Часть 2

Погружение в тишину.

Артём и Ли пулей ринулись домой. Его охватил дикий, животный страх — сердце колотилось так, будто рвалось наружу, а в горле стоял ком. Он не знал, что делать, но понимал: слуха больше нет. Тишина, густая и беспощадная, обволакивала его, будто ватой. Даже собственное дыхание он чувствовал лишь вибрацией в груди. «Смогу ли я слышать снова?» — пронеслось в голове, но ответа не было. Дома их встретила мать Артёма. Женщина, обычно сдержанная, металась по коридору, её пальцы судорожно сжимали край фартука. Ли заговорила первая, слова лились потоком, но Артём ловил только обрывки: губы матери подрагивали, брови сведены в жесткую складку. Он стоял, как приговорённый, глотая пыльный воздух, пропитанный запахом лаванды из прихожей. Ждать их решения было невыносимо — будто кто-то медленно выкручивал гайки у него в висках. Мать внезапно рванула в комнату. Слышался грохот ящиков, звон посуды, а через пару минут она швырнула на стол потрёпанный рюкзак. Взяла листок бумаги, дрожащей рукой вывела: «Эвакуация. Всех собирают на станции метро. Дышать только через фильтры. Немедленно». Буквы плясали, как испуганные муравьи. Артём кивнул, сжав зубы. Собирал вещи механически: трясущимися пальцами запихнул в рюкзак аптечку, фонарик, фотографию отца. Мать сунула ему марлевую повязку — ткань пахла уксусом и химической горечью. Ли уже ждала у двери, лицо скрыто под шарфом, глаза — два расширенных чёрных круга. Он обернулся. Солнечный луч пробивался через занавеску, играя на столе с недопитым чаем в папиной кружке. Диван, где они когда-то смеялись над старыми фильмами. Стены, хранившие шёпот тысяч «спокойной ночи». «Прощай», — прошептал он, но даже собственный голос не издал ни звука. На улице ветер нёс едкую серую пыль, смешанную с запахом гари. Где-то вдали выли сирены, а над крышами висело солнце — мутное, будто затянутое пеплом. Артём потянул шарф выше, чувствуя, как споры липнут к ткани, словно живые песчинки. Они побежали, и каждый шаг отдавался в его теле глухим ударом. Метро ждало. В груди парня всё болело, и в глубине души он понимал, что привычный мир остался позади. Парень резко вскинул на спину потрёпанный рюкзак и выскочил из дома. Мать ждала их на пороге, прислонившись к косяку. По её лицу текли слёзы, но губы были сжаты в тонкую ниточку — держалась, как могла. Улицы города напоминали ад. Люди метались, спотыкаясь о брошенные чемоданы, кричали что-то невнятное. Артём замер, заметив в толпе парня лет двадцати. Тот шатался, как пьяный, изо рта стекала слизь цвета ржавчины, а на шее пульсировали багровые узлы, похожие на спутанные корни. «Заражённый», — мелькнуло в голове, и сердце ёкнуло. Помочь ему было нельзя — только бежать. Через двадцать минут они уже стояли у входа в метро. Всходы оцепили колючей проволокой, за которой маячили военные в респираторах. Автоматы, резкие жесты, сканеры в руках — проверяли всех. Когда подошла их очередь, Артём задержал дыхание. Луч прибора брызнул в глаза, замигал зелёным. «Чист». — Следующий этап! — рявкнул солдат, указывая на палатку. Их заставили снять одежду, облили ледяным раствором с запахом хлорки и выдали серые комбинезоны. Артём дрожал, зубы стучали. «Только бы не заражён...» — мысль билась, как птица в клетке. Мать не выдержала в палатке. Рыдания вырвались наружу — хриплые, надрывные. Артём схватил её за плечи, но она сунула ему смятый листок: «Город решено уничтожить. Ковровая бомбардировка. Через 12 часов...» В глазах потемнело. Отец. Он же должен был вернуться через четыре дня. Где он теперь? В зоне заражения? Или уже мёртв — то ли от вируса, то ли от пули? Артём полез в рюкзак. Пальцы нащупали холодную рукоять — складной нож с гравировкой «14 лет. Помни». Слезы капнули на клинок, оставив мутные дорожки.