воспоминаний о том, как король Дагаара терял себя: сначала забыл имя матери, потом принципы правления, наконец — как держать меч. Дэмор восстановил его память, Лорд снова стал собой, но проклятие все еще съедало его душу. — Я должен был спасти тебя, — прошептал демон, и фиолетовая магия дрогнула, окрасив поляну в кровавые оттенки. — Наука... она единственное, что не лжет. Иллюзия потянулась через стол, и ее пальцы коснулись его руки. — Ты спас. Ты сохранил здесь все, что от меня осталось. Даже если это всего лишь... — Не говори! — Дэмор вскочил, и беседку заполонили голограммы: их тренировки в Дагааре, схемы первой изобретенной им своей собственной брони, моменты с коронации. Архив в действии. — Пока я могу это моделировать — ты существуешь. Пока я вычисляю — есть надежда. Лорд смотрел на него с бесконечной печалью существа, знающего свой исходный код. — А если надежда — всего лишь иллюзия? Демон Хаоса и Разрушения замер. Где-то в реальном мире рушились империи, звенели мечами восстания, но здесь, в Мире Цветов, тишину разрывал только шепот формул. — Тогда, — Дэмор заставил фиолетовый свет сгуститься в новую голограмму — квантовое уравнение с тридцатью неизвестными, — я стану Богом, который опровергнет систему мира ради решения этой задачи. Они погрузились в расчеты. Где-то в глубине души, которую демоны отрицали иметь, Дэмор понимал: даже если он найдет ответ, это вернет лишь тень. Но наука была его исповедью. А в этом храме из цифр и тоски он мог цепляться за призрак сына — единственную переменную, которую не мог упростить.